Завет Петра 12. Царьград

— И о китайцах забывать нельзя. Я все еще не знаю, как идут переговоры с ними. Мне нужен Амур! – жестко говорил я.

Глава 5

Петербург

21 ноября 1726 года

— В том, что ты способен пролить море крови, Светлейший, я не сомневаюсь, — холодно отозвался я, глядя ему в глаза. — Насчет дивизии... Обсуди это с Петром Петровичем. Если можно снять войска без оголения других фронтов...

Я намеренно выдержал паузу, наблюдая, как замер Меншиков, и жестко отрезал:

— Впрочем, нет, Александр Данилович. Не выйдет. Нам нужно держать Европу за горло. А на северо-западных рубежах Империи у нас сейчас непозволительно мало штыков, чтобы пугать этот «цивилизованный» гадюшник.

Слова упали, как камни, и по едва уловимому движению его плеч я всё понял. Старый стервятник Меншиков не так уж и нуждался в этой дивизии. Он брал «на испуг», бросал кости, проверяя, насколько крепок лед под его ногами и глубоко ли мое нынешнее благоволение. Ну или действовал по принципу: “Проси всегда больше, чтобы получить меньшее, но первоначально желаемое”.

Что же он хочет получить? Иметь возможность сказать мне: “А я справился и без дивизии, сам?” С него станет и такими “дешевыми” методами пользоваться для того, чтобы я проникнулся и уже никуда больше его не отправлять.

Сил у него, как у главнокомандующего азиатскими ордами, хватало с избытком. Беда крылась в другом: чудовищный ресурс пожирали тлеющие угли гражданской резни в регионе.

Требовалось железом и кровью выдавить диких афганцев не только за пределы Великого Ирана — как теперь официально на картах значилась эта истерзанная земля, — но и зачистить наше приграничье. Я планировал отсечь и присоединить к Средней Азии часть афганских предгорий, где компактно оседали таджики. Но лезть дальше, в проклятые ущелья к пуштунам — увольте. Завязнуть на десятилетия в бессмысленной, перемалывающей полки партизанской войне на краю света — этого кошмара Россия не вынесет.

Нет, вынесет. Но оно нам надо? Что там взять можно? Дорогу в Индию? Так мы проложим ее по иранским землям. Сделаем оазисы — ямские станции. И все, караваны двинутся. Сомневаюсь, что спокойно можно будет торговать через афганские земли.

Однако, даже оставив заслоны, корпус для решения внутренних персидских вопросов, Светлейший мог бросить на турецкий фронт порядка семидесяти тысяч сабель, включая регулярные иранские части и беспощадных нукеров покойного Надира. Для удара в османское подбрюшье это была страшная, сокрушительная сила.

— Неприятель держит на своих восточных рубежах, преимущественно в районе Тебриза, не более тридцати пяти тысяч сабель и штыков, — мерным, тяжелым голосом продолжал докладывать Меншиков, словно передвигая фигуры на невидимой кровавой карте. — И в основе своей это даже не регулярное войско, а разрозненные гарнизонные части, измученные бесконечными стычками, ополчение. Еще тысяч двадцать пять враг способен наскрести по сусекам и собрать в единый кулак в течение трех-четырех месяцев. Но, как мы уже доподлинно выяснили, главная, ударная сила турок сейчас неумолимо стягивается на Европейский театр военных действий.

— Так или иначе, османский Левиафан надорвался, — жестко резюмировал я, опираясь кулаками о стол. — Ни в Европе, ни на Востоке турки сейчас физически не способны поддерживать мобилизационный ресурс на должном уровне, чтобы выдержать встречный удар нашей будущей кампании по всем фронтам. — Я медленно перевел взгляд на военного министра. — Учитывали ли эти агентурные данные офицеры Генерального штаба, когда чертили свои диспозиции?

Фельдмаршал Ласси тяжело поднялся. Прежде чем ответить, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Светлейшего.

— Так точно. Господин Меншиков оказывал Генеральному штабу всемерное содействие и предоставлял исчерпывающие сведения, — голос старого вояки звучал сухо, но твердо. — Считаю своим долгом отметить, Ваше Величество: Светлейший князь погружен в дело глубочайшим образом и крайне осведомлен о противнике.

Со стороны могло показаться, что эта скупая похвала Ласси сродни известной басне, где кукушка хвалит петуха — дескать, две политические фигуры просто поддерживают друг друга на скользком паркете власти. Но донесения моей тайной стражи подтверждали: Меншиков действительно рыл землю носом. Умеет, ох умеет эта коронованная шельма работать, когда его припрет к стенке, когда затылком он уже чувствует ледяное дыхание пропасти.

— Всё это отрадно, — я откинулся в кресле. — Но что нам прикажете делать с нашими «союзниками»? Вот ушел давеча господин Бестужев... А собственно... Позовите-ка его обратно!

Минуты не прошло, как в зал, едва скрывая торжествующий блеск в глазах, вошел вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин и предстал пред мои светлые очи.

Глядя на его лицо, я вдруг с холодной ясностью осознал: только что я, пусть и невольно, сделал последний, фатальный шаг. Шаг, перечеркивающий судьбу Андрея Ивановича Остермана. Я оставил всесильного канцлера в соседней каморке строчить бумаги, словно жалкого писаря. А сюда, в святая святых, решать судьбы Европы выдернул его заместителя. Это был публичный политический приговор.

Воздух в зале заледенел, когда я повернул голову к главе Тайной канцелярии. Стоял Бестужев, а я тут... Можно было ожидать, что сейчас арестуют его. Люди не дураки, а еще они в этом времени, как звери чуют, что с канцлером что-то не так...

— Господин Бестужев, участвуйте в нашем совещании. Нам периодически нужна будет справка о положении дел у наших союзников и соперников в Европе, – сказал я.

Словно бы коллективный выдох облегчения последовал.

— Господин Девиер, — мой голос звучал негромко, но в мертвой тишине он ударил, как набат. — Полагаю, тех бумаг, что уже собраны на Андрея Ивановича, более чем достаточно. Потрудитесь взять мой личный конвой... и арестуйте его. Прямо сейчас. Дальше будете действовать по обстоятельствам. Но заклинаю: не забывайте, что, обезглавив ведомство, нам предстоит дьявольски плотно работать по всей Европе.

Только выдохнули, как напряглись... И Девиер подобрался. Его лицо, еще хранившее следы моего недавнего срыва, превратилось в каменную маску.

— Не извольте сомневаться во мне, Ваше Императорское Величество. Исполню всё, о чем будет воля ваша, — глухо отозвался он. В этой безупречной канцелярской фразе отчетливо читалось иное: «Я прощаю тебя за то, что ты сломал мне кости. Моя преданность стоит дороже». Таков уж был нынче этот иносказательный, пропитанный ядом язык высшего света.

Я подождал, пока Девиер с гвардейцами покинет зал, унося с собой эпоху Остермана, затем обвел тяжелым взглядом оставшихся.

— Господа. Я собрал вас сегодня еще и для того, чтобы посмотреть каждому в глаза и спросить: а готовы ли вы? Готовы ли вы к тому, что быстрой виктории не случится? К тому, что нас ждет изнурительное, затяжное противостояние — такое же, каким стала для России двадцатилетняя Северная война со шведами?

Где-то в глубине души мелькнула горькая мысль: настоящий Петр Алексеевич, чье тело я донашивал в этом времени, не стал бы разводить политесы и спрашивать сановников, желают ли они войны. И хотя тот же Меншиков недавно клялся, пуская слезу, будто в прежние времена государь шага без его совета не делал... Врет, конечно, паршивец. Петр ломал через колено, не спрашивая дозволения.

Я жестко оперся о столешницу.

— Запомните: я не спрашиваю вашего дозволения! Решение начинать бойню принимать мне, и крест этот нести мне! Я спрашиваю лишь о том, хватит ли у вас духу. Готовы ли вы служить империи так истово, как не служили никогда прежде? Я требую, чтобы отныне русский сановник стал таким каторжником на галерах государственного дела, каких не видел ни один двор в мире! Ну а если кто чует, что жилы не выдержат... если понимаете, что сил больше нет — обиды не будет. Просто встаньте, соберите бумаги и уйдите со своих постов. Сегодня же. Боле того, еще и пенсион назначу, чтобы ни в чем не нуждались на склоне лет.

Разумеется, никто прямо сейчас не встанет и не скажет: «Я устал, я ухожу». И не потому, что эти люди выкованы из стали и не ведают усталости. Скорее, обычная гордость, банальная гордыня и чиновное тщеславие не позволят им совершить подобное. Ведь двор немедленно сочтет это трусливым бегством от ответственности, а то и предательством Родины. И даже если я во всеуслышание объявлю, что дать им такую альтернативу — моя личная воля, шепотки за спиной не утихнут.

Да и сложно представить себе, чтобы после такого рода добровольной отставки, бывший чиновник был вхож в уважаемые столичные дома.

— Антон Мануилович, погоди, — окликнул я главу Тайной канцелярии, когда тот уже взялся за ручку двери, чтобы идти арестовывать Остермана. — Прежде чем уйдешь, поведай-ка нам, да без утайки: что нынче при дворе французского короля думают?

Девиер на миг замер, обернулся и посмотрел на присутствующих. И на меня бросил взгляд. Я по-своему считал, что он ждет отбоя приказа. Попугал и будет? Нет, таких, как Остерман пугать себе дороже. Он тогда найдет, как и куда ударить. Так что, нет. Суд, полная конфискация, на радость казначейству, абстракция и все с этим связанное.

А! Еще и назидание другим, чтобы не воровали.

— Ваше Императорское Величество… господа, — невозмутимо произнес Девиер. — Думают они следующее: коль скоро им удалось создать целый полк стрелков по примеру наших штуцерников, то то неоспоримое преимущество, коим мы обладали, ныне утрачено. По вопросу “воздушных бомб” не ведаем, но если и есть, то мало. А штуцерниками и новой пулей Ломоносова заинтересовались они. Так что воевать они будут, не убоятся. И воевать всерьез. Там нас, простите, “на место ставить будут”.

Девиер, разумеется, недоговаривал. Самым «забавным» в этой истории было то, что большую часть тех передовых ружей, которые мы втихую продали туркам для победы над Габсбургами, ушлые французы умудрились перехватить и забрать себе у своих союзников. Если называть вещи своими именами, то украли.

Турки, впрочем, Габсбургов все равно побили. Забавно это. Вот только смеяться почему-то совершенно не хотелось. Наша блестящая тайная операция обернулась тем, что будущий, куда более опасный и организованный противник завладел одним из главных наших козырей. Впрочем, об этом фиаско не следовало знать никому, кроме узкого круга лиц, кому сие положено по долгу службы.

Я слушал начальника Тайной канцелярии и отчетливо понимал: пусть не сейчас, пусть через пару-тройку лет, но именно он способен стать для трона Российской империи чудовищной угрозой. Это лишь на первый взгляд кажется, что у канцлера, вице-канцлера или армейских министров власти и значимости больше. На деле же этот крещеный португальский еврей плел свою паутину с мастерством истинного арахнида. Он виртуозно дергал за невидимые рычаги влияния, предпочитая не отсвечивать прилюдно.

«Надо бы как-то проверить самого проверяющего», — мелькнула холодная мысль.

Хотя, сколько я ни прокручивал в голове варианты, возможность предательства Девиера укладывалась в ней с трудом. У него попросту не было ни явных мотивов, ни веских причин идти против меня. Его власть и сама жизнь целиком зависели от моей милости.

Возможно, соблазны появятся теперь, с возвращением Меншикова. Но Светлейшему я давеча сказал прямо:

«Если ты хоть словом, хоть делом, хоть помыслом своим начнешь около меня интриги плести или снова воровать — так и знай, прощения больше не будет. На колу окажешься не только ты, но и всё твое семейство. Богом клянусь, я это сделаю». И он знал, что я не шучу.

Со стороны могло сложиться впечатление, что я до дрожи в коленях опасаюсь Александра Даниловича. Может, я и впрямь его переоцениваю, раз выстраиваю такие глухие бастионы? В конце концов, историческому Петру он был предан, как пес, а свою собственную игру начал вести лишь после смерти государя. Ну, или почти после... Меня-то в этом теле травили, и стрелял в меня именно человек Меншикова.

Но, черт возьми, этот негодяй только что принес мне на блюдечке с голубой каемочкой Среднюю Азию и Персию! А теперь вот еще и Китай обещает... И я, видит Бог, ума не приложу, как этот дьявол собирается это провернуть, но почему-то начинаю верить, что он сможет.

Обо всем этом я размышлял, пока Девиер водил нас по лабиринтам шпионских игр, щедро делясь добытой тайной информацией о хитросплетениях при европейских дворах. Какой герцог к какой партии примкнул, кто на чье наследство облизывается, какие фракции грызутся при Людовике и что вообще мнит о себе баварский курфюрст...

— Эка ты, Антон Мануилович, развернулся! — искренне поразился Меншиков. – Уже и цесарцев слушаешь? И французского короля!

— А ты как думал, Светлейший? Что мы тут без тебя щи лаптем хлебать будем? — усмехнулся в ответ Девиер, в последнее время ходивший по большей части хмурым.

Мелькнула мысль: не вздумают ли они возобновить свой прежний союз? Ведь когда-то Антон Мануилович ходил в верных людях Александра Даниловича. Правда, Девиер благоразумно не запятнал себя участием в заговоре Светлейшего — иначе этому португальскому еврею на русской службе ни за что не получить бы кресло начальника Тайной канцелярии.

— Мы, чай, в Персиях тоже не прохлаждались! — тут же бахвальски вскинулся Меншиков.

— А ну, замолкли оба! — рявкнул я грозным голосом. — А то одного на Аляску сошлю, а другого в Калифорнию моржей считать!

И хотя прозвучало это скорее в шутливой манере, и я при этом даже криво усмехался, оба сановника мгновенно захлопнули рты, превратившись в безмолвные изваяния.

— Ты, Антон Мануилович, о главном не сказал. Как нам обелить себя? И чья это работа? — вернул я разговор в нужное русло.

— Турки, Ваше Величество. Оттого я и весел сегодня, что неопровержимые доказательства тому у нас на руках, — с довольным видом доложил Девиер.

Я знал, что доказательства есть. И не сомневался, что сейчас они лежат у него за пазухой.

Турки провернули эту операцию блестяще. И быть бы нам по уши в грязи, если бы не одно письмецо, совершенно случайно перехваченное сербскими гайдуками... Воистину, Бог хранит Россию.

— Эти венские шельмы, наши так называемые союзнички, открыто обвиняют Россию в убийстве императора Карла! — фыркнул Девиер. — У девки, которая зарезала его, а потом полоснула себя по горлу, при обыске нашли русскую монету. Но и этого им показалось мало: в снятых ею апартаментах якобы обнаружили подробнейшие инструкции на русском языке! И под ними, не поверите, стояла моя личная подпись...

Я покачал головой. Буквально на днях мы получили гневную ноту с требованием объясниться. Примечательно, что дипломатические отношения Габсбурги не разорвали — хотя непременно сделали бы это, будь они до конца уверены в нашей причастности к цареубийству. Но в Вене сидят не идиоты. Разрывать союз с Россией сейчас, когда престол Священной Римской империи зашатался, было бы равносильно самоубийству. Провозглашение дочери покойного Карла VI, Марии Терезии, императрицей вызвало шквал возмущения и алчных притязаний не только среди внешних врагов, но и внутри самой империи.

Если в такой момент еще и Россия отвернется, неровен час, наступит тот самый исторический миг, когда соседи просто растащат лоскутную Священную Римскую империю по кускам.

— До чего дошло! Даже лежащий на смертном одре король Речи Посполитой, Август Второй Сильный, и тот набрался сил, приподнялся и заявил… — Девиер театрально развел руками, — что не бывать бабьему веку! Мол, негоже бабе править великой державой, и посему он, Август, сношаться с этой бабой не намерен!

— Да ладно! Чтобы старый блудник Август — и вдруг отказался сношаться хоть с какой-нибудь бабой? — не выдержав, вставил я, прекрасно обыгрывая двусмысленность дипломатического термина.

Шутка попала точно в цель. Напряжение в кабинете лопнуло, и все присутствующие грохнули громким, заливистым смехом.

Я и сам не заметил, как это в высшей степени серьезное совещание, на котором, возможно, решалась судьба не только России, но и всей Европы, вдруг превратилось в веселые посиделки.

А если разобраться, смешного было мало. Этим дурацким выпадом — черт дернул за язык старого блудливого кобеля! — польский король практически определил место Речи Посполитой в будущей европейской коалиции. Выходило так, что поляки, весьма вероятно, выступят с оружием против нас.

Ладно бы еще Мария Терезия или другие дочери Карла были постарше, а то ведь совсем еще юные девицы, что усугубляло международную обстановку до предела.

Выходило, что лишь Россия может спасти Австрию от растерзания соседями. И я, признаться, всерьез раздумывал: а нужно ли мне вообще ее спасать?

— Бестужев! Есть что добавить? – спросил я.

— Ни в коем случае они нынче не расторгнут Союз. Австрийцев можно принудить будь к чему. Они и договор свой сепаратный разорвут быстро, если мы не скажем без иносказания, что будем с ними и в горе и радости.

— Для радости мы им не нужны... Начинайте демонстрировать нашу непреклонную волю и уверенность, — принял я окончательное решение, обведя взглядом присутствующих. — Переводите войска ближе к западным границам. Готовьте провиантские магазины. Свозите всё нарочито открыто, гоняйте обозы с фуражом и припасами с места на место, чтобы у европейских шпионов сложилось четкое впечатление: мы разворачиваем армию никак не меньше двухсот тысяч штыков. Посмотрим, что предложат в ответ наши европейские «друзья».

Особой веры в то, что эти демонстративные действия вразумят противников, не было и в помине. Но я точно не хотел, чтобы наш экспедиционный корпус столкнулся на марше с уже развернутыми и готовыми к бою армиями пруссаков или французов.

Наши недруги будут вынуждены реагировать: спешно комплектовать полки и дивизии, выдвигать их на вероятные направления удара. А значит, они начнут надрывать экономику преждевременно. В таком разрезе война начнется задолго до того, как прогремят первые пушечные и ружейные залпы, ведь противник станет сжигать свои ресурсы и опустошать казну уже на этапе мобилизации. Про воровство и коррупцию в их интендантских ведомствах и говорить не приходилось — это подразумевалось по умолчанию.

— Все... решение мое не изменилось. Арестовать Остермана, Бестужеву забрать те бумаги, что должен был составить бывший канцер и предоставить мне, – жестко сказал я.

А ведь они уже почти были уверены, что я не собираюсь канцлера арестовывать. А тут... на самом деле, я ведь сильно теперь меняю ситуацию. Много людей, среднего звена чиновников, лично зависимы от Остермана. Теперь будут моими.

Вскоре в кабинет вернулся вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин — человек, которого многие теперь сочтут главным претендентом на пост низложенного Остермана. Он с поклоном подал мне проект воззвания от моего имени к европейским дворам, а заодно и пачку других бумаг, включая подробные инструкции нашему послу в Вене. Успел сделать всё, что я требовал, и даже больше, мотаясь из одного помещения в другое.

— Я додиктовал бумаги писарям, ваше величество. Бывший канцлер не справился, – сказал Бестужев.

Гладко стелет, стервец.

Впрочем, интуиция подсказывала мне, что эти документы были заготовлены хитроумным Алексеем Петровичем загодя. И это отнюдь не умаляло его заслуг, а скорее наоборот — заставляло задуматься: а не ошибся ли я, когда мысленно уже почти отверг кандидатуру Бестужева на пост первого дипломата Империи?

Я принялся вчитываться в этот важнейший документ. С первых же строк он показался мне поистине эпохальным, фундаментальным трудом, способным определить внешнюю политику Российской империи в Европе на несколько десятилетий вперед, а то и на века.

Бестужев грамотно и изящно сформулировал главную мысль: вопрос о том, кому занимать престол той или иной страны, подлежит исключительно мирному урегулированию и не может решаться путем бряцания оружием или давления извне. Каждая держава обязана свято чтить законы престолонаследия, принятые у ее соседей. Ну и так далее, всё в таком же возвышенном, но твердом духе, не оставляющем пространства для двойных толкований...

— А вот это весьма забавно, господин вице-канцлер... Не припомню, чтобы мы с вами всерьез обсуждали вопрос о создании специального европейского органа, который бы регулировал спорные моменты между державами.

— Ваше Императорское Величество, возможно, запамятовали, но мы говорили о такой возможности. Я видел, как у Вашего Величества горели глаза при мысли об осуществлении подобного замысла. Сейчас самое время заявить о таких намерениях. И хотя понятно, что пока не прольется кровь, никто на это не пойдет, но вот после того, как очевидным победителем из всей этой ужасающей войны выйдет Россия, мы сможем вновь продиктовать наши условия, — мягко, но уверенно ответил Бестужев.

А ведь я уже отправил людей Девиера, чтобы те начали обыскивать дом, тайные кабинеты и всевозможные места, где Остерман мог бы прятать свои бумаги. Впрочем, его тайники — возможно, не все, но многие из них — были прекрасно известны Тайной канцелярии.

Бестужев ради власти готов был пойти по головам. Тем более по такой лысоватой голове, какая была у Андрея Ивановича — едва ли не единственного истинного профессионала в искусстве ношения громоздких париков, призванных скрыть печальное, далеко не волосатое положение дел на собственном темени.

— Всё, господа, на этом будем заканчивать, — жестко подытожил я. — Напоминаю о жесточайшем контроле: пройдитесь еще раз по всем важнейшим предприятиям, от которых зависит формирование новых полков, окончательное перевооружение нашей армии и снабжение. Враг уже знает о наших новинках и, скорее всего, имеет их в собственном арсенале, пусть пока и в штучном количестве. Мы обязаны их опережать — делать больше, быстрее и лучше.

Я перевел взгляд на арапа Петра Великого.

— Господин Ганнибал, вас я здесь больше не задерживаю. Согласуйте со мной свой график инспекционных поездок по казенным заводам. На Урал вам, пожалуй, ехать не стоит — туда я пошлю кого-то другого. Если отправитесь на уральские заводы, не поспеете вернуться к весне. А мне нужно, чтобы уже сегодня — ну, максимум через неделю-две! — под страхом ли каторги, или мотивируя мастеров щедрыми премиями, но производство штуцеров, разрывных бомб и всего прочего, что необходимо для нашей победы, многократно ускорилось.

ВНИМАНИЕ!

Не пропустите нашу новинку:

«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь — его реальность, его война. Офицер из 2026-го стал ефрейтором в 1812 году. https://author.today/reader/646727

Глава 6

Пограничье России и Китая. Южнее Нерчинска

30 ноября 1726 года

Савва Лукич Рагузинский-Владиславич улыбался во все свои двадцать девять уцелевших зубов. Улыбался широко, почти хищно — словно породистый донской жеребец, показывающий норов перед скачкой.

А вместе с тем опытный дипломат делал ровным счетом то, чего от него ждала чопорная китайская делегация. Он играл свою роль осознанно, театрально, с математической выверенностью не допуская ни малейшего переигрывания. Савва Лукич уже достаточно изучил сановников: вздумай он вести переговоры с той же ледяной строгостью и безэмоциональностью, с какой это пытались делать посланники Поднебесной, — этот диалог не состоялся бы и через десять лет.

Китайцам, ну или маньчжурам, с бритыми головами и длинными косами, в ярко-красных шелковых одеяниях, надетых поверх шуб, было жизненно необходимо чувствовать свое превосходство. Они жаждали быть абсолютно уверенными, что не просто раскусили русского посла, что прочитали его от первой до последней страницы и, как жестоко шутят в народе, «выстирали и высушили».

Рагузинский находился в Поднебесной уже полгода. Шесть долгих, изматывающих месяцев к нему присматривались через сотни невидимых глаз, а он, стиснув зубы, был вынужден совершать именно те поступки, которых от него ждали. Иначе хрупкие мосты переговоров рухнули бы в небытие.

Он жил в Пекине, других городах. Но когда все же начались переговоры, почему-то китайцы решили проводить их на границе. Может это был намек на то, что почти семьдесят четыре года назад именно тут был подписан договор между Русским Царством и Поднебесной?