Наш с тобой развод

Или просто жизнь так устроена? Рутина засасывает, дни складываются в недели, недели в месяцы, и вот ты уже не помнишь, как смеяться, мечтать, хотеть чего-то большего, чем выспаться и сдать проект вовремя?

Глава 8

Вспоминаю наш последний секс. Это было... когда? Месяца три назад? Или больше?

Он пришёл поздно, я уже была в постели, засыпала. Он лёг рядом, обнял, начал целовать. Я разрешила. Не потому что хотела – а потому что это часть брачного долга, правда? Жена должна.

Это было механически. Быстро. Без страсти, без эмоций. Он кончил, я сделала вид, что тоже, мы разошлись по разным сторонам кровати и заснули.

А утром вели себя, как будто ничего не было. Завтрак, дети, работа, обычный день.

Когда секс стал обязанностью, а не удовольствием?

Раньше я его хотела. Физически хотела. Скучала, когда он уезжал в командировки. Считала дни до возвращения. Набрасывалась на него прямо в прихожей, не давая раздеться.

А потом... потом я устала. От беременностей, от родов, от бесконечного недосыпа с младенцами. Моё тело перестало быть моим – оно кормило, качало, успокаивало. Для секса не оставалось ни сил, ни желания.

Дима пытался. Первые годы пытался. Ухаживал, намекал, инициировал. А я отказывала. "Устала", "голова болит", "дети проснутся".

Постепенно он перестал пытаться. И я не расстроилась. Наоборот – вздохнула с облегчением. Одной обязанностью меньше.

А он, оказывается, просто нашёл того, кто не будет отказывать. Молодую, энергичную, желающую его.

Справедливо ли обвинять его? Если я сама отказалась быть женой в полном смысле этого слова?

Нет. Нет, несправедливо так думать. Он мог поговорить со мной. Сказать, что ему не хватает близости. Предложить сходить к психологу, что-то изменить. А не лезть в постель к первой попавшейся.

Хотя она же не первая попавшаяся. Вероника. Он её любит. Сказал же – любит. Не просто переспал, а именно полюбил.

Значит, там есть что-то большее, чем секс. Эмоциональная связь. Та самая, которую мы потеряли с Димой.

Когда мы перестали быть друзьями?

Потому что мы были друзьями, когда встретились. Лучшими друзьями. Я могла рассказать ему всё – о страхах, сомнениях, мечтах. Он слушал, понимал, поддерживал. И я его слушала так же.

А сейчас? Я даже не знаю, чем он живёт. Какие у него планы, проблемы, мечты. Он рассказывает что-то о работе, но это поверхностное, скучное. Цифры, сделки, проекты. Ни слова о том, что он чувствует, чего боится, о чём думает перед сном.

И я ему не рассказываю. Потому что некогда, потому что устали, потому что привыкли молчать.

Тишина стала нормой. Комфортной, привычной тишиной, в которой не нужно притворяться, делать усилия, быть интересной.

Только эта тишина и убила нас. Медленно, незаметно, как угарный газ.

Смотрю на часы. Уже четыре утра. Через три часа нужно вставать, будить детей в школу. Нужно спать.

Но как я могу спать, когда моя жизнь разваливается на части?

Завтра – нет, уже сегодня – мне придётся проснуться и продолжать жить. Как будто ничего не изменилось. Приготовить завтрак, отвести Максима в школу, проводить Дашу. Сесть за компьютер, работать над проектом, у которого скоро дедлайн.

Но всё изменилось. Абсолютно всё.

Мой муж меня не любит. Давно не любит. А я, кажется, тоже его не люблю. Не так, как должна жена любить мужа. Я люблю в нём отца моих детей. Человека, с которым прожила семнадцать лет. Привычку. Стабильность.

Но не его. Не Диму – человека, личность, мужчину.

Когда я поняла это? Только сегодня, когда он сказал "Я люблю её"? Или раньше, но не хотела признавать?

Закрываю глаза, пытаясь представить жизнь без него. Просыпаюсь одна в этой кровати. Завтракаю одна. Укладываю детей спать одна. Хожу по дому, где нет его вещей, его запаха, его присутствия.

Страшно. Очень страшно. Я не жила одна с двадцати двух лет. Не принимала решений одна, не несла ответственность одна.

А теперь придётся.

Развод. Это слово звучит в голове, и от него холодеет внутри. Развод означает юристов, суды, раздел имущества. Означает разговор с детьми, их слёзы, их вопросы, на которые у меня нет ответов.

Означает, что я стану разведённой матерью-одиночкой в тридцать четыре года. С двумя детьми на руках и неустойчивым доходом от фриланса.

Означает, что Дима построит новую семью. С Вероникой, с их ребёнком. Будет водить Дашу и Максима в гости к "папиной новой семье". Они увидят, как их отец счастлив с другой женщиной. Счастливее, чем был с нами.

Это больно. Невыносимо больно. Но что я могу сделать? Запретить ему быть счастливым? Держать насильно в браке, который умер?

Открываю глаза. Темнота в комнате начинает рассеиваться – значит, близится рассвет. Скоро нужно вставать.

И я встану. Приму душ, оденусь, накрашусь. Буду функционировать, потому что у меня нет выбора. Потому что дети не должны видеть, как их мать разваливается на части.

Но внутри я знаю: жизнь, которую я знала семнадцать лет, закончилась. И что будет дальше – непонятно и страшно.

Последняя мысль перед тем, как всё-таки проваливаюсь в беспокойный сон: может, Дима прав. Может, нам обоим нужно начать сначала. Отдельно друг от друга.

Может, у каждого из нас есть шанс снова стать собой. Не функцией в чужой жизни, а живым человеком.

Даже если этот шанс стоит разбитого сердца и разрушенной семьи.

Глава 9

Офис адвоката находится в старом доме на Пресне. Район, где смешались современные бизнес-центры и довоенные жилые здания. Я захожу в подъезд… запах влажности, старых труб и чего-то ещё, неуловимого, но тревожного. Может быть, так пахнет чужое горе? Сколько разбитых судеб побывало в этих стенах до меня?

– Анна Сергеевна? Проходите, Михаил Леонидович вас ждёт, – секретарь, молодая девушка с аккуратным пучком и в строгом костюме, провожает меня по коридору.

В последние дни я словно играю в странном спектакле. Встаю, готовлю завтрак, отвожу детей в школу. Возвращаюсь домой, где Дима делает вид, что ничего не происходит. Мы избегаем друг друга. Он ночует в гостевой. Даша чувствует напряжение, но молчит. Максим спрашивает, почему папа не спит с мамой. Я отвечаю что-то про работу, про его недосып. Вру. Снова вру.

Дима пока не съехал. Мы застыли в этом болезненном промежуточном состоянии. Ни вместе, ни врозь. Я подслушала его разговор с Вероникой вчера вечером. Он шептал в трубку: «Потерпи, родная. Скоро всё решим. Я подбираю момент».

Подбирает момент. Для чего? Чтобы сказать детям? Чтобы уйти окончательно? Чтобы я согласилась на всё, что он предложит?

– Присаживайтесь, – адвокат, Михаил Леонидович, мужчина лет пятидесяти с проницательными глазами и седеющими висками, указывает на кресло напротив. – Чай, кофе?

– Ничего, спасибо.

Мои руки дрожат, сжимая сумочку. Я не спала толком уже неделю. Ночью сидела, разбирала документы, искала выписки, договоры, всё, что могло бы пролить свет на наше финансовое положение. То, что я нашла, меня не обрадовало.

– Итак, у вас сложная ситуация в семье, и вы рассматриваете возможность развода, – начинает он, открывая блокнот. – Расскажите подробнее.

– Мой муж... у него есть другая женщина. Уже год. Она беременна. Он хочет уйти к ней. – Слова звучат ровно, почти механически. Будто я говорю о чужой жизни, о фильме, который недавно посмотрела.

– Понимаю. Семейный стаж?

– Шестнадцать лет в браке, семнадцать вместе.

– Дети?

– Двое. Дочь четырнадцати лет, сын десяти.

Он делает пометки, кивает. Задаёт ещё десяток вопросов – бытовых, формальных. Я отвечаю автоматически. А потом мы переходим к главному.

– Имущество, – говорит он. – Что у вас есть совместно нажитого?

Достаю из сумки папку. В ней все документы, которые я смогла найти.

– Квартира в центре, где мы сейчас живём. Загородный дом на Рублевском шоссе. Две машины – мой Lexus и его Range Rover. Ещё есть первая квартира, на окраине, мы её сдаём. И бизнес мужа, конечно. IT-компания с оборотом... точно не знаю, но в сотни миллионов.

Михаил Леонидович просматривает документы. Его лицо остаётся непроницаемым, но я замечаю, как сжимаются губы. Это не предвещает ничего хорошего.

– Анна Сергеевна, – он поднимает глаза, – вы когда-нибудь интересовались, на кого оформлена недвижимость?

– В смысле? – не понимаю я. – Мы женаты, всё приобретено в браке. Какая разница, на кого оформлено?

Он вздыхает. Достаёт из папки выписку из ЕГРН, которую я принесла.

– Смотрите. Квартира, в которой вы живёте сейчас, оформлена на ООО «Инвест Груп». Это компания вашего мужа?

– Наверное, – растерянно отвечаю я. – У него несколько компаний, я в них не разбираюсь.

– А загородный дом?

Перелистывает страницу.

– Здесь собственник – кипрская компания Sunrise Holdings Ltd. Это тоже связано с вашим мужем?

– Я... не знаю, – чувствую, как холодок пробегает по спине. – Наверное. Он говорил что-то про зарубежные структуры, налоговую оптимизацию... Я не вникала.

Адвокат смотрит на меня с сочувствием. Ненавижу этот взгляд. Бедная глупая домохозяйка, которая позволила мужу обвести себя вокруг пальца.

– А что с первой квартирой? Той, которую вы сдаёте?

Просматривает документы дальше.

– Вот, эта оформлена на вас лично. Хоть что-то.

– И что всё это значит? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

– Это значит, что юридически вам принадлежит только первая квартира. Всё остальное – нет.

– Но мы же всё покупали вместе! Загородный дом мы строили три года, я сама проектировала, выбирала материалы...

– Безусловно, вы можете доказать в суде, что эта недвижимость приобретена в браке. Но с юридическими лицами, особенно иностранными, судиться сложно. Процесс может занять годы.

Годы. А жить где? На что?

– А машины?

Он перелистывает документы.

– Ваш Lexus оформлен на лизинговую компанию, платежи идут с расчётного счёта ООО «Техно Система». Это тоже компания мужа?

Киваю. Конечно, его. Всё его.

– А как же... я не понимаю... – запинаюсь я. – Мы семнадцать лет вместе. Я отказалась от карьеры ради семьи. Родила двоих детей. Вела дом. Поддерживала его. Неужели у меня нет прав?

– Есть, конечно, – кивает адвокат. – Вы имеете право на половину совместно нажитого имущества. Но проблема в том, что формально большая часть имущества оформлена не на вашего мужа, а на компании. Да, мы можем доказать, что это фактически его активы, но это долгий путь. А бизнес?

– Что с бизнесом?

– IT-компания зарегистрирована в России?

– Да, конечно. «IT Solutions», головной офис на Белорусской.

– А владеет ей кто?

Я снова растерянно пожимаю плечами.

– Дмитрий, разумеется.

Михаил Леонидович снова перебирает документы.

– Здесь нет выписки из ЕГРЮЛ... – он открывает ноутбук, что-то ищет. – Так... ООО «Айти Солюшнс»... Учредитель – кипрская компания Techtron Limited. Генеральный директор – Ковалёв Дмитрий Владимирович.

– И что это значит?

– Это значит, что формально ваш муж не владеет компанией, а только управляет ей. Владеет кипрский офшор. Вероятно, конечным бенефициаром является ваш муж, но доказать это сложно.

Я чувствую, как внутри всё обрывается. Дима всё продумал. Все эти годы, пока я занималась домом и детьми, он выстраивал сложную структуру, защищающую его активы. От налогов. От кредиторов. От меня.

– Когда была создана эта кипрская компания? – спрашиваю я, и голос дрожит.

Он смотрит на экран.

– Techtron Limited зарегистрирована в 2018 году.

Шесть лет назад. Максиму было четыре, Даше – восемь. Мы были счастливой семьёй. По крайней мере, я так думала.

А он уже тогда выводил активы из нашей совместной собственности? Уже тогда планировал...

Нет, вряд ли он планировал уход из семьи шесть лет назад. Скорее, просто защищал бизнес. Но теперь эта защита работает против меня.

– И что мне делать? – спрашиваю я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Но плакать нельзя. Только не здесь. – У меня двое детей. Я не работала в офисе восемь лет. У меня нет сбережений. Всё на картах, которые Дима в любой момент может заблокировать.

Михаил Леонидович смотрит на меня с сочувствием. Потом откидывается в кресле.

– Есть несколько путей. Первый – мирно договориться с мужем. Возможно, он согласится на справедливое разделение имущества без суда.

Я горько усмехаюсь.

– После того, как я обнаружила его годовую переписку с любовницей? После того, как узнала, что он планировал уйти сразу после дня рождения дочери? Вряд ли он настроен на мирные переговоры.

– Тогда второй путь – судебный процесс. Долгий, дорогой, изнурительный. Мы будем доказывать, что имущество, оформленное на компании, фактически является совместно нажитым.

– Сколько это займёт времени? И сколько будет стоить?

– Годы. И миллионы. У вашего мужа явно есть ресурсы для хорошей юридической защиты.

Я молчу, осмысливая. Годы судов. А жить на что? Где? Как содержать детей? Дима может просто перестать давать деньги, и я окажусь на улице.

– Есть третий путь, – говорит адвокат, понизив голос. – Он... не совсем стандартный.

Я поднимаю глаза. В них, должно быть, отчаяние, потому что он продолжает:

– Мы можем поискать компромат. Что-то, что ваш муж очень не хотел бы предавать огласке. Налоговые схемы, сомнительные сделки... В бизнесе такого масштаба всегда есть что-то, что лучше держать в тени.

– Вы предлагаете мне шантажировать собственного мужа? – спрашиваю я, не веря своим ушам.

– Я предлагаю использовать все доступные рычаги давления для защиты ваших интересов и интересов ваших детей, – отвечает он сухо. – В конце концов, не вы начали эту войну.

Войну. Да, это война. И Дима сделал первый выстрел, когда затащил в постель свою сотрудницу и сделал ей ребёнка. Когда построил целую финансовую крепость, чтобы защитить свои активы от меня. Когда планировал свой уход, не оставляя мне ничего.

– А если... – начинаю я, и сама пугаюсь своих мыслей. – Если есть другая женщина, и она сотрудница его компании... Это можно как-то использовать?

Адвокат оживляется.

– Служебный роман? Это интересно. Особенно если она его подчинённая. Тут можно говорить о злоупотреблении служебным положением, о харассменте...

– Она PR-директор. Вероника Соловьёва, 26 лет. Беременна от него. Я нашёл их переписку. У меня есть доказательства.

– Это уже совсем другое дело, – кивает Михаил Леонидович. – У вас есть хорошие козыри. Угроза репутационных потерь может быть эффективнее любого суда.

Я представляю себе заголовки: «Успешный IT-предприниматель бросил жену ради беременной подчинённой». Публичный скандал. Разгромные статьи. Потеря инвесторов, клиентов, партнёров.

Дима такого не выдержит. Его бизнес – это всё для него. Или уже не всё? Может, Вероника и их будущий ребёнок теперь важнее?

– Я подумаю, – говорю я, собирая документы.

– Ещё один момент, – останавливает меня адвокат. – Дети. Вы планируете оставить их с собой?

– Конечно! – восклицаю я. – Они всегда жили со мной. Я занималась ими все эти годы.

– Суд обычно оставляет детей с матерью, особенно несовершеннолетних. Но ваш муж может попытаться оспорить это. Особенно учитывая... финансовые обстоятельства.

Я замираю.

– Что вы имеете в виду?

– Он может заявить, что способен обеспечить детям лучшие условия. Что у него есть стабильный доход, жильё... А у вас?

– Но я их мать!

– Материнство – безусловное преимущество, но не абсолютная гарантия. Тем более что ваша дочь уже подросток. Её мнение будет учитываться.

Меня словно ударяют под дых. Даша. Моя девочка. Обожает отца. Всегда была папиной дочкой. А что, если она выберет его? Что, если предпочтёт жить в роскошном доме с отцом, а не в съёмной квартире с матерью?

А Максим? Ему нужен мужской пример. Нужен отец.

Они могут уйти с ним. И я останусь совсем одна – без денег, без дома, без детей.

– Что вы мне посоветуете? – спрашиваю я, и голос срывается.

– Собирайте доказательства. Всё, что может вам пригодиться. Записывайте разговоры. Делайте скриншоты. Ищите документы. И главное – не показывайте мужу, что вы готовитесь к войне. Пусть думает, что вы сломлены и согласны на всё.

Кажется, моё лицо выдаёт сомнения, потому что он добавляет:

– Анна Сергеевна, я понимаю ваши моральные колебания. Но подумайте о детях. О себе. Ваш муж годами выстраивал схемы, чтобы защитить свои активы. От вас. От собственной жены. Он готовился. А вы?

Нет. Я не готовилась. Я верила, что наш брак крепок. Что мы семья. Что мы вместе навсегда, как обещали друг другу шестнадцать лет назад.

Я была дурой.

– Ещё один вопрос, – говорю я, вставая. – Совместный счёт в банке. Он может просто снять оттуда все деньги?

– Может, – кивает адвокат. – И, скорее всего, сделает это в момент, когда решит, что вы представляете угрозу.

– А если я сниму деньги первой?

Он смотрит на меня с лёгкой улыбкой.

– Законно. Это совместные средства. Но делать это нужно очень аккуратно. И сразу переводить в безопасное место.

Киваю. Выхожу из офиса на ватных ногах. Спускаюсь по лестнице, держась за перила. В голове пульсирует одна мысль: я в ловушке. Финансовой, юридической, эмоциональной. Как крыса в лабиринте, где все выходы перекрыты.

На улице моросит дождь. Достаю телефон, смотрю на время – два часа дня. Нужно забирать Максима из школы.

Телефон вибрирует – сообщение от Димы: «Мы можем поговорить сегодня вечером? Серьёзно поговорить. Я понимаю, что должен объяснить многое».

«Конечно», – отвечаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вот он, момент, который он «подбирал». Сегодня он скажет мне, что уходит. Предложит какие-то условия. Будет думать, что я соглашусь, потому что у меня нет выбора.

Ещё одно сообщение приходит, пока я сажусь в машину: «У Максима температура, со школы звонили. Я забрал его, мы едем домой».

Тревога поднимается внутри волной. Максим болен. Дима забрал его. Они вместе. Без меня.

А что, если это начало? Что, если он уже запустил свой план? Забирает детей, убеждает их, что с ним им будет лучше. Готовит почву для того, чтобы они выбрали его, а не меня.

Завожу машину. Руки дрожат так сильно, что я не сразу попадаю ключом в зажигание. В зеркале заднего вида вижу своё отражение – бледное лицо, потухшие глаза, морщинка между бровями, которой не было месяц назад.

Тридцать четыре года. Разведёнка. Без денег. Без дома. Возможно, без детей.

Нет. Только не это. Я буду бороться. Я не отдам своих детей. Не позволю Диме всё разрушить и уйти безнаказанным.

Даже если для этого мне придётся поступиться своими принципами. Даже если придётся стать той, кем я никогда не хотела быть.

Я еду домой. К сыну с температурой. К мужу, который предал меня. К разговору, который изменит нашу жизнь навсегда.

Телефон снова вибрирует. Неизвестный номер. Странно, кто это может быть?

Останавливаюсь на светофоре, открываю сообщение.

«Добрый день, Анна. Мы с вами не знакомы. Меня зовут Вероника. Думаю, нам пора поговорить. Лично».

Сердце пропускает удар. Она. Любовница Димы. Мать его будущего ребёнка. Женщина, которая разрушила мою семью.

И она хочет со мной поговорить.

Светофор загорается зелёным, но я не могу сдвинуться с места. Руки прилипли к рулю, сердце колотится так, что кажется – вот-вот выскочит из груди.

О чём она хочет говорить? Зачем? И главное – откуда у неё мой номер?

Позади сигналят машины. Я трогаюсь с места на автопилоте. Мысли путаются. Встретиться с ней? Зачем? Чтобы убедиться, что она моложе, красивее, успешнее? Чтобы услышать подробности их романа, которых я не знаю? Или она хочет извиниться? Попросить отпустить Диму по-хорошему?

А может, это ловушка? Может, Дима подговорил её, чтобы выяснить, что я знаю и к чему готовлюсь?

Нет. Встреча с ней – это последнее, что мне сейчас нужно.

Набираю ответное сообщение: «Нам не о чем говорить».

Глава 10

Я стою у двери гостиной и не могу заставить себя войти. Внутри сидят Дима, Даша и Максим. Они ждут меня. Ждут, когда я войду, и мы вместе разрушим их мир.

«Нам нужно поговорить с детьми. Сегодня. Вместе», – сказал Дима утром, и в его голосе была такая решимость, что я поняла – спорить бесполезно. Он прав. Мы не можем тянуть дальше. Даша уже всё чувствует – я вижу, как она смотрит на нас, как напрягается, когда мы оказываемся в одной комнате. Максим пытается вести себя как обычно, но по ночам приходит ко мне, забирается под одеяло и шепчет: «Мама, почему папа больше не спит с тобой?»

Почему. Хороший вопрос, Максимка. Потому что твой папа полюбил другую женщину. Потому что у тебя скоро будет братик или сестричка. Потому что наша семья, которую ты считал вечной, разваливается на части прямо сейчас.

Делаю глубокий вдох. Открываю дверь.

Они сидят на диване – Даша с телефоном в руках, Максим с игрушечной машинкой. Дима в кресле напротив, сжимает подлокотники так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он тоже боится. Хорошо. Пусть боится.

– Дети, отложите свои дела, пожалуйста, – говорю я, и голос дрожит, несмотря на все попытки держаться спокойно.

Даша поднимает глаза. В них мгновенная тревога. Она всё понимает. Конечно понимает – ей четырнадцать, она не глупая. Она видела, как мы с Димой избегаем друг друга последние дни. Видела мои красные глаза по утрам. Слышала, как я плачу по ночам в ванной, думая, что никто не слышит.

– Что случилось? – спрашивает она, и в голосе уже паника.

Максим откладывает машинку, смотрит на меня снизу вверх. В его глазах такое доверие, такая уверенность, что мама всё исправит, всё будет хорошо. Как я могу разрушить это?

Сажусь рядом с детьми. Дима наклоняется вперёд, опирается локтями на колени. Мы репетировали этот разговор утром. Решили, что будем честными, но аккуратными. Что скажем о любви, которая не исчезла, но изменилась. Что заверим детей, что мы оба их любим и всегда будем рядом.

Красивые слова. Ложь, обёрнутая в красивую обёртку.

– Даша, Максим, – начинает Дима, и я слышу, как у него срывается голос. – Мы с мамой хотим поговорить с вами. О нас. О нашей семье.

– Вы разводитесь, – говорит Даша. Не спрашивает – утверждает. Её лицо каменеет, пальцы сжимают телефон так, что экран трещит.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не могу. Слова застревают в горле. Киваю. Просто киваю, и этот кивок – как приговор.

– Нет, – шепчет Максим. – Нет, мам. Это неправда.

– Солнышко... – тянусь к нему, но он отшатывается.

– Вы не можете! – кричит Даша, вскакивая с дивана. – Вы не можете развестись! Мы же семья!

– Послушай, принцесса... – Дима встаёт, пытается подойти к ней, но она отступает, прижимаясь спиной к стене.

– Не смей называть меня так! – голос у неё срывается, переходит на визг. – Не смей! Ты... ты же вчера говорил, что семья – это навсегда! На моём дне рождения! Ты стоял и врал всем! Врал мне!

Её слова режут меня, как ножом. Потому что она права. Дима врал. Мы оба врали, улыбались, играли роли счастливой семьи, когда уже знали, что всё кончено.

– Даша, это не так просто... – начинаю я, но она разворачивается ко мне.

– А ты! – кричит она, и в её глазах столько боли, что мне хочется провалиться сквозь землю. – Ты же всё знала! Я видела! Видела, как ты на него смотришь! Почему ты не остановила это? Почему не исправила?

– Я пыталась...

– Нет! Не пыталась! Вы оба просто сдались! Вам плевать на нас!

– Это не так, – Дима делает шаг к ней. – Мы вас очень любим. Оба. И это не изменится никогда.

– Ложь! – Даша плачет теперь, слёзы текут по лицу, размазывая тушь. – Если бы вы нас любили, вы бы не разводились! Не разрушали нашу семью!

Максим всё ещё сидит на диване. Он не плачет, не кричит. Просто сидит, уставившись в одну точку, и его молчание страшнее Дашиных криков.

– Макс, – зову я, опускаясь перед ним на колени. – Солнышко, скажи что-нибудь.

Он не отвечает. Даже не моргает. Смотрит сквозь меня, как будто меня нет. Как будто ничего нет.

– Максим, пожалуйста, – голос ломается. – Поговори со мной.

Ничего. Полная тишина. Мой болтливый, весёлый мальчик, который раньше не мог замолчать ни на минуту, сейчас молчит так, что это молчание звенит в ушах.

– Это из-за меня? – вдруг спрашивает Даша, и голос у неё совсем другой – маленький, испуганный. – Потому что я плохо училась в прошлом году? Потому что мы ругались?

– Нет! – в один голос говорим мы с Димой. – Даша, нет, это не из-за тебя.

– Тогда почему? – она сползает по стене, садится на пол, обхватывает колени руками. – Почему вы больше не хотите быть вместе?

Дима смотрит на меня. Я смотрю на него. Мы договаривались, что не будем вдаваться в подробности. Что просто скажем "отношения не сложились", "люди меняются", "это не чья-то вина".