Наш с тобой развод

Но Даша смотрит на нас, ждёт правды, и я понимаю – она имеет право знать. Не все подробности, но основное.

– У папы... – начинаю я, и Дима резко качает головой, пытаясь меня остановить. Но я не могу врать дальше. Не могу. – У папы появилась другая женщина.

Тишина. Долгая, тяжёлая, давящая тишина.

– Что? – шепчет Даша.

Дима закрывает лицо руками. Его плечи трясутся. Плачет ли он? Не знаю. Мне всё равно.

– Папа влюбился в другую, – повторяю я, и каждое слово даётся с трудом. – Он уходит к ней. Это не твоя вина, Даш. Совсем не твоя. И не Максимова. Это между мной и папой.

– Ты изменял маме? – спрашивает Даша, и в её голосе такое презрение, что Дима вздрагивает. – Ты изменял, пока мы все жили как обычно? Врал нам?

– Даша, я не хотел... – начинает он.

– Заткнись! – кричит она. – Просто заткнись! Я не хочу тебя слышать! Ты противный! Ты предатель!

Она вскакивает, бросается из гостиной. Через секунду хлопает дверь её комнаты. Потом звук бьющегося стекла – наверное, бросила что-то в стену. Потом плач – громкий, надрывный, детский плач, который разрывает мне сердце на части.

А Максим всё ещё сидит. Неподвижный. Молчаливый. Словно превратился в статую.

– Макс, – Дима подходит к нему, присаживается рядом. – Сынок, пожалуйста, скажи что-нибудь.

Максим медленно поворачивает голову. Смотрит на отца. И в его глазах... ничего. Пустота. Как будто он ушёл куда-то внутрь себя и закрыл все двери.

– Ты не будешь больше с нами жить? – спрашивает он тихо, механически.

– Буду приезжать. Каждый день, если хочешь. Мы будем видеться...

– Ты не будешь больше с нами жить, – повторяет Максим, и это уже не вопрос. Констатация факта.

– Макс...

Мальчик встаёт. Идёт к выходу. Медленно, как будто каждый шаг даётся ему с огромным трудом.

– Максим, подожди! – кричу я, бросаясь за ним.

Но он уже на лестнице. Поднимается в свою комнату. Не бежит – просто идёт, шаг за шагом, держась за перила. Захожу за ним. Он ложится на кровать, поворачивается лицом к стене.

– Солнышко, пожалуйста, поговори со мной, – сажусь рядом, глажу его по спине.

Ничего. Он лежит, не двигаясь, не реагируя на мои прикосновения.

– Макс, я знаю, тебе больно. Мне тоже больно. Но мы справимся, правда? Я буду рядом. Всегда буду рядом.

Тишина.

– Я тебя люблю. Очень-очень сильно люблю. Ты – моё всё. Ты и Даша.

Он не отвечает. Даже не поворачивается. Просто лежит, уставившись в стену, и это пугает меня больше, чем Дашины крики.

Выхожу из комнаты. Дима стоит в коридоре, опёршись о стену.

– Ты довольна? – спрашивает он тихо. – Ты рассказала им про Веронику. Настроила против меня.

– Я рассказала правду! – шиплю я. – Ты хотел, чтобы я врала? Говорила, что просто "отношения не сложились"?

– Им не обязательно было знать детали!

– Они имеют право знать, почему разваливается их семья! Почему их отец выбрал кого-то другого!

– Я не выбирал! Я люблю их!

– Но недостаточно, чтобы остаться!

Мы стоим, почти нос к носу, и я вижу в его глазах ярость, боль, вину. Всё вперемешку. Хочу ударить его. Хочу кричать, царапаться, делать больно так же, как больно мне.

Но вместо этого разворачиваюсь и ухожу в свою комнату. Запираю дверь. Сползаю по стене на пол. И наконец даю себе волю – плачу. Громко, некрасиво, захлёбываясь слезами и соплями.

Мои дети. Мои малыши. Я причинила им боль. Я и Дима – мы разорвали их сердца на части сегодня. И эта боль останется с ними навсегда. Даже если мы будем стараться, даже если будем лучшими родителями на свете, они всегда будут помнить этот день. День, когда их мир рухнул.

Глава 11

Остаток дня проходит в тяжёлом молчании. Даша не выходит из комнаты. Я приношу ей обед, ужин – тарелки остаются нетронутыми у двери. Слышу, как она разговаривает по телефону с подругами, плачет, и мне хочется ворваться, обнять её, сказать, что всё будет хорошо.

Но это будет ложь. Ничего не будет хорошо. Уже никогда не будет как раньше.

Максим тоже не выходит. Я захожу к нему каждый час. Он лежит на кровати, смотрит в потолок. Не ест, не пьёт, не играет. Просто лежит.

– Макс, тебе нужно поесть, – говорю я вечером, принося ему его любимые сырники.

Он не отвечает.

– Солнышко, пожалуйста. Хоть немножко.

Молчание.

– Хорошо, – ставлю тарелку на тумбочку. – Если захочешь – здесь. Я буду внизу, хорошо?

Спускаюсь в гостиную. Дима сидит там с ноутбуком, но экран пуст. Он просто смотрит в него, не моргая.

– Как дети? – спрашивает он, не поднимая глаз.

– Ужасно, – отвечаю я. – Даша плачет весь день. Максим вообще не разговаривает.

– Им нужно время.

– Время? – смеюсь я истерически. – Ты серьёзно? Им нужен отец, который не бросил бы их!

– Я не бросаю! Я буду приезжать...

– Это не то же самое, и ты знаешь!

Он наконец поднимает голову. Смотрит на меня, и в его глазах столько усталости, столько боли.

– Я тоже не хотел, чтобы так вышло, – говорит он тихо. – Думаешь, мне легко? Думаешь, я не вижу, что творится с ними?

– Но ты всё равно уходишь.

– Да. Ухожу. Потому что остаться и притворяться – это ещё хуже. Для всех.

Мы смотрим друг на друга, два человека, которые когда-то любили друг друга, а теперь причиняют друг другу только боль.

В половине одиннадцатого я иду проверить детей перед сном. Даша спит – лицо в слезах, помятое, несчастное. Накрываю её одеялом, целую в висок. Она даже не шевелится.

Захожу к Максиму. Он не спит. Сидит на кровати, обхватив колени руками. Качается взад-вперёд. Дышит часто, прерывисто.

– Максим? – подхожу ближе, и сердце сжимается от страха. – Солнышко, что с тобой?

Он смотрит на меня, и в его глазах паника. Настоящая, животная паника. Дышит всё чаще, хватает ртом воздух, как рыба на суше.

– Макс! – бросаюсь к нему, хватаю за плечи. – Что случилось? Тебе плохо?

Он не отвечает. Не может ответить. Задыхается. Лицо краснеет, потом бледнеет. Он хватается за грудь, глаза расширены от ужаса.

– Дима! – кричу я. – Дима, быстро! С Максимом что-то не так!

Слышу, как он бежит по лестнице. Влетает в комнату.

– Что произошло?

– Не знаю! Он не может дышать!

Дима бросается к сыну, берёт его за руки.

– Макс, послушай меня. Смотри на меня. Давай дышать вместе. Вдох... выдох... вдох... выдох...

Но Максим не слышит. Он задыхается, плачет, трясётся всем телом. Это пугает меня так сильно, что я не могу думать.

– Нужна скорая! – кричу я, хватая телефон.

– Подожди, – Дима обнимает Максима, прижимает к себе. – Это паническая атака. Ему не хватает воздуха, но это психологическое. Макс, послушай папу. Ты в безопасности. Слышишь? Ты в безопасности. Ничего плохого не происходит.

– Не происходит? – я почти кричу. – Ты видишь, что с ним творится?

– Это из-за стресса. Из-за того, что мы рассказали сегодня. – Дима гладит Максима по спине, продолжает говорить ровным, спокойным голосом. – Макс, дыши со мной. Медленно. Вдох на четыре счёта... один, два, три, четыре... Выдох на четыре счёта... один, два, три, четыре...

Максим всё ещё задыхается, но уже не так сильно. Он цепляется за Диму, вжимается в него, как делал, когда был маленьким.

Я сижу рядом, глажу его по голове, шепчу что-то успокаивающее. Не знаю что – просто слова, любые слова, лишь бы он слышал мой голос.

Постепенно его дыхание выравнивается. Он перестаёт трястись. Просто сидит в объятиях Димы, уткнувшись лицом ему в плечо.

– Всё хорошо, – шепчет Дима. – Ты молодец. Ты справился.

– Мне было страшно, – наконец произносит Максим, и голос у него совсем детский, беззащитный. – Мне показалось, что я умираю.

– Не умираешь, солнышко, – целую его в макушку. – Ты просто очень сильно переволновался.

– Из-за нас? – спрашивает Дима тихо.

Максим кивает, не поднимая головы.

– Прости, – шепчет Дима, и я вижу, как по его щекам текут слёзы. – Прости нас, Макс. Прости.

Мы сидим втроём на кровати, обнимаем нашего мальчика, который только что пережил паническую атаку, потому что его родители разрушили его мир. И я понимаю, что это только начало. Впереди месяцы, может быть годы терапии, разговоров, слёз, попыток склеить то, что мы разбили.

– Я не хочу, чтобы вы развелись, – шепчет Максим. – Я хочу, чтобы всё было как раньше.

– Я тоже, малыш, – говорю я сквозь слёзы. – Но раньше уже не будет.

– Почему? – он поднимает на меня глаза, мокрые от слёз. – Почему вы не можете просто... остаться вместе?

И что я могу ответить? Что мы разлюбили друг друга? Что папа нашёл кого-то другого? Что иногда любовь умирает, и ничего с этим не поделаешь?

– Потому что так будет лучше для всех, – говорит Дима, и сам не верит своим словам. Я слышу это по голосу.

– Неправда, – качает головой Максим. – Мне от этого только хуже.

Мы не спорим. Потому что он прав. Ему хуже. Даше хуже. Нам всем хуже.

Остаёмся с Максимом, пока он не засыпает. Дима всё ещё держит его, боится отпустить. Я сижу рядом, глажу сына по руке. Когда его дыхание выравнивается, становится глубоким, мы осторожно укладываем его, укрываем одеялом.

Выходим из комнаты вместе. Стоим в коридоре, и впервые за много дней я не чувствую злости на Диму. Только безграничную усталость и боль.

– Нам нужен детский психолог, – говорю я тихо. – Завтра же начну искать.

– Я найду лучшего, – кивает он. – Деньги не проблема.

– Деньги не решат это, Дим.

– Знаю. Но хоть что-то я могу сделать.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах та же боль, что и в моих. Та же вина. То же отчаяние.

– Мы разрушили их, – шепчу я. – Наших детей. Мы разрушили их сегодня.

– Я знаю, – он закрывает лицо руками. – Господи, я знаю.

И мы стоим в темноте коридора, два человека, которые когда-то обещали друг другу любить и беречь. А теперь единственное, что у нас осталось общего – это боль, которую мы причинили нашим детям.

И осознание, что эта боль останется с ними навсегда.

Утро приходит слишком быстро. Я не спала – сидела в кресле у окна Максима, следила за его дыханием, боялась, что паническая атака повторится. Каждый раз, когда он шевелился во сне, я вскакивала, готовая броситься к нему.

Дима тоже не спал. Я слышала, как он ходит по гостевой комнате, разговаривает по телефону – наверное, с Вероникой. Шепчет что-то, успокаивает. Её. Не нас.

Он ушел из дома еще до 6 утра…

В семь утра выходу на кухню. Нужно готовить завтрак, будить Дашу в школу. Жизнь продолжается, даже когда кажется, что мир рухнул.

Ставлю чайник. Достаю яйца, хлеб. Руки двигаются на автопилоте, но мысли далеко. Как мы будем жить дальше? Останется ли Дима в этой квартире или съедет? Когда сказать детям о беременной любовнице? Или они не должны знать? Может, можно сохранить хоть эту иллюзию?

Звонок в дверь разрывает тишину.

Я замираю с яйцом в руке. Кто это может быть в семь утра?

Иду к домофону. Нажимаю кнопку видеосвязи.

На экране – женщина. Молодая, красивая, с длинными тёмными волосами, собранными в хвост. Светлый плащ. Под ним – округлившийся живот.

Вероника.

Сердце падает куда-то вниз, в желудок. Ноги подкашиваются. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Она здесь. Любовница моего мужа стоит у нашей двери. Беременная его ребёнком.

– Анна Сергеевна? – её голос через динамик домофона звучит неожиданно мягко. – Я знаю, это ужасно. Но мне правда нужно с вами поговорить. Пожалуйста. Всего пять минут.

Не открывать. Должна просто не открывать. Сказать, что она сумасшедшая, и вызвать охрану.

Но вместо этого я слышу свой голос:

– Какого чёрта вы здесь делаете?

– Прошу вас. Это важно. Очень важно.

Что она может мне сказать? Что любит Диму? Что он выбрал её? Что они будут счастливы?

Но любопытство сильнее. Или мазохизм. Я нажимаю кнопку.

– Поднимайтесь. Третий этаж.

Открываю дверь квартиры. Жду в прихожей. Слышу, как лифт поднимается. Останавливается. Двери открываются.

Она выходит, и вот она передо мной. Вживую. Женщина, из-за которой разваливается моя семья.

Глава 12

Вблизи она ещё красивее, чем на фотографиях. Кожа гладкая, свежая, без единой морщинки – такая бывает только в двадцать шесть. Волосы блестят, собранные в высокий хвост. Лёгкий макияж подчёркивает точёные скулы, большие карие глаза. На ней дорогой светлый плащ, под которым угадывается аккуратный округлый живот. Пять месяцев, может, чуть больше. Его ребёнок растёт там, внутри неё.

Мы стоим друг напротив друга в прихожей моего дома. Любовница и жена. Молодая и увядающая. Будущее и прошлое.

– Спасибо, что согласились впустить меня, – говорит она, и голос у неё мягкий, приятный. Ни капли вызова или агрессии. – Я понимаю, как это должно быть тяжело для вас.

Понимает. Она понимает.

– У в