Преследование

Преследование

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ И ТРИГГЕРЫ

Серия «Твоя темная сторона» представляет собой цикл из 4 темных эротических новелл о разных героях.

Одержимость — история Катерины и Демитрия

Одержимость 2— продолжение истории Катерины и Демитрия

Преследование — история Розы и Дерила

Присвоение — история Алисии и Рóмана

Это третья книга серии. Историю Катерины и Демитрия («Одержимость» и «Одержимость 2») можно прочитать отдельно на Литрес.

!В отличие от полноразмерных романов, фокус повествования здесь смещен с сюжета на эротическую составляющую, разворачивающуюся в рамках определенной локации!

Пожалуйста, ознакомьтесь со списком триггеров и особенностей произведения перед прочтением:

- Разница в возрасте:ей 18, ему 33.

- Героиня-девственница.

- Динамика персонажей:она — няня его дочери и танцовщица в борделе; он — бандит и отец-одиночка.

- Скрытая личность.

- Измены — НЕ главный герой

- Использование секс-игрушек.

- Тяжелый контент:присутствуют описания физического и психологического насилия, жестоких пыток, а также проявления болезненной, деструктивной одержимости.

- Сексуальный контекст:сцены содержат сомнительное согласие, элементы принуждения и откровенной «грязной» страсти.

Повествование отличается крайней откровенностью и может вызвать дискомфорт. Если подобная тематика для вас неприемлема, автор настоятельно рекомендует воздержаться от чтения.

Все сцены и формулировки адаптированы в строгом соответствии с требованиями действующего законодательства РФ.

Строго 18+

Глава 1. Роза

Ночник в виде маленькой луны отбрасывает мягкий желтоватый свет на бледное личико Амалии. Я замираю, боясь нарушить эту хрупкую тишину, которая кажется единственным островком чистоты в моей исковерканной жизни. Я наклоняюсь и едва касаюсь губами ее прохладного лба, вдыхая запах детского шампуня и присыпки — запах невинности, которую я сама потеряла так давно, что уже не помню вкуса этого воздуха.

— Спи, крошка, — шепчу я, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается.

Я аккуратно вытягиваю из-под края одеяла тяжелую книгу со сказками. Мои пальцы скользят по глянцевой обложке, где нарисованы принцы и замки. Горькая ирония: я живу в замке, но мой принц — это чудовище, которое не собирается превращаться в человека, а сказки, которые я читаю Амалии — лишь способ заглушить звон тех цепей, которыми я добровольно приковала себя к этому месту. Я выхожу из детской, стараясь, чтобы дверь не скрипнула, и оказываюсь в просторном, пугающе тихом особняке Дерила.

Здесь все дышит его тяжелой, подавляющей энергией. Стены, обитые темными панелями, высокие потолки, скрытые в тени, и этот стерильный порядок, который кажется декорацией к триллеру. Я спускаюсь в гостиную, где на мягком ковре разбросаны кубики и куклы. Мои движения методичны, почти механичны — я начинаю собирать игрушки, наклоняясь и складывая их в плетеную корзину. Каждый наклон заставляет мою короткую юбку няни задираться, обнажая бедра, и я кожей чувствую, как этот дом наблюдает за мной тысячами невидимых глаз.

У меня есть секрет. Он пульсирует под моей кожей, как нарыв, который вот-вот лопнет. Днем я — тихая Роза, сирота, чье прошлое стерто в пыль приютами и казенными стенами. Я — идеальная декорация для детской комнаты, тень, которая не издает лишних звуков. Но когда солнце падает за горизонт, и Амалия засыпает, я превращаюсь в товар. В «Розу» из другого мира, где воздух пропитан дорогим табаком, потом и жадностью мужчин, готовых отдать целое состояние за иллюзию моей чистоты.

Я собираю игрушки, и перед глазами встают цифры. Мне нужны деньги. Не просто на еду или одежду. Мне нужен билет в другую реальность. Я мечтаю поступить в университет, стать полицейским — надеть форму, которая будет означать закон и защиту, а не подчинение и позор. Я хочу сама стать той силой, которая когда-то не пришла ко мне на помощь. Но обучение стоит дорого, а свобода от долгов, в которые меня втянули обстоятельства моего сиротства, стоит еще дороже.

Мое сердце непроизвольно сжимается от внезапного приступа страха и возбуждения, когда я думаю о том, что будет, если Дерил узнает. Если этот первобытный хищник поймет, что его «идеальная няня» по ночам выставляет свою девственность как главный лот на аукционе порока. Я чувствую, как влага начинает проступать между моих ног, марая тонкое хлопковое белье — это не похоть, это нервный срыв моей плоти, которая знает, что она ходит по краю бритвы.

Я поднимаю последнюю куклу — у нее стеклянные, пустые глаза, в точности как у меня, когда я смотрю в зеркало. Я сирота, у которой нет права на слабость. Каждая копейка, заработанная под неоновыми огнями и липкими взглядами, приближает меня к моменту, когда я смогу захлопнуть дверь этого ада и никогда не оглядываться. Я не просто няня, я — партизан на вражеской территории, торгующий собой, чтобы купить право больше никогда не принадлежать никому. Но здесь, в тишине гостиной Дерила, мой секрет кажется особенно тяжелым, словно сам воздух пропитан осознанием того, что моя девственность — это бомба с часовым механизмом, и детонатор находится в руках человека, который сейчас, возможно, наблюдает за мной из темноты кабинета.

Я иду в гардеробную, прижимая к груди стопку свежевыстиранных вещей Амалии. Ткань пахнет лавандовым кондиционером — чистый, невинный аромат, который кажется чужеродным на моих руках, привыкших скрывать запах элитного парфюма и чужого вожделения. Я здесь уже год. Триста шестьдесят пять дней я балансирую на грани, пытаясь быть идеальной тенью в этом огромном, холодном склепе, который Дерил называет своим домом. Я стараюсь до предела загрузить себя делами, касающимися малышки: я досконально изучаю таблицы калорий для ее питания, слежу за малейшими изменениями в ее воспитании, подбираю развивающие игры и часами провожу на кухне, следя за тем, чтобы ее еда была безупречной. Я сама стираю ее платьица, сама глажу их, вдыхая пар и чувствуя, как под кожей пульсирует усталость.

Я буквально заменяю ей мать, которой у нее никогда не было. Я не знаю, что стало с той женщиной, которая произвела ее на свет — исчезла ли она в погоне за новой жизнью или Дерил стер ее в порошок, как делает со всем, что встает на его пути. Я не хочу этого знать. Точно так же, как я не хочу занимать ее место. Быть «мамой» для Амалии — это счастье, но быть «женщиной» для этого дома — это смертный приговор. Я очень люблю эту девочку, я привязалась к ней так сильно, что порой это пугает. В приюте нас учили не привязываться, говорили, что любовь — это брешь в броне, через которую тебя добьют. Я стараюсь провести здесь четкую, жирную черту. Я — персонал. Я — функция. Я — никто.

Тем более что Дерил — этот мужчина, одно присутствие которого заставляет воздух в легких превращаться в битое стекло — он ненавидит меня. Я чувствую его ненависть каждой клеткой своего тела, когда он проходит мимо, не удостаивая меня даже взглядом. Я понятия не имею, почему он выбрал именно меня, почему терпит мое присутствие в своем доме, но я боюсь его до паралича в мышцах. Его власть абсолютна, его сила подавляет, а угроза, исходящая от него, ощущается почти физически, как низкочастотный гул. Он жестокий, холодный, замкнутый хищник, который заперся в своей золотой клетке и ждет, когда добыча сама упадет к его ногам.

Я вхожу в гардеробную, и тишина здесь кажется особенно тяжелой. Я начинаю раскладывать вещи по полкам, мои пальцы дрожат. Каждый раз, когда я думаю об Дериле, мой клитор непроизвольно сжимается от дикой смеси ужаса и того темного, запретного возбуждения, которое я привыкла продавать по ночам. Это неправильно. Это грязно. Я стараюсь избегать его любой ценой, забиваюсь в углы, когда слышу его тяжелые шаги, прячусь в детской, лишь бы не столкнуться с его ледяным взором, который, кажется, видит меня насквозь — видит ту «Розу», что стоит на подиуме в кружевном белье.

Я знаю, что нахожусь в капкане. Его дом — это ловушка, где каждый предмет мебели напоминает о его превосходстве. Я разглаживаю складки на крошечной юбке Амалии, и мое дыхание становится рваным. Если он узнает, на что я трачу свои ночи, он не просто уволит меня. Он уничтожит ту маленькую надежду на университет и полицейский значок, которую я так бережно храню. Он превратит мою жизнь в филиал ада, где я буду молить о смерти. Я стараюсь быть незаметной, стараюсь не дышать в его присутствии, но где-то в глубине души я понимаю: хищник уже учуял запах крови, и мое бегство — лишь часть его затянувшейся игры. Я прижимаю очередную кофточку к лицу, пытаясь заглушить пульсацию в паху, вызванную страхом перед мужчиной, чье имя я боюсь произносить вслух даже в своих мыслях.

Я подготавливаю все для завтрашнего дня, методично раскладывая вещи Амалии и проверяя расписание занятий, чувствуя, как внутри нарастает привычный зуд тревоги. Я уже собираюсь уходить — этот дом душит меня своей стерильностью, своим безмолвным осуждением. В одной из многочисленных ванных комнат, где мрамор холоднее льда, я быстро переодеваюсь, скидывая домашнюю униформу няни. Мои пальцы дрожат, когда я натягиваю на себя собственную одежду — простую, неброскую, скрывающую изгибы тела, которое через пару часов будет выставлено на торги под неоновым светом. В прихожей я натягиваю поношенную временем куртку, ее ткань кажется тонкой защитой от мира. В этом году весна выдалась аномально холодной, пронизывающей до костей, такой же ледяной и беспощадной, как сам Дерил.

Я спускаюсь на первый этаж, стараясь ступать бесшумно, чтобы сообщить охране о конце моей смены. Мои мысли уже там, в «Кристалле», где я стану Розой, где мой клитор будет пульсировать не от страха, а от осознания цены, которую за меня заплатят. Я тороплюсь, хочу поскорее покинуть этот склеп, когда на последнем пролете лестницы мои ноги предательски заплетаются. Я теряю равновесие, вскрикиваю, и время замедляется. Я падаю вперед, выставив руки, но вместо холодного пола врезаюсь во что-то твердое, монолитное, обтянутое дорогой шерстью брюк.

Мое лицо впечатывается прямо в его пах.

Я замираю, боясь вздохнуть. Запах Дерила — смесь горького табака, серой амбры и животной силы — заполняет мои легкие. Его член, скрытый за тканью, ощущается пугающе твердым и массивным прямо у моего носа. Охраны нет. Тишина в холле кажется оглушительной. Должно быть, он вернулся раньше и распустил всех, и по тому, как тяжело и рвано он дышит, я понимаю: он в ярости. У него проблемы в бизнесе, и я — единственная мишень, на которой он может сорвать злость.

— Какая... трогательная поза, Роза, — его голос звучит как хриплый ровный гул, вибрирующий в моей голове.

Он не дает мне отстраниться. Его огромная рука, холодная и тяжелая, мертвой хваткой вцепляется в мой затылок, фиксируя мою голову. Он с силой прижимает мое лицо к своим брюкам, заставляя меня вдыхать запах его тела, чувствовать жар, исходящий от его паха. Я начинаю задыхаться — не только от нехватки воздуха, но и от дикого, парализующего смущения. Мои губы касаются грубой ткани прямо там, где пульсирует его плоть.

— Посмотри на себя, — рычит он, и я чувствую, как его пальцы до боли впиваются в мою кожу. — Ты бестолковая, неуклюжая девка. Чему ты можешь научить мою дочь? Как правильно спотыкаться? Или ты просто решила, что твои обязанности няни включают в себя падение на колени перед первым же стоящим членом?

— Я... я просто споткнулась, господин Дерил... — пытаюсь оправдаться я, но мой голос звучит как жалкий писк. Мой язык едва шевелится, зажатый между его бедрами.

— Заткнись! — он давит еще сильнее, и я чувствую, как его возбуждение нарастает от моего унижения. — Твои оправдания меня не интересуют. Ты выглядишь так, будто это твое привычное состояние — стоять внизу, ожидая, когда тебе позволят обслужить хозяина. Ты воняешь дешевизной и скрытым пороком, Роза. Ты просто маленькая, грязная шлюха, которая случайно забрела в детскую.

Его слова бьют наотмашь. Он издевается, он намеренно унижает меня, используя самые грязные эпитеты, чтобы растоптать остатки моего достоинства. Я знаю, что для него это лишь способ сбросить напряжение, он не может знать правду. Он не знает о борделе, о торгах, о том, что через час мужчины будут платить тысячи только за право коснуться того, что он сейчас топчет своим презрением. Но от этого осознания мне становится только страшнее. Если он сейчас так жесток, просто будучи в дурном расположении духа, то, что он сделает, если узнает, что все его грязные слова — правда? Что я действительно продаю то, что он сейчас называет мусором?

Мой клитор болезненно сжимается, влага пропитывает белье — этот предательский ответ тела на его доминацию заставляет меня ненавидеть себя еще сильнее. Я чувствую, как его член дергается под тканью брюк прямо у моих губ, и этот контакт кажется мне самым грязным грехом на свете.

— Ты не достойна даже того, чтобы чистить обувь моей дочери, — он внезапно с силой толкает меня в плечо, отбрасывая на пол.

Я падаю на бок, куртка задирается, обнажая полоску кожи на талии. Он смотрит на меня сверху вниз, как на раздавленное насекомое, его глаза полны ледяной ненависти и чего-то еще — темного, неконтролируемого голода, который он отказывается признавать.

— Убирайся, — цедит он сквозь зубы, поправляя ремень. — С глаз моих вон. И если я еще раз увижу тебя в таком положении, ты вылетишь отсюда на панель, где тебе и место. Хотя, судя по твоему лицу, ты уже давно там подрабатываешь. Вон!

Я вскакиваю, не глядя на него, подхватываю сумку и бросаюсь к выходу. Холодный весенний воздух бьет мне в лицо, но он не может смыть запах его паха с моей кожи и звон его оскорблений в моих ушах. Я бегу к воротам, и единственная мысль бьется в моем мозгу: он не должен узнать. Никогда. Потому что, если Дерил узнает мою тайну, он не просто убьет меня — он сделает так, чтобы я молила о смерти каждый раз, когда он будет брать меня силой, превращая мою жизнь в вечный, бесконечный ад.

Глава 2. Дерил

Ярость выжигает меня изнутри медленно и методично, словно едкая щелочь, текущая по венам вместо крови. Какая-то трусливая крыса, забившаяся в щели моей финансовой империи, сливает информацию. Кто-то решил, что может воровать у меня, перехватывать потоки и оставаться безнаказанным. Идиот. За последнюю неделю я вышиб дурь из троих подозреваемых, превращая их лица в бесформенное месиво, пока они не начали захлебываться собственной юшкой и мочой. Еще двое главарей среднего звена уже гниют в бетоне фундамента моего нового терминала. Сегодня я поставил жирную точку, зачистив территорию своего главного конкурента, превратив его хваленый офис в скотобойню. Но на этой бойне что-то пошло не так.

Один из его цепных псов успел достать меня, прежде чем я размозжил ему череп рукоятью пистолета. Теперь мое левое плечо ноет так, что любая попытка поднять руку отзывается острой, колющей вспышкой в сухожилиях. Перелома нет — я чувствую свои кости, я знаю пределы своего тела. Да даже если бы он и был, мне плевать. Боль для меня — лишь белый шум, индикатор того, что я все еще жив и все еще на вершине пищевой цепи. Это просто обширный, уродливый иссиня-черный кровоподтек, который я хочу убрать как можно скорее. Стагнация — это смерть, а я не могу позволить себе быть медленным.

Я выхожу из душа, пар клубится вокруг моих бедер, оседая на зеркалах и холодном мраморе. На мне лишь полотенце, небрежно обернутое вокруг талии, которое едва скрывает то, как мой член тяжело перекатывается при каждом шаге, все еще не отошедший от адреналинового прихода после убийств. Я выглядываю из дверей ванной, намереваясь рыкнуть кому-нибудь из охраны, чтобы принесли мазь и втерли ее в поврежденные мышцы. Но в доме стоит давящая, неестественная тишина.

В особняке пусто. Все мои бойцы сейчас зализывают раны после сегодняшней резни. Не потому, что я внезапно проникся к ним милосердием — в моем лексиконе нет этого слова. Просто мне нужны рабочие инструменты, а не груда искалеченного мяса. Мне нужны люди, способные держать ствол, а не скулить от боли. Я стою в пустом коридоре, чувствуя, как капли воды стекают по моему позвоночнику, и раздражение нарастает с новой силой.

Я не собираюсь орать на весь дом и звать кого-то из подвала. Это может разбудить мою детку, мою Амалию, а тишина в ее комнате — единственное, что я готов защищать в этом проклятом мире. Но мне нужен кто-то, кто приведет мое тело в порядок. Мой взгляд падает на приоткрытую дверь детской зоны.

Чертова няня. Роза.

Эта хрупкая сирота с вечно испуганными глазами и душой, которая, кажется, рассыплется от одного моего громкого слова. Она все еще здесь, застряла в своих бесконечных делах, пытаясь быть идеальной матерью для ребенка, который ей не принадлежит. Она тихая, она удобная, и она сейчас под рукой. Она сгодится. Я хочу видеть, как ее тонкие, белые пальцы коснутся моей кожи, как она будет дрожать от близости моего обнаженного тела, осознавая свою полную беззащитность.

Я чувствую, как губы кривятся в подобии усмешки. Эта девчонка — ходячий парадокс невинности, но каждый раз, когда я нахожусь рядом, я чую запах ее скрытого страха, который подозрительно похож на запах возбуждения. Сегодня она станет моим личным терапевтом. Я заставлю ее смотреть на мои шрамы, заставлю ее вдыхать мой запах, пока она не осознает: в этом доме нет места для ее маленьких секретов и грез. Только я, ее больная рука и ее рабская покорность.

— Роза! — мой голос звучит негромко, но в нем столько свинцовой тяжести, что он пробивает стены. — Сюда. Живо.

Она заходит в мою спальню бесшумно, словно привидение, рожденное из густого тумана моих собственных мрачных мыслей. Я стою спиной к двери, чувствуя ее присутствие каждой порой своего тела еще до того, как слышу робкий стук. Воздух в комнате мгновенно меняется, пропитываясь запахом ее страха — тонким, цветочным, почти девственным ароматом, который здесь, в моем логове, кажется оскорбительным. Полотенце едва держится на моих бедрах, и мой член, тяжелый и налитый кровью после недавней бойни, давит на ткань, реагируя на ее появление вопреки моей ледяной воле.

— Помоги мне, — бросаю я через плечо, не оборачиваясь. Это не просьба. Это приказ, который не обсуждается.

Я слышу ее прерывистый вдох, шорох ее дешевых туфель по ковру. Она подходит ближе, и я вижу в зеркале ее отражение: бледная, хрупкая, в своей нелепой форме няни, которая должна скрывать ее тело, но вместо этого лишь подчеркивает то, как сильно она дрожит. Она берет банку с заживляющим маслом, ее пальцы касаются прохладного стекла, и я чувствую, как она борется с желанием сбежать.

— Мажь, — цежу я, когда она замирает. — Плечо и лопатку. Не заставляй меня ждать, Роза. У меня сегодня был слишком длинный день, чтобы тратить его на твои колебания.

Она выдавливает немного масла на ладони. Ее руки, холодные и маленькие, ложатся на мою горячую кожу, и по моему позвоночнику пробегает разряд. Она начинает втирать состав в ушибленные мышцы, двигаясь осторожно, почти нежно. И эта ее покорность бесит меня больше, чем предательство крыс в моей организации. Она такая правильная, такая тихая, такая святая... Это ложь. В каждой святоше сидит суккуб, ждущий момента, чтобы выпустить когти.

— Ты ведь ненавидишь меня, правда? — мой голос звучит как скрип ножа по стеклу. — Стоишь здесь, такая покладистая, а сама, небось, представляешь, как всаживаешь мне пулю в лоб. Прямо между глаз, чтобы мои мозги разлетелись по этому дорогому ковру. Признайся, Роза. Ты бы с удовольствием посмотрела, как я сдыхаю.

— Нет... это не так, господин Дерил, — шепчет она, и я чувствую, как ее дыхание щекочет мою лопатку. — Я бы никогда... я просто выполняю свою работу.

Я резко оборачиваюсь, хватая ее за запястье и дергая на себя. Она вскрикивает, банка падает на ковер, масло брызжет на ее форму. Я прижимаю ее к себе, чувствуя, как ее грудь в панике вздымается. Тонкая ткань лифчика не скрывает того, как ее соски стали твердыми и острыми от страха — или от чего-то более грязного. Они торчат, как два маленьких обвинения, направленных мне в грудь.

— Не ври мне, — я наклоняюсь к ее лицу, вдыхая ее испуг. — Твое тело говорит другое. Ты дрожишь под моими руками, как сучка в течке, Роза. Посмотри на свои соски. Они стоят так, будто ты умоляешь меня содрать с тебя это платье и трахнуть прямо здесь, на глазах у твоих воображаемых ангелов. Тебе нравится, когда я причиняю тебе боль? Тебе нравится чувствовать мою силу?

Она краснеет до корней волос, ее глаза наполняются слезами, которые она отчаянно пытается скрыть. Она пытается отвернуться, но я фиксирую ее голову, заставляя смотреть на наше отражение в зеркале. Огромный, покрытый шрамами и кровью хищник и маленькая, сломанная кукла в его руках.

— Вспомни прошлую неделю, — шепчу я, и моя рука скользит ниже, к ее талии, прижимая ее бедра к своему пульсирующему члену сквозь полотенце. — Помнишь, как ты упала? Твое лицо было так близко к моему паху... Ты ведь чувствовала мой запах, правда? Запах мужчины, который только что убил человека. Разве ты не хотела тогда убить меня от унижения, когда я прижимал твою голову к своим брюкам? Ты молчала, как убитая. Но твои зрачки были расширены, а между ног наверняка было мокро.

Она молчит, пряча глаза, и я вижу, как одна слеза скатывается по ее щеке. Она выглядит такой невинной, такой разрушенной... но я чую правду. Мой член дергается, требуя входа, требуя подчинения, которое не ограничивается втиранием масла.

— Ну же, Роза, скажи мне правду, — я надавливаю на ее запястье чуть сильнее, заставляя ее охнуть. — Что это было? Если не ненависть, то что? Неужели это было возбуждение? Тебя заводит, когда я унижаю тебя? Тебя заводит осознание того, что я могу сделать с тобой все, что захочу, и никто тебя не спасет? Отвечай мне!

Она лишь всхлипывает, и я вижу в зеркале, как ее грудь ходит ходуном, а соски пронзают ткань, словно ища контакта с моей кожей. Она загнана в угол своей собственной физиологией, и я собираюсь насладиться каждым мгновением ее падения.

Я смотрю на ее искаженное лицо, на эту гремучую смесь из слез, стыда и того животного страха, который она так отчаянно пытается выдать за целомудрие. Ее соски продолжают предательски буравить дешевую ткань формы, а пальцы, все еще перепачканные в вязком масле, судорожно сжимаются. В какой-то момент напряжение в комнате становится настолько плотным, что его можно резать ножом, и вдруг... я начинаю смеяться. Это хриплый, сухой смех, лишенный капли веселья — звук, от которого в приютах, где она выросла, наверняка прятались под кровати.

— Ты серьезно, Роза? — я отпускаю ее запястье с такой легкостью, будто отбрасываю ненужный кусок ветоши. — Ты действительно вообразила, что я всерьез спрашиваю о твоем возбуждении? Неужели ты думаешь, что я, мужчина твоего уровня, стал бы добровольно трахать такую, как ты? Посмотри на себя в зеркало. Ты — бледная, тощая сирота с дрожащими коленками. Ты не стоишь и капли моего внимания, не говоря уже о том, чтобы я пачкал об тебя свой член. Твое тело — это всего лишь набор физиологических реакций, как у собаки Павлова. Мне противно даже думать о том, чтобы войти в тебя.

Я вижу, как краска отливает от ее лица, оставляя ее мертвенно-бледной. Мои слова бьют точнее, чем пули, разрушая ту иллюзию важности, которую она, возможно, начала строить в своей глупой голове. Я поправляю полотенце на бедрах, игнорируя тяжелую пульсацию в паху — это лишь остатки адреналина после утренней бойни, ничего более. Она для меня — пустое место, деталь интерьера, которая слишком много на себя берет.

— Убери здесь все, — бросаю я, направляясь к выходу из спальни. — Разотри масло, которое ты разлила, и выметайся из моей комнаты. Чтобы через пять минут тебя здесь не было. Ты — няня, вот и занимайся ребенком, и не смей больше попадаться мне под руку со своими влажными глазами.

Я выхожу, не оборачиваясь, чувствуя кожей ее раздавленное состояние. Это именно то, что ей нужно — знать свое место. Я иду в свой кабинет, где пахнет старой кожей и холодным металлом. Мне нужно переключиться, нужно смыть с себя этот липкий налет ее присутствия. Я сажусь в массивное кресло, беру телефон и набираю номер единственного человека, которому я доверяю в этом прогнившем городе — Карена. Мы не родные по крови, но мы братья по той грязи, в которой варимся годами, братья по пролитой крови врагов.

Трубка отзывается длинными, ленивыми гудками. Наконец, слышится щелчок и нарастающий гул басов на заднем плане.