Преследование

— Алло, — голос Карена звучит расслабленно, почти лениво.

— Карен, тебя плохо слышно. Что это за шум? — я морщусь, прижимая трубку к уху. Мое плечо все еще ноет, напоминая о неудачном выстреле конкурента.

— О, Дерил, брат! — в трубке слышится смех и женский стон, перекрываемый ритмичной музыкой. — Извини, я в «Кристалле». Тут сегодня особенно жарко. Мы ведь собирались встретиться, помнишь? Я думал, ты приедешь ко мне домой, но планы изменились. Приезжай сюда, в бордель. Тут и поговорим о твоих финансовых крысах, и расслабишься заодно.

Я тру переносицу. Сегодня я планировал остаться дома, в тишине, подальше от всех этих шлюх и фальшивых стонов. Мысли о Розе все еще зудят где-то на периферии сознания, раздражая своей неуместностью.

— Я хотел сегодня закрыться в кабинете, Карен. Дел по горло, а рука ноет так, что я готов ее отрезать.

— Брось, — Карен переходит на заговорщицкий тон, и я слышу, как он затягивается сигарой. — Тебе нужно выпустить пар. Поверь мне на слово, тут сегодня есть на что посмотреть. Появился один лот... что-то совершенно особенное. Настоящий запретный плод, Дерил. Я сам подумываю сделать ставку, но хочу, чтобы ты это увидел. Такое случается раз в десятилетие. Хватит киснуть в своем замке со своей молчаливой нянькой. Давай сюда.

Я молчу несколько секунд, глядя на экран монитора, где мелькают котировки акций и отчеты о потерях. Внутри меня все еще горит тот темный огонь, который Роза только раздразнила своей покорностью. Мне нужно что-то реальное. Что-то, что можно сломать без остатка.

— Ладно, — бросаю я, поднимаясь с кресла. — Через два часа буду. Забронируй приватную зону.

Я отключаю вызов. Мой взгляд падает на камеру видеонаблюдения, передающую картинку из холла. Я вижу, как Роза, пошатываясь, выходит из моей спальни, прижимая руки к груди. Она кажется такой маленькой и ничтожной. Я еще не знаю, что через два часа я снова увижу ее — но уже под другим именем, в другом свете и с другой ценой за ее девственность. Но сейчас я просто хочу крови и подчинения.

Глава 3. Роза

Свет софитов в «Кристалле» не греет — он режет глаза, выхватывая из вязкой темноты зала алчные лица, блеск дорогих часов и влажный блеск зрачков, расширенных от алкоголя и похоти. Я двигаюсь на сцене под ритмичный, давящий на виски бит, и мои движения кажутся мне самой отвратительной ложью в мире. Я — Роза, и сегодня на мне почти ничего нет, кроме невесомого кружева, которое стоит дороже, чем вся моя одежда в доме Дерила. Мои движения плавные, тягучие, но в каждом изгибе спины, в каждом повороте бедер сквозит грязь. Мне не нравится это. Мне тошно от того, как легко мое тело имитирует страсть, пока душа забилась в самый темный угол и скулит от унижения.

Рядом со мной на сцене извиваются еще трое девушек. Они — опытные хищницы этого заведения, их движения агрессивны, они толкаются бедрами, пытаясь затмить меня, перетянуть внимание зала на себя. Одна из них проводит ладонью по моей талии, нарочито задевая грудь, чтобы вызвать реакцию публики, но я вижу в ее глазах лишь холодную конкуренцию. Они хотят, чтобы выбрали их, но сегодня я — основная цель. Впервые за все время меня выставили не просто как «живую декорацию» для общего зала, а как лот, который можно снять в приватную комнату. Моя девственность сегодня — главный товар на этом рынке плоти, и цена за нее уже взлетела до небес.

Я чувствую, как мой клитор пульсирует от дикой смеси адреналина и стыда. Тонкая ниточка кружева впивается в нежную кожу, и каждое движение бедрами вызывает прилив нежелательного жара. Я знаю правила клуба: пока за меня не выплачена полная цена выкупа, меня нельзя трогать «изнутри», но от этого осознания не легче. Я все равно чувствую себя грязной, будто каждый сальный взгляд в этом зале оставляет на моей коже липкий, невидимый след. Я танцую, глядя в пустоту над головами мужчин, представляя, что я — лишь голограмма, неоновый призрак, которого нельзя коснуться.

Вдруг музыка стихает до фонового гула, и я вижу, как ко мне из тени направляется менеджер заведения. Его лицо не выражает ничего, кроме деловой хватки. Он жестом подзывает меня к краю сцены, и я подчиняюсь, чувствуя, как дрожат мои колени.

— Роза, — шепчет он, и его голос пропитан жадным торжеством. — Можешь заканчивать свое выступление. За тебя только что заплатили рекордную цену. Тебя ждут в четвертой приватной зоне. Клиент серьезный, просил анонимности. Не разочаруй его, детка. Сегодня ты окупила все свое содержание за год.

Мое сердце пропускает удар. Рекордная цена. Кто-то купил право обладать моей тенью на целый час. Я спускаюсь со сцены, игнорируя полные ненависти взгляды других танцовщиц, и иду по темному коридору, чувствуя, как холодный воздух касается моих обнаженных плеч.

Дверь захлопывается с глухим, окончательным щелчком, отрезая меня от гула ночного клуба. В комнате царит полумрак, разбавленный лишь багровым неоном, который ползет по стенам, словно живая кровь. В глубоком кожаном кресле сидит мужчина. Его лицо скрыто тяжелой черной маской, оставляющей видимыми только губы — жесткие, четко очерченные, и глаза, в которых застыла холодная, хищная тьма. Я замираю у входа, чувствуя, как страх ледяной иглой прошивает позвоночник. Мое дыхание становится рваным, а тонкое кружево сценического костюма кажется теперь не одеждой, а клеймом позора.

— Подойди ближе, — раздается его голос. Он звучит глухо из-за маски, но в нем столько свинцовой власти, что мои ноги подчиняются прежде, чем я успеваю осознать приказ. — Я заплатил за тебя рекордно много, Роза. И я жду, что ты выложишься по максимуму. Здесь нет места твоей робости. Здесь есть только я и то, как ты будешь отрабатывать каждый потраченный на тебя цент.

Я останавливаюсь в двух шагах от него. Мой клитор мучительно пульсирует, реагируя на эту густую, удушливую атмосферу доминирования. Воздух в комнате пахнет дорогим табаком и чем-то неуловимо знакомым, от чего у меня подкашиваются колени.

— Что... что вы хотите, чтобы я сделала? — шепчу я, глядя в пол.

Он издает короткий, сухой смешок, лишенный тепла.

— Я не жду от тебя чудес техники, девочка. Раз ты девственница, твой арсенал довольно скуден. Но мне нужна твоя искренность. Твое полное, безусловное подчинение.

Он замолкает, вглядываясь в меня так, будто сдирает кожу взглядом.

— Это ведь правда? Ты действительно не знала мужчину? — его голос становится ниже, вибрируя где-то у меня в животе.

— Да... — мой голос срывается. — Это правда.

— Тогда иди сюда. Живо.

Я делаю шаг, оказываясь почти вплотную к нему. От него исходит жар, такой сильный, что я чувствую его кожей лица. Он не шевелится, сидит неподвижно, как гранитное изваяние.

— Начнем с малого. Сними с меня рубашку, Роза. Медленно. Я хочу чувствовать каждое движение твоих пальцев.

Мои руки дрожат так сильно, что я едва справляюсь с первой пуговицей. Ткань рубашки дорогая, атласная, она скользит под подушечками пальцев. Я расстегиваю одну за другой, обнажая его грудь — широкую, покрытую жесткими мышцами. Когда рубашка падает на пол, я замираю, пораженная его мощью.

— Не останавливайся, — цедит он сквозь зубы. — Веди пальцами ниже.

Я подчиняюсь. Мои кончики пальцев касаются его кожи. Она горячая, почти обжигающая. Я веду ими по рельефу его пресса, чувствуя, как каждая мышца под моими руками напрягается, превращаясь в камень. Мое собственное возбуждение становится невыносимым; влага пропитывает тонкую полоску кружева между моих ног, и я боюсь, что он услышит, как бешено колотится мое сердце.

— Продолжай. До самого низа.

Я опускаю руки ниже, преодолевая последние дюймы кожи, и останавливаюсь только тогда, когда мои пальцы натыкаются на холодный металл пряжки его ремня. Я чувствую, как за этой преградой скрывается его тяжелая, пульсирующая плоть, и это осознание заставляет меня задыхаться от ужаса и странного, порочного восторга. Я стою перед ним на коленях, завороженная тяжестью его присутствия, не в силах отвести взгляд от его живота, который вздымается в такт его глубокому, контролируемому дыханию.

Багровый неон отражается в пряжке его ремня, когда мои пальцы, онемевшие от ужаса, касаются холодного металла. Я чувствую себя так, словно стою на краю обрыва, а внизу — бездна, пахнущая мужским потом, властью и чем-то таким первобытным, что у меня кружится голова. Воздух в комнате стал настолько густым, что его приходится буквально заталкивать в легкие.

— Расстегни его, Роза, — голос мужчины в маске звучит тише, но в этой тишине больше угрозы, чем в крике. — Медленно. Слышишь? Я хочу слышать звук каждого зубца.

Я сглатываю вязкую слюну. Мои ногти скребут по коже ремня, пока я наконец не нахожу рычажок. Щелчок кажется оглушительным, как взведение затвора. Я тяну кожаную ленту из петель, и мои руки задевают его бедра — они твердые, как гранитные колонны.

— Спускай брюки, — приказывает он, слегка раздвигая ноги, чтобы дать мне пространство.

Я опускаюсь ниже, едва не касаясь коленями пола, и стягиваю тяжелую ткань. Она шуршит, обнажая его сильные ноги, и падает к его щиколоткам. Теперь передо мной только тонкий черный трикотаж его боксеров, который натянут настолько сильно, что кажется, он вот-вот лопнет. Я вижу отчетливый, массивный контур его члена, который давит на ткань, и мой клитор отзывается на это зрелище резкой, болезненной пульсацией. Я никогда не видела мужчину так близко. Я никогда не чувствовала этой животной тяжести, исходящей от чужого паха.

Мои руки непроизвольно тянутся к резинке белья, я хочу сорвать этот последний барьер, чтобы просто покончить с этим ожиданием, которое выжигает меня изнутри, но его голос внезапно останавливает меня, как хлыст.

— Я понимаю, что тебе не терпится увидеть его, маленькая Роза. Понимаю, что ты хочешь почувствовать его на своем языке или зажать между своих невинных ладоней. Но притормози.

Он издает низкий, горловой звук, который больше похож на рычание.

— В этом клубе ты — товар, а я — твой владелец на этот час. И я хочу, чтобы ты научилась чувствовать. Коснись его через ткань. Сейчас.

Я подчиняюсь, едва касаясь кончиками пальцев бугра под боксерами.

— Нет, не так, — шипит он, и я вижу, как его пальцы впиваются в подлокотники кресла. — Обхвати его. Полностью. Сожми ладонь вокруг него и почувствуй, насколько он горячий. Почувствуй, как он пульсирует, требуя твоего внимания.

Я медленно накрываю ладонью его плоть. Ткань боксеров тонкая, и жар, исходящий от него, мгновенно прошибает мою кожу. Он огромный. Тяжелый. Я чувствую, как под моей ладонью проходит мощная волна пульсации — его сердце бьется прямо там, в этом напряженном куске мяса.

— Что ты чувствуешь, Роза? Говори! — приказывает он, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую запах его маски.

— Он... он очень горячий, — шепчу я, и мои пальцы сами собой сжимаются крепче. — И он... он такой твердый. Будто из железа.

— Хорошо, — выдыхает он. — Теперь веди рукой вверх и вниз. Медленно. Смакуй эту тяжесть. Пойми, что эта вещь может сделать с тобой, если я позволю.

Я начинаю двигать рукой, чувствуя, как головка его члена упирается в мою ладонь через трикотаж. Это движение, такое простое и грязное, вызывает во мне лавину ощущений. Мое белье уже насквозь промокло от липкого сока, и я чувствую, как мой клитор буквально горит, требуя трения. Каждое скольжение моей руки вверх заставляет его член дергаться, и эта обратная связь сводит меня с ума.

Я закрываю глаза, полностью отдаваясь тактильному кошмару. Тяжесть его плоти в моей руке кажется мне самым значимым предметом во вселенной. Я чувствую, как натяжение ткани под моими пальцами становится всесильнее, и вдруг, когда я особенно сильно сдавливаю основание, из моей груди вырывается резкий, неожиданыйстон, который тонет в багровом полумраке комнаты.

Мой стон повисает в багровом полумраке, липкий и позорный, как само это место. Мужчина в маске реагирует мгновенно: его дыхание сбивается, превращаясь в приглушенный рык, а тело под моими руками становится еще тверже, если это вообще возможно. Мой звук не вызвал у него жалости — он разбудил в нем зверя, который долго сидел в клетке. Я чувствую, как его ярость и возбуждение смешиваются в единый ядовитый коктейль. Он становится грубее; его движения теряют остатки притворной медлительности.

— Тебе нравится это, Роза? — его голос теперь звучит низко, скрежеща, как металл по кости. — Тебе нравится сжимать меня, пока я решаю твою судьбу? Описывай! Живо! Я хочу слышать каждое слово, которое рождается в твоей грязной голове, пока ты касаешься моего члена. Описывай все, до мельчайших деталей, иначе я заставлю тебя жалеть о том, что ты сегодня вообще проснулась.

Он резко подается вперед, сокращая расстояние между намидо минимума. Его аура подавляет меня, втаптывает в дорогой ворс ковра. Мои пальцы продолжают скользить по черной ткани его боксеров, чувствуя невероятное тепло, исходящее от его плоти. Я начинаю говорить — сначала сухо, отрывисто, пытаясь сохранить остатки дистанции, отгородиться от этого безумия психологическими терминами, которые учила в колледже.

— Он... он горячий. Твердый. Я чувствую, как пульсирует вена под моей ладонью. Ткань мешает, но я ощущаю форму... тяжесть.

— Сухо! — рявкает он, и его рука внезапно впивается в мои волосы на затылке, заставляя меня выгнуть шею и смотреть на него снизу вверх. — Мне не нужен отчет патологоанатома. Говори, как сучка, которой не терпится почувствовать это внутри себя! Говори, как кожа натягивается от моего возбуждения! Говори, как ты хочешь, чтобы я содрал с тебя эти тряпки!

Его грубость ломает мои барьеры. Я чувствую, как по моим ногам течет влага, пропитывая кружево трусиков, превращая их в мокрый, бесполезный кусок ткани. Я закрываю глаза, и описания становятся ярче, сочнее, пропитанные тем самым пороком, от которого я бежала.

— Он... он ощущается как раскаленный прут... — мой голос дрожит и срывается в хрип. — Когда я веду рукой вверх, я чувствую, как головка упирается в мою ладонь, огромная и властная. Каждая пульсация отдается в моих пальцах, я чувствую, как он дергается, как он живет своей жизнью. Он такой тяжелый... эта тяжесть... она давит на меня, даже когда я просто касаюсь его. Я чувствую, как через боксеры проступает влага, этот запах... мужской, терпкий... он заполняет все пространство. Я хочу сжать сильнее, я хочу почувствовать, как он...

Я не замечаю, как его свободная рука, до этого покоившаяся на подлокотнике, начинает свое медленное, хищное движение. Я слишком поглощена тактильным кошмаром своего собственного вожделения. Его пальцы, грубые и мозолистые, внезапно касаются моей голой кожи в районе бедра. Я вздрагиваю, но не останавливаюсь, продолжая ласкать его через ткань, описывая, как его член становится все больше, как он буквально распирает боксеры.

Рука мужчины скользит выше по внутренней стороне бедра, обжигая меня холодом и силой. Он не церемонится. Его пальцы грубо раздвигают мои ноги, сминая края сценического костюма. Я задыхаюсь, мои слова превращаются в бессвязный лепет о тепле и пульсации, пока его ладонь не накрывает мой промежность полностью.

И тогда это происходит. Неожиданно, без предупреждения, его большой палец с силой бьет прямо по моему клитору, который и так уже раздулся от невыносимого ожидания. Удар точный, жесткий, властный. Разряд тока прошивает меня от макушки до пят, вырывая из горла хриплый, надрывный крик. Мои пальцы на его члене судорожно сжимаются, я теряю контроль над реальностью, чувствуя, как этот единственный жест разрушает все мое притворное смирение и вышвыривает меня в бездну чистого, животного экстаза, смешанного с абсолютным ужасом перед тем, кто сейчас владеет моим телом.

Мой вскрик эхом разбивается о звуконепроницаемые панели, но мужчина в маске лишь сильнее сжимает мои волосы, заставляя голову запрокинуться еще больше. Я вижу только багровую муть под потолком и чувствую, как его пальцы, грубые и властные, остаются на моей промежности, придавливая влажную ткань трусиков к моему горящему телу.

— Продолжай, — рычит он, и я чувствую, как его член под моей ладонью дергается, увеличиваясь, кажется, еще на несколько сантиметров. — Не смей замолкать. Сжимай меня и говори. Что ты чувствуешь сейчас, когда я держу тебя за твой грязный секрет?

Мои пальцы, ставшие липкими, снова начинают движение по его боксерам. Я обхватываю его ствол, чувствуя невероятный жар, который пробивается даже сквозь трикотаж. Он твердый, как стальной трос под напряжением, и я ощущаю, как головка — мощная, раздутая от прилива крови — давит мне в центр ладони.

— Я... я чувствую, как ты пульсируешь, — мой голос срывается, превращаясь в прерывистый шепот. — Ты такой огромный... кожа натянута до предела, она гладкая и горячая. Каждая твоя вена под моими пальцами бьется, как живое сердце. Я чувствую тяжесть... ты давишь на мою руку, ты требуешь, чтобы я не останавливалась.

В этот момент он вводит второй палец под ладонь, и теперь уже два его пальца начинают ритмично двигаться поверх моих пропитанных соком трусиков. Шелк трется о мой клитор, создавая невыносимое трение, от которого перед глазами начинают вспыхивать белые искры. Я стою на коленях между его раздвинутых ног, зажатая его бедрами, и стону уже громче, не в силах сдерживать позорные звуки. Мой таз сам собой начинает дергаться навстречу его руке.

— Что ты чувствуешь, Роза? Отвечай мне! — он давит сильнее, растирая нежную плоть через мокрую преграду.

Я задыхаюсь. Воздух в комнате закончился, остался только запах секса, маски и моего собственного унижения. Я открываю рот, но из него вылетает только сдавленный хрип. Я не могу подобрать слова, мой мозг плавится от этого ритма.

— Я... я не... — я пытаюсь глотнуть воздуха, но он внезапно замирает, оставляя свои пальцы неподвижными на моем клиторе.

— Если ты не ответишь, я уберу руку, — его голос звучит ледяным предупреждением. — Я оставлю тебя здесь, в этом состоянии, и ты будешь скулить на этом ковре до самого утра, так и не получив разрядки. Говори! Что это за чувство?

— Нет! Пожалуйста... не останавливайтесь... — я почти плачу, подаваясь вперед, пытаясь вернуть его пальцы в движение. — Я не знаю, что это... я никогда... это просто... это невыносимо приятно. Это как огонь, который разливается по венам. Я чувствую себя так, будто я сейчас умру, если вы не продолжите.

— Приятно? — он издает утробный звук, и его рука возобновляет движение, но теперь в три раза быстрее. — Ты хочешь сказать, что никогда не кончала от чьих-то пальцев? Неужели никто не ласкал тебя так раньше? Даже ты сама?

— Нет... — выдыхаю я, зажмуриваясь так сильно, что болят веки. — Никогда. Я не... я не знала, что так бывает.

— Идиотка, — шипит он, и в этом слове слышится странное, извращенное торжество. — Тогда смотри, как это делает настоящий мужчина.

Он начинает тереть меня с такой силой, что я чувствую, как ткань трусиков горит на моей коже. Его движения становятся яростными, он буквально вбивает свои пальцы в мой клитор через шелк, заставляя меня выгибаться дугой. Я вцепляюсь в его член, сжимая его до боли, чувствуя, как под моей ладонью он становится не просто твердым, а каменным.

Мир схлопывается в одну точку между моих ног. Я чувствую, как внутри меня натягивается невидимая струна, она звенит, она вибрирует на пределе, и в какой-то момент она лопается.

Я кончаю так резко и мощно, что мои легкие парализует. Я кричу прямо в его пах, мои пальцы судорожно сжимают его член, и в ту же секунду я чувствую, как ткань его боксеров под моей рукой внезапно становится обжигающе мокрой. Горячая, густая жидкость пропитывает трикотаж, заливая мои пальцы, и я чувствую мощную, ритмичную пульсацию его плоти. Он тоже кончил. Прямо мне в руку, через ткань, содрогаясь всем своим массивным телом.

Я обмякаю у его ног, тяжело дыша, чувствуя, как по моим пальцам стекает его тепло, смешиваясь с моей влагой. Мы оба замерли в этой багровой комнате, окутанные запахом нашего общего, грязного греха.

Глава 4. Дерил

Ярость до сих пор кипит в моих венах, густая и черная, как мазут. Я смотрю на свои руки и вижу на пальцах призрачный след вчерашнего безумия. Вчерашняя ночь в «Кристалле» должна была стать просто способом выпустить пар, а превратилась в акт моего окончательного падения в бездну, где правит Роза.

Когда я вошел в тот прокуренный зал и увидел ее на сцене, мир на мгновение перестал существовать. Там она была другой. Никакой смиренной няни, никакой серой мышки в поношенной куртке. На сцене извивалось нечто порочное, обернутое в скудное кружево, которое не скрывало почти ничего. Сначала меня захлестнула такая ярость, что я едва не выхватил ствол, чтобы пристрелить каждого, кто смел на нее смотреть. Как она смела? Днем она целует мою дочь в лоб, читает ей сказки о добре и свете, а ночью притворяется элитной шлюхой, выставляя свое тело на потеху подонкам? Эта двойственность, эта грязная ложь под самым моим носом вызвала во мне желание свернуть ей шею прямо там.

Но ее тело... полуголое, блестящее в свете неоновых ламп, оно взяло свое. Я смотрел на изгиб ее талии, на то, как опасно низко сидит полоска кружева на ее бедрах, скрывая тот самый клитор, который я мечтал раздавить своим весом. Мой член мгновенно превратился в раскаленный лом, болезненно упираясь в брюки, требуя обладания этой лживой тварью. А когда объявили ставку на ее девственность... я потерял рассудок. Я купил ее время, не задумываясь о цене. Рекордная сумма? Плевать. Я готов был сжечь весь этот клуб, лишь бы затащить ее в приватную зону и содрать с нее маску невинности.

А потом было это позорное завершение. В той багровой комнате, под ее дрожащими руками, я кончил себе в трусы, как какой-то прыщавый школьник, едва она коснулась меня и заскулила от моего грубого давления. Густая, горячая жидкость залила мои боксеры, и я ненавидел себя за эту слабость, за то, что эта девчонка имеет такую власть над моим телом. Но мне этого мало. Одной ночи недостаточно. Я буду возвращаться к ней снова и снова, под маской или без, пока не выжгу в ней все человеческое. Больше никто в этом городе не прикоснется к ней. Она — моя собственность, мое проклятие, мой личный филиал ада.

С этими мыслями, все еще чувствуя фантомный запах ее возбуждения, я подхожу к дверям детской. Я толкаю створку, и тяжелый дубовый массив беззвучно отворяется.

Роза сидит на диванчике. Она выглядит такой хрупкой, такой правильной в дневном свете, который кажется кощунственным после вчерашнего полумрака борделя. Она играет с Амалией, перебирая какие-то кубики, и на ее лице застыла та самая маска нежной заботы. Мой взгляд невольно опускается к ее коленям, скрытым юбкой, и я представляю, как под этой тканью пульсирует ее нежная плоть, еще хранящая память о моих пальцах. Она смеется вместе с ребенком, и этот звук режет мне слух, напоминая о ее хриплых стонах в «Кристалле». Она еще не знает, что я уже накинул на ее шею невидимую удавку, и теперь каждый ее вдох принадлежит мне.

Амалия замечает меня первой. Ее лицо озаряется той чистой, незамутненной радостью, которая доступна только существам, не знающим вкуса крови и предательства. Она бросает куклу и бежит ко мне, топоча маленькими ножками по мягкому ковру.

— Папа! — звенит ее голос, и этот звук на мгновение приглушает ту темную бурю, что бушует у меня в груди.

Я подхватываю ее на руки, ощущая ее хрупкость. С ней я другой. Она — моя принцесса, единственное чистое пятно в моей биографии, и я готов вырезать целые города, чтобы она никогда не узнала, какими руками я ее обнимаю. Я целую ее в макушку, вдыхая запах детского шампуня, но мой взгляд, тяжелый и хищный, пригвождает Розу к дивану. Она застыла, ее лицо побледнело, а пальцы судорожно вцепились в край подушки. Она выглядит так, будто ждет удара, и это знание доставляет мне почти физическое удовольствие.

— Мы ведь не против, если я поработаю здесь, рядом с вами? — мой голос звучит непривычно мягко, почти заботливо. Я играю в «хорошего отца», но Роза видит за этой маской оскал волка.

— Господин Дерил... — она начинает лепетать, ее голос дрожит, срываясь на вдохе. — Мы... мы можем вам мешать. Амалия играет, мы громко обсуждаем сказки... Вам будет трудно сосредоточиться на документах.

Она пытается выстроить стену, пытается выгнать меня из этой зоны комфорта, которую она создала для себя и ребенка. Наивная. Она не понимает, что я хочу видеть ее страх при дневном свете, хочу чувствовать, как ее тело реагирует на мое присутствие после того, что мы устроили в борделе.

— Это мелочи, Роза, — отрезаю я, не дожидаясь ее согласия.

Я сажусь на диван, нарушая все границы ее личного пространства. Сажусь настолько близко, что чувствую жар, исходящий от ее бедер. Амалия, почуяв перемену в атмосфере, переползает к ней на руки, устраиваясь поудобнее, и Роза вынуждена обнять ее, становясь для меня живым щитом и мишенью одновременно.