Преследование

Я открываю ноутбук, делая вид, что погружен в финансовые отчеты, но на самом деле я слежу за каждым ее микродвижением. Мой локоть «случайно» упирается в ее колено, а плечо плотно прижимается к ее предплечью. Я чувствую, как она замирает, как ее дыхание становится поверхностным и рваным. Под тонкой тканью ее домашнего платья скрывается то самое тело, которое вчера содрогалось под моими пальцами. Я представляю, как ее клитор сейчас пульсирует от ужаса, как влага снова начинает скапливаться между ее ног, марая ее безупречный образ «идеальной няни».

— Посмотри, Роза, у принцессы золотое платье, — лепечет Амалия, тыча пальчиком в книжку.

— Да, милая... очень красивое... — Роза едва дышит, она задыхается, пытаясь поддерживать милую беседу с ребенком, пока я намеренно веду локтем выше по ее бедру, сминая ткань юбки.

Я наблюдаю в зеркальном отражении экрана, как она краснеет до корней волос. Ее соски, ставшие твердыми то ли от холода кондиционера, то ли от дикого внутреннего напряжения, отчетливо проступают через лифчик. Она обсуждает замки и балы, ее голос звучит неестественно высоко, а я в это время чувствую, как мой член тяжелеет, реагируя на эту пытку близостью. Я — первобытный хищник, который занял свою территорию, и она знает: одно неверное движение, и я сорву с нее эту маску невинности прямо на глазах у дочери, напомнив ей, кто вчера скулил в моей ладони.

И все же сейчас Амалия вертится на коленях у Розы, ее маленькие ладошки хлопают по глянцевым страницам книги, заполняя комнату звуками беззаботного детства, которые кажутся мне извращенным шумом на фоне той симфонии греха, что звучит в моей голове. Роза сидит неестественно прямо, ее позвоночник натянут, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Я кожей чувствую, как ее бросает то в жар, то в холод, когда мое бедро, обтянутое дорогой шерстью брюк, плотно прижимается к ее ноге. Под этой тонкой кожей и хлопком формы скрывается плоть, которая вчера в «Кристалле» была готова плавиться от одного моего взгляда.

— Папа, а какая принцесса твоя любимая? — Амалия поднимает на меня свои чистые, доверчивые глаза, заставляя меня на мгновение вынырнуть из омута похоти и власти.

Я медленно, с нарочитой ленивостью, закрываю крышку ноутбука. Металл корпуса холодит пальцы, напоминая о стали ствола, который я чистил перед выездом. Я откидываюсь на спинку дивана и, будто в глубоком раздумье, перекидываю руку через спинку, прямо за головой Розы. Мои пальцы едва касаются ее волос — я чувствую запах ее шампуня, смешанный с тонким, едва уловимым ароматом ее пота, вызванного страхом. Она вздрагивает, ее дыхание превращается в рваный свист, а плечи опускаются еще ниже, будто она пытается вжаться в диван и исчезнуть.

— Моя любимая принцесса? — я делаю паузу, наслаждаясь тем, как бешено пульсирует жилка на ее шее. — Знаешь, Амалия, в сказках принцессы часто кажутся очень хрупкими и невинными. Они живут в высоких башнях и поют птицам. Но на самом деле, самые интересные из них — те, у кого есть секреты. Те, кто ночью убегает из замка, чтобы делать то, о чем днем они боятся даже помыслить.

Роза издает тихий, едва слышный звук, похожий на подавленный всхлип. Она понимает каждое мое слово. Она знает, что я не о сказках. Я вижу, как под ее одеждой соски встают колом, пробивая ткань, реагируя на мой голос так, как если бы я уже касался ее языка. Мой член, зажатый тесными брюками, пульсирует, наливаясь тяжестью; я чувствую, как его головка упирается в ткань, требуя свободы, требуя того же тепла, что я ощущал вчера через ее ладонь.

— Но они ведь хорошие, папа? — Амалия надувает губки, искренне переживая за моральный облик сказочных героинь.

— Хорошие? — я усмехаюсь, и в этой ухмылке больше хищного оскала, чем родительской ласки. — Они просто очень хорошо умеют притворяться. Они надевают маску благодетели, чтобы скрыть свою истинную натуру. Но в конце концов, всегда появляется кто-то, кто срывает эту маску и показывает их истинное лицо. И тогда им приходится платить за свою ложь. Дорого платить.

Я вижу, как по лицу Розы скатывается одинокая капля пота. Она дрожит так сильно, что Амалия на ее руках начинает покачиваться. Внутри нее сейчас бушует шторм — страх разоблачения смешивается с тем самым позорным возбуждением, которое я вчера выбил из нее в борделе. Я знаю, что между ее ног сейчас настоящий пожар, что ее клитор раздулся и молит о трении, о той самой боли, которую я ей обещаю каждым своим словом.

Я медленно опускаю руку на спину дочери, поправляя ей ворот кофты, и, миновав ее спину, тяжело касаюсь бедра Розы. Я сжимаю пальцы, чувствуя мягкость ее плоти и жар, исходящий от нее. Она замирает, боясь даже моргнуть. Я чувствую, как она вся обратилась в слух, как она ждет, что я сделаю дальше. Мои пальцы впиваются в ее кожу, и я намеренно веду ими выше, к самому краю ее целомудренной юбки.

И в этот момент тишину детской прорезает резкий, металлический звон кухонного таймера, доносящийся из коридора.

Роза подрывается с места так резко, будто ее ударило током. Амалия едва успевает соскользнуть на пол, удивленно хлопая глазами.

— Пришло... пришло время обедать! — выпаливает Роза, не глядя на меня. Ее голос сорван, в нем слышится истерика, которую она едва сдерживает. — Амалия, пойдем, нужно помыть ручки. Мы... мы уже уходим.

Она хватает девочку за руку и почти бегом направляется к двери, ни разу не обернувшись. Я провожаю ее взглядом, чувствуя,