Завет Петра 12. Царьград

Уорд побледнел. Похоже, моя осведомленность об их промышленных секретах ударила его больнее, чем упоминание о флоте.

На самом деле, здесь крылась моя главная слабость. Что касается модернизации металлургии, я был абсолютно, ну или почти, беспомощен. Да, как человек из будущего, я по верхам знал школьную программу.

Я помнил красивые слова вроде «мартеновская печь» (до которой этому миру еще полтора века) или «пудлингование». Но это была чистая, поверхностная теория! Если меня сейчас поставить перед кирпичами и рудой, я не смогу построить даже простейшую пудлинговую печь, не говоря уже о мартене.

Мне, к сожалению, так и не довелось побывать и поработать на металлургических комбинатах аудитором, или кризис-менеджером. Были компании, которые косвенно касались металлургии, но я трудился над бумагами с цифрами, а не с технологиями. Знал бы я...

А у англичан же прямо сейчас, в эти годы, появлялись и отрабатывались реальные, практические технологии использования кокса. Абрахам Дарби уже сделал свои первые плавки. И эти технологии, этот опыт руками настоящих мастеров мне были нужны как воздух, пока мы не отстали навсегда.

Мы имели об этом не просто представление. Мы готовили операцию по краже технологий. У нас было немного специалистов, которые работали с такими печами. Но... они не знали всего устройства. Хотя работаем и с ними, через экспериментальный завод Нартова.

Да, на сегодняшний день разрыва в металлургии между нами и Европой нет. Более того, демидовские заводы на Урале перевыполняют планы. Нашего железа хватает с избытком и на продажу за рубеж, и на расширенное производство собственного новейшего оружия, и на сельскохозяйственный инвентарь. Мы пока в лидерах. Но я знал, что промышленная революция в Англии уже закипает. И если я не украду, не куплю или не выбью из них эти угольные технологии прямо сейчас, через полвека Россия окажется на задворках прогресса.

— Вы дадите мне своих специалистов по каменному углю, Уорд, — тихо, но с нажимом повторил я. — А я дам вам лес и железо для вашего флота. Это справедливый обмен, вы не находите?

В одном я был уверен абсолютно железно: если эти базовые, уже отработанные в Англии угольные технологии появятся в России, мы не просто догоним островитян. Я, и сформированная мной команда инженеров, опираясь на мое послезнание, сможем довести эти печи до такого совершенства, что мы перепрыгнем целую эпоху. Мы минуем десятилетия проб и ошибок и перейдем на новую ступень прогресса, оставив британскую промышленность глотать угольную пыль далеко позади.

Но для этого нужен был первый толчок. Демидову он пока не дается, хотя задание промышленник получил. Нужны отработанные технологии.

— Вы хотите... создать Русский торговый дом в Лондоне? — медленно произнес Уорд, поднимая на меня глаза от бумаг. В его голосе звучала смесь недоверия и возмущения.

— Несомненно, — я чуть склонил голову. — Нас больше не устраивает игра в одни ворота. Ситуация, при которой вы приводите свои торговые флотилии к нам на Балтику, диктуете цены, а мы лишены возможности сделать то же самое в ваших портах, отныне неприемлема. И речь идет не только о Лондоне, господин Уорд. Почему бы русским купцам не наведаться в Ливерпуль? Или в другие портовые города? Привезти свои товары на своих же кораблях, без ваших вездесущих посредников.

— Боюсь, государь, именно на это мое правительство не пойдет никогда, — покачал головой англичанин. — Это противоречит самому духу наших Навигационных актов...

— Господин Уорд, вам стоит очень тщательно взвесить все риски. А также выгоды, — я перебил его мягко, но веско. — Если вам будет угодно, вы можете прямо завтра послать своего секретаря, Клавдия Рондо, или любого вашего соглядатая на наши верфи и лесозаготовительные площадки. Пусть посмотрят на сушильни. Там сейчас готовится строевой корабельный лес в таких колоссальных объемах, что даже наша, весьма амбициозная кораблестроительная программа, не способна его быстро освоить.

Я начал загибать пальцы, с удовольствием наблюдая, как меняется лицо дипломата.

— Полгода-год — и новая, гигантская партия идеального леса будет готова. Мачтовые сосны. Идеальный дуб. Мы скупаем на корню весь дуб по Западной Двине у поляков. В Воронеже и Брянске у нас заложены свои, великолепные дубравы. Я уж не говорю о том, что после недавних событий качественного корабельного леса хватает и в покорной нам Швеции. У нас монополия, Томас. Если Англия хочет строить корабли — она будет договариваться со мной. Не вы, так Голландия!

— То, что вы сейчас озвучили, Ваше Императорское Величество... это называется ультиматум, — резко, забыв про дипломатический политес, бросил Уорд.

— Это называется взаимовыгодное прагматичное соглашение, — парировал я, не повышая голоса. — Соглашение, которое должно стоять над всеми политическими бурями. Даже если завтра наши страны вступят в непримиримую войну, наши торговые корабли — и ваши, и мои — должны обладать абсолютным иммунитетом на море. Бизнес должен дышать.

Я выдержал паузу и добавил контрольный выстрел:

— К тому же, вы еще не дочитали документ до конца. Там есть четвертый пункт. Я предлагаю Англии разделить сферы влияния в Новом Свете. Лондон признает западное, тихоокеанское побережье Северной Америки исключительными русскими территориями. В ответ Российская империя официально признает ваши права на восточное побережье. Ну, а дополнительными, закрытыми протоколами нам с вами предстоит решить, что мы будем делать в Индии...

Уорд моргнул. Заготовленная им фраза застряла в горле. А затем на его губах появилась кривая, откровенно насмешливая улыбка.

— В Индии? — переспросил он с плохо скрываемым сарказмом. — Вы всерьез рассчитываете добираться до Индостана своим флотом, Ваше Величество? Огибая Африку? Или, может быть, через льды? Не рассчитываете же вы на тех пиратов, с которыми вы начали общение.

Я рассмеялся.

— Ну точно не Англии, с ее вековыми пиратскими и каперскими традициями, нас будь в чем обвинять. И они уже не пираты, они – мои подданные. Мой Резервный флот, между прочим. И не малый.

Я откинулся в кресле и ответил ему улыбкой, в которой было столько холодного ехидства и превосходства, что сарказм британца мгновенно испарился.

— Вы катастрофически плохо подготовлены как посол, Томас. Ваша агентура зря ест свой хлеб. Вы разве не знаете, что прямо сейчас, пока мы с вами здесь беседуем, из Петербурга домой направляется огромная делегация? Во главе с шахом Великого Ирана... или, как вы привыкли называть эту страну, Персии.

Глаза Уорда расширились. Он перестал дышать.

— И прибывали они сюда, господин Уорд, с одной-единственной целью — просить о принятии Ирана под вассалитет Российской империи. Так зачем мне гнать флот вокруг света?

— Я был на приеме, ваше величество, видел и слышал.

— Тем более... И да, земли за Каспием пустынны и суровы. Но что мешает нам проложить там безопасные тракты? Поставить цепь военных форпостов, где будут останавливаться на отдых торговые караваны под охраной казаков? Опираясь на Иран, мы сможем достигать северо-западных границ Индии по суше. Вполне вольготно и очень, очень быстро.

Лицо британского посланника приобрело пепельный оттенок. В одночасье его привычная картина мира, где Англия безраздельно правит колониями с моря, дала чудовищную трещину. Угроза вторжения русских торговых (а за ними и военных) интересов в Индию по суше была ночным кошмаром для Лондона.

Уорд судорожно сглотнул, захлопнул папку с договором и прижал ее к груди, словно щит. — С вашего позволения, государь... Я должен немедленно, буквально на днях, отбыть в Лондон. Мне необходимо лично обсудить эти... инициативы с королем и кабинетом министров.

— Отправляйтесь, — я милостиво кивнул, словно разрешая мелкую отлучку. — Но запомните: у вас есть время. Не более двух месяцев. Если через шестьдесят дней я не получу положительного ответа, все предложения в этой папке будут считаться ничтожными. А условия следующего разговора станут для Англии куда более болезненными. Затягивать переговорный процесс, играя в бюрократию, я не позволю.

Я взял перо, макнул его в чернильницу и, не глядя больше на посланника, опустил глаза в сибирские отчеты.

— На сим не смею вас больше задерживать, господин Уорд. Счастливого пути. Но помните, что счастье Англии в соглашении с Россией.

Глава 4

Петербург.

21 ноября 1726 года.

Двор не просто бурлил — он содрогался в лихорадке. Весть из Вены об убийстве Императора Священной Римской империи ударила по дворцовым анфиладам, словно пушечное ядро. Знать была парализована первобытным страхом перед грядущим политическим хаосом. И, видит Бог, если бы я сумел удержать лицо, не придав этой чужой крови исключительного значения, паника не расползлась бы так стремительно.

Но как бы я ни пытался сковать эмоции стальным обручем, в тот миг плотина рухнула. Ярость и напряжение затмили разум. Я потерял себя в слепом бешенстве и пришел в чувство, лишь когда осознал, что стою с занесенным кулаком, срывая голос на мертвенно-бледного главу Тайной канцелярии Антона Девиера.

Потому как я понимал, что именно произошло, а то, что “играли меня”, то есть подставляли, – не нравилось вдвойне.

И как же не вовремя. Нам нужен был еще минимум два года, и тогда уже какая там в Европе война начнется будет не важно. Мы сами тогда могли быть способными только своей позицией менять европейскую дипломатию. Но... кто говорил, что все должно быть гладко?

— Все в сборе?! — бросил я, рывком распахивая тяжелые дубовые двери зала заседаний Государственного совета.

— Так точно, Ваше Императорское Величество! — по-военному, чеканя каждое слово, гаркнул канцлер Российской империи. Всё тот же Андрей Иванович Остерман.

Я едва не сбился с шага. Кажется, это был лишь второй раз в жизни, когда я видел его в расшитом золотом мундире фельдмаршала. Да, по новому уставу, в преддверии военного положения, штатским чинам дозволялось облачаться в мундиры сообразно их классу в Табели о рангах.

Но этот воинственный маскарад канцлера источал лишь отчаянную, жалкую угодливость. Уж не знаю, почуял ли Остерман своим звериным инстинктом самосохранения, что ищейки Тайной канцелярии уже роют под него землю, или ему кто-то шепнул... Но сейчас его лесть казалась до тошноты неуместной. Она не смягчала мой гнев, а лишь распаляла его.

Мы нашли его хищения. Схема была дьявольски умна в своей неприметности: он брал понемногу, не вызывая ряби на воде, но брал абсолютно со всего. Капуста, красная цена которой двенадцать копеек за пуд даже зимой, шла в армейские котлы по пятнадцать даже во время сбора урожая. С солдатской крупой, сукном и фуражом ситуация была точно такой же — казенная кровь методично перетекала в чужие карманы по три лишние копейки с каждого пуда.

Сделай кто-то другой нечто подобное, даже с моим опытом, в нынешних реалиях и с нашими первобытными методами сыска, поймать за руку было бы почти невозможно. Но военный министр Петр Петрович Ласси — старый, битый жизнью вояка — лично шепнул мне в темном коридоре о весьма «интересном» предложении, поступившем ему на днях.

Речь шла о двухстах тысячах рублей. Астрономическая, безумная сумма в полновесном серебре. Именно столько Остерман и его клика готовы были отвалить военному министру в качестве доли. И мой прошлый опыт въедливого аудитора бил в набат: эта взятка — лишь жалкие крохи, ничтожный процент от того золотого потока, что оседает в бездонных сундуках самого канцлера.

В глубине души я понимал: сам по себе Андрей Иванович — не банальный хапуга, не коррупционер в современном понимании, да и в будущем такого деятеля считали бы вором только те, кто далек от власти, а свои – кристально честным человеком. И не столько же для себя брал...

Его можно было бы даже пожалеть в этой безжалостной политической игре. Ему просто жизненно необходимо покупать верность нужных людей, выстраивая фундамент своей власти. Он не столько платил им из своего кармана, сколько создавал «кормушки», позволяя нужным людям безнаказанно жиреть на казенных подрядах.

Вот же... сейчас расплачусь. Нет.

Такие схемы, несмотря на их чудовищный, всепоглощающий размах, были для России въевшейся в плоть обыденностью. Но я был одержим идеей иметь хотя бы здесь, на самом верху, кристально чистого человека в лице канцлера. Как, во имя всего святого, рубить головы вороватым губернаторам, если прямо под моим боком, в святая святых империи, гнойник коррупции продолжает пульсировать?

Я обвел тяжелым взглядом замерший совет. Воздух в зале стал густым и тяжелым.

— Канцлер, давай, расскажи, кто там может быть императором после смерти Карла. Чтобы мы все понимали, какова нынче обстановка, – сказал я.

Канцлер Остерман и рад стараться:

— Ваше Величество, внезапная гибель императора – это не просто династический кризис, это распахнутые врата в европейский ад, — начал он, разворачивая на столе карту.

— Я понимаю это. Ты всем иным рассказывай, – сказал я.

— Прагматическая санкция, коей Карл пытался закрепить престол за своим потомством, толком еще не признана половиной дворов. А главная беда в том, что его старшей дочери, эрцгерцогине Марии Терезии, сейчас от роду всего девять лет! Одно дело — пытаться усадить на трон Священной Римской империи взрослую женщину, и совсем иное — отдать корону Габсбургов несмышленому ребенку. В Вене царит паника, регентский совет парализован страхом, а древняя империя трещит по швам.

— И стервятники уже слетаются на этот треск, — добалял я, обводя пальцем границы германских княжеств. — Баварский курфюрст Карл Альбрехт спит и видит императорскую корону на своей голове, ведь он женат на племяннице покойного, и Франция непременно вольет золото в его амбиции, дабы окончательно раздавить Вену. С другой стороны скалит зубы курфюрст саксонский, он же польский король, мой венценосный брат Август, чья невестка тоже из рода Габсбургов. Не забудем и про испанских Бурбонов, которые не упустят шанса вернуть утраченные итальянские провинции. Никто в Европе не желает видеть девятилетнюю девчонку владычицей половины континента. Война за австрийское наследство вспыхнет не сегодня-завтра, и нам, Ваше Величество, предстоит решить: будем ли мы спасать тонущий венский корабль или первыми отрубим от него самый лакомый кусок.

Я посмотрел на собравшихся.

— Нынче понятно, что это за событие? Важнее и придумать сложно. Ну если только дурной сон у меня, – последнее было шуткой, но никто даже не улыбнулся.

А шутил я, наверное, нервически. Нет, сложностей я не боялся. Одной, двух... Но ощущение брало, что мы можем и надорваться. Очень много вызовов, но и побед, которые мы не успеваем “пережевывать”.

— Прежде всего скажу вам, господин глава Тайной канцелярии... — Я запнулся. Слов, которые рвались сейчас с моих губ, никто и никогда не ожидал услышать ни от меня, ни от моего великого предшественника, Петра Первого. Такого в этих стенах еще не звучало.

Но совесть, проклятая совесть, рвала душу на части. Одно дело — обрушить на Девиера державный гнев, наорать до хрипоты. Это было бы понято и принято, даже если бы я просто захлебнулся собственной яростью. Но ужас заключался в другом: я избил его. Избил в исступлении так, что сломал ему ногу.

Не берусь судить, терзался бы подобным раскаянием Петр Алексеевич. Насколько я успел изучить своего великого предшественника, он не тратил бессонных ночей на сожаления и уж подавно не просил прощения за выбитые зубы и сломанные кости своих вельмож. Да что кривить душой, я и сам порой пускал в ход кулаки. Но делал это редко, исключительно за дело, а иногда и вовсе с пугающим холодным расчетом.

Случалось, я подходил к рукоприкладству как к циничному политическому инструменту. На троне самодержца порой возникают моменты, когда ты, будучи абсолютным владыкой, парадоксальным образом становишься заложником чужих ожиданий. Двор жаждет видеть крутой нрав. И если ты не дашь им этой крови, этих тяжелых оплеух — кто знает? Решат еще, что хватка ослабла, что трон под тобой зашатался.

И всё же… всё же…

— Я вел себя… не вполне уместно давеча, господин Девиер. Я всецело доволен тем назначением, что произвел полтора года назад. Вы справляетесь со службой, — произнес я, роняя каждое слово в звенящую тишину зала. – Есть на вас представления. Орденский комитет рассмотрит их.

Эти слова вызвали бурю немых, ошеломленных взглядов, скрестившихся на бледном лице главы Тайной канцелярии. Я почти слышал, как со скрежетом проворачиваются шестеренки в головах сановников, лихорадочно вычисляющих: как теперь вести себя с покалеченным, но публично оправданным Девиером?

Впрочем, был в этой реплике и скрытый умысел. Краем глаза я впился в лицо Меншикова. Светлейший сидел в составе Государственного совета тих и строг. Его камзол был лишен привычной кричащей роскоши; лишь тусклая вышивка серебряной нитью едва заметно выдавала безумную стоимость сукна. Но по сравнению с прежним, павлиньим великолепием Александра Даниловича — это было рубище нищего кающегося грешника.

— Господин канцлер, — мой голос внезапно хлестнул по Остерману.

Тот вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом, и резко вскинул на меня испуганный взгляд.

— Вы пока можете быть свободны. Ступайте в соседний кабинет, забирайте с собой вице-канцлера Бестужева. Жду через полчаса исчерпывающую бумагу с рекомендациями нашему послу в Вене. Уверен, что даже такой тертый дипломат, как Румянцев, сейчас пребывает в полной растерянности — о чем красноречиво вопят его утренние депеши.

Это выглядело как унижение. Будто я вышвыривал канцлера, как нашкодившего лакея, не желая обсуждать при нем истинно государственные дела. Остерман и Бестужев, пряча глаза, торопливо поднялись, отвесили глубокие поклоны и, стараясь не шуметь, скрылись за тяжелыми дверями.

Когда стук их шагов стих, я обернулся к оставшимся:

— Господин министр военных дел... — требовательно произнес я.

Ласси тяжело поднялся. Он был полон мрачной, непоколебимой уверенности — качества, которого, как мне казалось раньше, ему отчаянно недоставало. Но сейчас старый вояка менялся на глазах. Прямо и не мигая, он посмотрел мне в глаза.

— Армия исполнит любой ваш приказ с честью и достоинством. Прикажете — и мы возьмем Париж.

Я криво усмехнулся в свои куцые усы, пряча минутное удовлетворение.

— Это похвально. Но депеши от фельдмаршала Матюшкина ложатся прямиком на ваш стол. У меня есть определенные соображения о том, какая кровавая каша заваривается сейчас у стен Измаила и Аккермана. Соизвольте, генерал, доложить обстановку всему Совету без утайки, — приказал я, откидываясь в кресле.

— На сегодняшний день мы сумели подготовить и поставить под ружье стодесятитысячную армию, — рублеными фразами начал Ласси. — Обеспечение налажено. Закупки интендантства производятся как в Речи Посполитой, так и в Молдавии, частично даже на землях Священной Римской империи. Случались, признаться, перебои с провиантом, мало от нас зависящие. Однако... — он жестко усмехнулся, — разъяснительная беседа с маркитантами и поставщиками была проведена должным образом. Сейчас идет безостановочное накопление провианта, фуража, пороха и артиллерийского припаса. Значительная часть обозов, разумеется, непрерывно тянется из глубины России.

Ласси докладывал лаконично, точно в цель. То ли он наконец-то усвоил, как именно мне нужно подавать информацию, то ли эта военная хватка всегда была при нем, просто раньше он робел, придавленный непомерной тяжестью министерского кресла.

Я ненавидел растекание мыслью по древу. Мне нужна была общая картина, фундамент, который можно разобрать на кирпичи и рассматривать по частям. А то ведь иные сановники начнут издалека плести кружева про божий промысел и трудности мироздания — хоть в балаган их отправляй, сказки сказывать.

— Разработан ли план зимне-весенней кампании? — сухо поинтересовался я, прерывая его доклад.

— Генеральный штаб подготовил пять вариантов развития войны с Портой. Большинство из них, согласно традициям, предполагает начало активных боевых действий не раньше конца марта, когда сойдут снега и просохнут дороги. Но, исполняя волю Вашего Императорского Величества, мы разработали и план зимней кампании.

Тут Петр Петрович запнулся. Его тяжелый взгляд скользнул по лицам присутствующих за столом. Этим красноречивым жестом старый лис давал мне понять: негоже прямо сейчас, при гражданских чинах и соглядатаях, трясти картами и обсуждать планы, на которых должна стоять сургучная печать с грифом «Совершенно секретно».

— Об этом мы поговорим отдельно, — кивнул я, принимая его игру. — Скажу лишь одно: мы обязаны быть готовы к самому скверному сценарию. Не думаю, что прямо сейчас, в снегах, полыхнет общеевропейская война за австрийское наследство. Но по весне этот нарыв прорвется кровью, это неизбежно. И насколько мы способны вести войну на два фронта — вопрос, от которого зависит жизнь Империи.

— Полагаю, Ваше Императорское Величество, что войну с турками нужно заканчивать стремительно. В течение одного, максимум полутора месяцев, — неожиданно резко бросил Ласси.

Я лишь мысленно хмыкнул, пытаясь разгадать, что именно кроется за этой бравадой. При всем нашем желании, даже если мы будем гнать османов в шею и громить их в каждом столкновении, время будет играть против нас. Сто десять тысяч солдат, кавалерия, пушки, бесконечные обозы — это неповоротливый левиафан, который будет ползти по грязи мучительно медленно. А нам ведь нужно было не просто дойти до Дуная — нам нужен был Константинополь.

Значит, требовался не марш, а молниеносный, сокрушающий удар прямо в сердце Османской империи. И не с одного направления, а как минимум с трех, чтобы турки захлебнулись в панике.

Я перевел взгляд.

— Светлейший, — тихо, но так, что услышали все, обратился я к Меншикову. — Ты в последнее время меня изрядно радуешь. Можно сказать, ты искупил свою вину кровью и потом, верным служением мне и Отечеству. Впрочем, именно поэтому к тебе и вернулись твои чины. Ну, или почти все. И дворец на Фонтанке я тебе отдал не из пустой прихоти.

— Ваше Императорское Величество… Я за то премного благодарен, — глухо отозвался Александр Данилович, склонив голову.

Он действительно пытался выстроить со мной новые отношения, без прежней фаворитской наглости. На недавней аудиенции Меншиков, чуть не плача, пустился в воспоминания о славных, кровавых делах юности, которые мы… вернее, настоящий Петр Великий, проворачивали бок о бок. И, признаться честно, дьявольское обаяние этого казнокрада работало. Он умел залезть под кожу, стать «своим в доску», тем самым рубахой-парнем, с которым хочется выпить чарку, закусить луковицей и с ревом пойти в штыковую атаку.

Теперь я ясно видел, чем этот интриган приворожил настоящего Петра Великого. Дело было не только в умении поднести чарку вовремя, разделить ложе с девками или отчаянно броситься в сабельную рубку. Жизнь доказала страшную истину: брось Меншикова в самое пекло, дай невыполнимое поручение — и он вырвет победу, даже если придется шагать по трупам. Я и сам не ожидал, что кровавая авантюра в Средней Азии и прожженной солнцем Персии обернется таким триумфом. Но его бешеная решительность, звериный напор и щедро пролитое золото, помноженные на изворотливый ум старого лиса, ломали хребты целым народам, делая невозможное неизбежным.

Из памяти своей прошлой жизни я помнил: России тогда не хватило лишь вздоха, чтобы пройти этим же железным маршем. Если бы не преждевременная смерть Петра, хивинские пески неминуемо умылись бы кровью. Безнаказанное, подлое истязание отряда князя Бековича-Черкасского, чью отрезанную голову хан выставил на потеху толпе, требовало беспощадного возмездия.

И в моей реальности это возмездие грянуло громом. Сталь русских штыков переписала судьбу Востока. Если в другой истории обескровленные персы рухнули на колени перед Османской империей, то здесь всё пошло иным путем. Местная знать, жалкие тени великих правителей древности, уже готова была лечь под турок, отдав страну на растерзание. Но тот единственный, кто мог бы восстановить их империю из руин, жестокий и свирепый Надир-шах, в этом времени отправился на суд Божий с перерезанным горлом задолго до того, как успел стать для нас угрозой.

— Ваше Императорское Величество... — глухой, вибрирующий от скрытого напряжения голос Меншикова разрезал тишину. — Мы можем ударить по османам с востока. Под моей рукой сейчас около ста тысяч воинов. Но... — Светлейший сделал паузу, его глаза хищно блеснули. — Это разношерстный сброд, а не то разящее лезвие, которым я привык побеждать. Если бы ваша милость повелела придать мне лишь одну регулярную дивизию, вооруженную нарезными штуцерами... клянусь, я бы вскрыл оборону турок, как гнилой орех. А прикажете — разверну полки на восход и дойду по трупам хоть до самого Пекина.