Мертвая тишина. Том 3

Денис Старый

Мертвая тишина. Том 3

Глава 1

Гусь замолчал. Видимо, понял, что несколько увлёкся, что выдал больше, чем планировал, что эмоции взяли верх над осторожностью. Да и глаза его стали наливаться влагой — непрошеной, предательской, той, что выдаёт настоящую боль, когда слова уже не могут её скрыть. По всей видимости, один из командиров Комитета спасения был не из тех, кто готов свои эмоции показывать перед другими, особенно перед чужими, непроверенными людьми. Слабость в этом новом мире была роскошью, которую мало кто мог себе позволить. Он замолчал, отвернулся и начал успокаиваться, загоняя боль обратно, туда, где она никому не видна.

— Ясно, что жить спокойно у нас никак не получится, — уже говорил я, нарушая тягостное молчание, возвращая разговор в практическое русло.

— Но я уверен, что такая жесть сейчас везде. Не только у нас, не только здесь. По всей стране, по всему миру, скорее всего.

— Я обвёл взглядом собравшихся.

— Поэтому нам нужно становиться сильными. Иначе те, кто укрепится в городе, в конечном итоге придут за нами. Просто вопрос времени. А идти куда-то в другие города или посёлки — это либо отсрочить своё падение, либо наткнуться на других, уже закрепившихся, уже сильных. Там может быть ещё хуже.

— Я посмотрел на Чёрных.

— Чёрных, ты там начинал что-то про беспилотники. О том, что склад ремонтники не тронули.

Он кивнул, выпрямился, словно ждал этого вопроса.

— Я жду от вас идей и от тебя тоже, — продолжил я, оглядывая всех.

— Кроме той, которая уже висит в воздухе. Ну, может, есть и другие мнения? Предложения?

Молчание. По всей видимости, какая именно идея висит в воздухе, понимали не все. Может, только Седой, который чуть прищурился и усмехнулся — мол, понял, к чему клоню. Остальные ждали, когда я озвучу.

— Склад, – коротко сказал Черных.

— Он. Ты понял, где наш шанс, – кивнул я.

Так что через некоторое время, усмехнувшись про себя — потому что план был дерзким, граничащим с безумием, но других вариантов не просматривалось, — я озвучил:

— Ночью нужно взять тот самый склад с теми самыми беспилотниками. Проникнуть, забрать всё, что сможем унести, и уйти. А потом подготовиться к возможному бою с ремонтниками, зеками, военными, или наемниками… кто они там.

— Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Я так понимаю, что среди вас есть те, кто умеет работать с этими ударными птичками? Да и я сам осваиваю, изучаю управление, тактику применения. Так вот, если штук десять этих самых беспилотников мы обрушим на тех, кто хочет сделать нас врагами, а потом просто забросим им предложение переговоров — думаю, и тон будет дипломатическим, и уважительным, и предмет разговора сложится куда как более правильным. Они поймут, что мы не лёгкая добыча. Что цена нападения слишком высока.

— Опять лезть к этим тварям? — Штурм первым высказал скепсис, и голос его прозвучал устало, почти обречённо. — Да ещё ночью? У нас всего два ПНВ, прибора ночного видения. Как без них мы будем справляться в темноте? Мы же слепые будем, а они — нет. Они слышат, не видят.

Это было хорошо, что он хотя бы не бравировал, не делал вид, что всё легко и просто, а в целом отдавал себе отчёт во всех тех рисках, с которыми придётся встретиться. Честность в оценке опасности — это первый шаг к выживанию. Вот только одни молчуны другим молчунам рознь. И это я знал точно.

— Мы туда даже не сунемся, если поймём, что молчуны снова организованы, что где-то поблизости находится Альфа, который их контролирует и направляет, — ответил я твёрдо. — Только после того, как станет понятно, что мы имеем дело с теми самыми безмозглыми тварями, какими они были до появления у них вожака, только тогда мы и будем решаться на такую дерзость. Причём первоначально предлагаю огнестрел вообще не использовать, пусть и взять, конечно, с собой. Только холодное оружие и тишина. Мертвая тишина.

— Чего? — Гусь рассмеялся, и смех его прозвучал недоверчиво, почти издевательски. — Камнями, что ли, бить собрался? Или палками?

Мне даже стало обидно, что он посчитал меня настолько некомпетентным, что я действительно собираюсь лишь с голыми руками идти на не знающих жалости, да и боли не ведающих, убивающихся только лишь если хоть как-то задеть мозг или сердце, тварей. Я не самоубийца. И людей своих на верную смерть не поведу.

— Начнем с того, что есть и тесаки, дубины… Арбалеты, — коротко ответил я, и Гусь замолчал, усмехнувшись уже по-другому — с уважением. — У нас есть арбалеты. И они относительно бесшумные, мощные, с достаточной убойной силой, чтобы пробить череп или грудную клетку. Плюс холодное оружие на случай ближнего контакта. Огнестрел — только в самом крайнем случае, если всё пойдёт не по плану. Потому что выстрел — это сигнал. Для всех. И для молчунов, и для ремонтников.

— Сомнительно, – продолжал выражать скепсис Гусь.

— Ну, во-первых, ты ещё не видел в деле нашего Рыцаря и Борца, — сказал я, и в голосе моём появились нотки гордости, которые сложно было скрыть. — Они в паре творят такое, что я думаю, даже ты, сколько-то времени прослуживший в войсках и явно ведь побывавший на войне, представить себе не можешь. Это надо видеть.

Мужики эти, которые были моими — ну, кроме Чёрных, который тоже не видел, как Рыцарь и Борец работают в связке, — переглянулись и усмехнулись. Они-то знали. Видели не раз. Когда эти двое становятся плечом к плечу — один со своим огромным мечом неопределённого, почти фэнтезийного типа, двуручным, тяжёлым, способным разрубить человека пополам одним ударом, а другой с неизменной дубиной, которая если раньше была просто с гвоздями, то теперь уже ощетинилась приличными острыми шипами — те и голову пробивают более решительно, и не застревают внутри черепа, легко выдёргиваются, — когда они вдвоём входят в бой, это зрелище не для слабонервных. Борец был счастлив, получив такое оружие от наших ремесленников. Наверное, как маленькая девочка, никогда до этого не видевшая ни одной куклы и вдруг получившая целый набор кукол Барби и ещё игрушечный дом к ним в придачу. Вот такое же детское, чистое счастье светилось в его глазах, когда он получил свою новую дубину с шипами. Радость творчества и разрушения одновременно.

— Во-вторых, — продолжил я, глядя на Гуся, — Чёрных уже видел арбалеты и оценил их эффективность. Тебя, Гусь, ставлю в известность, что у нас есть арбалеты — уже десять, мощных, боевых, не игрушечных. Но для молчунов хватает и чо-ко-ну. Это скорострельные, многозарядные китайские арбалеты, что еще в древности были. Мы уже готовимся к тому, чтобы меньше использовать огнестрел, или, скорее, даже иметь его больше на случай конфликтов с людьми, чем с молчунами. Против людей — пули, против молчунов — болты и холодное оружие. Тише, незаметнее, не привлекает внимание.

— Средневековье! — рассмеялся Гусь, и смех его прозвучал уже не насмешливо, а с искренним интересом.

Я видел, как загорелись его глаза. Наверняка мужик захотел попробовать отработать по молчунам именно таким оружием — тем, которое было известно ещё даже не в Средние века, а намного раньше, в античности, у римлян, у греков. Но которое нам, людям из XXI века, с его технологиями, компьютерами, спутниками… с потерянным всем этим… приходится сейчас использовать, чтобы выжить. Впрочем, наверное, стоит вообще обнулить летоисчисление и начать его заново. С нулевого года. Потому что тот мир, каким мы его знали, умер. Безвозвратно.

— А ведь если мы по-тихому зайдём на склад, бесшумно, — начал размышлять вслух Штурм, и видно было, что он уже прокручивает в голове план действий, просчитывает риски и варианты, — да ещё и беспилотник поставим где-нибудь так, чтобы он контролировал базу ремонтников, но не попадал в поле их зрения, чтобы не засветиться раньше времени…

— Гусь, — перебил я Штурма, потому что вопрос был важнее. — Как зовут-то тебя? По имени-отчеству?

— Андрей Леонидович, — ответил он, усмехнувшись. — Гусь — фамилия такая. Совпадение, но так вышло. И какие позывные мне только не придумывали за все годы службы — ни один не приживался толком. Всё равно возвращались к Гусю. Фамилия всё перебивала.

Все мужики рассмеялись — искренне, от души. Немного разрядило напряжение, которое накопилось за время разговора.

— Сколько у тебя бойцов, кто справится с управлением беспилотников? – спросил я.

На самом деле, если таковых мало, только пятеро, что есть в группе Черных, да еще и Крава… Наша операция не имела бы смысла.

— Шестеро, точно. Ну и я сам, – ответил он, а я удовлетворенно хмыкнул.

— Давай, Штурм, продолжай, — кивнул я в его сторону, возвращая всех к разговору.

В целом идея, которую он начал озвучивать, была именно той, которая и могла бы быть в таких обстоятельствах. Осуществлять что-то экстра-неординарное, какие-то сложные многоходовки или хитрые обманные манёвры было в этих условиях, на мой взгляд, просто невозможно. Слишком мало информации, слишком много неизвестных. Простота — залог успеха. Хотя назвать простым пробраться в промзону, открыть склад, взять беспилотники, пусковые установки и запустить их… Может для кого и просто. Но тут же еще и молчуны рядом. Но без вариантов, мы сразу условились — как только сможем открыть этот склад, взломать замки или двери, и зайти в его недра, заполучить то, что в нём лежит, до того момента, как начнём выносить оттуда оборудование, нужно немедленно выставлять пусковую установку для дронов, поднимать в воздух сразу, возможно, две птицы и начинать более тщательно контролировать всё пространство вокруг базы ремонтников. И как только хоть кто-то оттуда вылезет — будь то танк, или они снова выкатят пушку, или гаубицу достанут, — тут же размочалить всё это в хлам. Превентивный удар, без предупреждения.

— Всё вполне… логично, — задумчиво произнёс я, когда в наступившей полной тишине — и не только я, скорее всего, но у меня такие мыслительные процессы шли особенно интенсивно — прокрутил в голове всё сказанное, все этапы, все возможные развилки событий.

План отторжения у меня никакого не вызывал. Ну, или почти никакого — потому что из головы всё равно нельзя было выбросить тот факт, что потенциальный противник, а скорее всего уже реальный противник — потому что мы-то с ним уже вступили в бой, получили ультиматум, поэтому формально находимся в состоянии войны — так вот, они по-любому сильнее нас в данный момент. Технически однозначно сильнее. Ударные дроны у них есть, и танки есть, и я не думаю всё-таки, что последние боеприпасы они сегодня израсходовали. Наверняка есть запас. А у нас что? Только стрелковое оружие, автоматы, винтовки. Или даже вообще арбалеты, мечи да дубины. Средневековый арсенал против XXI века. Но выбора нет. Надо действовать.

Сомнения были на лицах и других. Седой, выслушав план операции, решил, видимо, прояснить, добавить уверенности. Как он начал говорить, все замолчали.

— Но для того, чтобы они среагировали на наши действия, необходимо было время. Время на принятие решения, на сбор людей, на подготовку техники. Есть подозрение, что среди них есть и военные — бывшие, но с опытом, со знаниями.

— Возможно, я разговаривал по рации именно с таким — уж точно не с уркой, не с простым зеком, – подхватил я. – Слишком чётко, слишком уверенно звучал голос, слишком грамотно построены фразы. Хотя у меня всё равно в голове почему-то застрял тот механический, искажённый голос того, кто разговаривал в рацию непосредственно в момент сражения комитета с молчунами. Голос, который звучал не по-человечески, холодно, расчётливо.

— Так вот, всё же должны быть среди них адекватные люди. Не могут все быть отморозками и психопатами. И не верю я, что даже оступившиеся зеки, которые приняли решение отправиться в Африку, в Африканский русский корпус наёмников, чтобы воевать там за интересы Российской Федерации, искупить вину кровью и получить шанс на новую жизнь, — что эти люди сплошь и рядом гниды и подонки. Многие из них просто попали в жернова системы, обстоятельств, судьбы. Но явно у мужиков там, в тюрьме, сорвало башню после всего, что случилось с миром, и нужно её вернуть на место. Ну, или всё же помножить их на ноль, дать себе зарок меньше верить в человечность людей, особенно тех, кто доказал её отсутствие делами, – сказал я.

Седой хотел приободрить, а я еще больше сгустил краски. Профессионалы… Нельзя недооценивать. Нужно быть уверенными, что мы имеем дело с профи. Ну и соответствовать.

— Возвращаемся на базу, — сказал я, поднимаясь, и все потянулись следом. — Готовимся к переезду. Но только, конечно, не возле окон собираться, чтобы нас не увидели ремонтники, если у них есть наблюдение. У нас зачищен один этаж медицинского центра — небольшая часть, первое терапевтическое отделение на втором этаже тоже зачищено полностью. Частично расчищен третий этаж, хотя до него ещё работы много. Ну, а потом мы продолжим зачистку, но людей нужно перевести туда. Сделать это тайно – перевезти людей ночью, контролируя небо дронами, чтобы никто не зафиксировал передвижение – та еще задачка. И, конечно, с выключенными фарами на машинах ехать и не вляпаться куда. Фонарей нет.

На это моё решение все закивали головами, хотя энтузиазма особого не увидел. Дело не в том, что операция по перемещению уже достаточно немалого количества людей — взрослых, детей, раненых, стариков — это серьёзная, сложная операция, которая требовала и сил, и времени, и даже ресурсов, топлива, людей на охрану конвоя.

А ведь я сам поймал себя на мысли, что мы уже стали обживаться в этом доме, в этой высотке. Квартира, которую я занял для себя — ну, и ещё для Насти, конечно, — становилась словно бы родной, своей. Обжитой. И мне будет очень жаль, даже, наверное, эмоционально тяжело и напряжённо, если ремонтники начнут обстрел нашего дома и он в значительной степени пострадает, будет разрушен. Как-то всё очень быстро становится привычным, своим, родным, уютным — даже в этом мире, даже в этих условиях. Человек привыкает ко всему. Но в жизни людей, в быту, который спас, не дал сойти с ума — прежде всего. Вот только безопасность важнее комфорта. Да и домов, если уж разобраться, в этом микрорайоне больше трёх десятков. Можно найти после и другой. А ремонтники пусть дадут залп по дому. Потратят боеприпасы.

— Мы можем даже попробовать вызвать на себя беспилотники ремонтников, когда будем уже в медцентре, — сказал задумчиво Чёрных, и в голосе его появилась какая-то особая нотка, словно он собирался раскрыть козырь. — Там стоит система мощнейшая. ПВО автоматическое. Прорваться могут только птицы разве что на оптоволокне, по проводу, да и то не факт — стоит новейшая разработка… — Он замялся, явно сомневаясь, стоит ли говорить дальше.

— Слушай, — перебил я его, жёстко, почти резко. — Начал говорить — говори всем и до конца. Всё. Прошло то государство, те клятвы, присяги, которые мы давали, расписки о неразглашении каких-то военных тайн, новинок и всё прочее — всё это в прошлом, в том мире, который умер. Они уже никому не нужны, эти секреты. А вот выжить нам нужно. Здесь и сейчас. Что за система там стоит? Выкладывай.

Чёрных кивнул, выдохнул, словно сбросил с себя груз, и заговорил:

— Да так, автоматическое ПВО. Китайская экспериментальная разработка, которая попала к нам в центр, когда товарищи из соседнего государства стали реально угрожать, что вот-вот начнут засылать в Беларусь ударные дроны и развяжут войну уже непосредственно с нами, а не просто будут использовать нашу территорию как плацдарм. — Он говорил теперь уверенно, по-деловому, как на брифинге. — Установка — двенадцать ракет класса «земля-воздух», малая дальность, но высокая точность. В комплекте ещё двенадцать дронов-перехватчиков, по типу русской «Ёлочки» — они перехватывают вражеские БПЛА в воздухе, таранят или сбивают электромагнитным импульсом. Таких установок две. Одна стоит на боевом дежурстве, уже развёрнута, активна. Вторую должен был поставить я сам, если станет очевидна атака на город, массированная атака. Но не успел. Всё случилось слишком быстро.

Я присвистнул тихо. Это меняло расклад кардинально.

— То есть, ты хочешь сказать, что медцентр прикрыт реальным, работающим ПВО? — уточнил я, и сердце забилось чаще от внезапной надежды.

— Именно, — подтвердил Чёрных. — Если система ещё функционирует, если питание не отключилось полностью, — мы можем её активировать. И тогда любые дроны, которые полетят в нашу сторону, будут сбиты автоматически.

А вот это была серьёзная заявочка. Очень серьёзная. Я не знал ничего о таких разработках — ни о китайских системах ПВО, ни об их присутствии на территории Беларуси, — но уже само по себе это говорило о том, что потенциально мы сможем сбить двумя установками, если тратить на один беспилотник по две ракеты — а это, конечно, максимум перестраховки, избыточность, — то получается двенадцать целей. Не знаю, как именно работают дроны-перехватчики, но возможно ещё двенадцать целей они тоже смогут обезвредить — таранить, сбить импульсом, посадить. Итого двадцать четыре ударных беспилотника. Я думаю, что такого числа у наших врагов либо попросту нет вообще, либо есть, но явно не намного больше. Вряд ли у ремонтников запас дронов исчисляется десятками. Слишком дорого, слишком сложно в обслуживании.

— Там еще и РЭБ сильная. Все же объект стратегический и предполагалось, что если что, то раненых… да и их и без того привозили, – добавлял Черных.

Я думал, прокручивал варианты в голове. Вот сейчас, после этих слов Чёрных, план несколько начал меняться, трансформироваться. Что-то в нём было не совсем то, что наиболее рационально, что-то требовало корректировки, но я никак не мог понять, что именно. Ощущение зуда в мозгу, когда ответ вот он, рядом, но ты его не видишь.

— Так, может, тогда не будем женщин и детей реально отправлять в медцентр сейчас? — вдруг сказал Андрей, и все повернулись к нему. — За нами всё равно будут следить. Если беспилотник ремонтников уж точно будет висеть в воздухе, контролировать нас, то мы просто сделаем вид, что отправляем людей на эвакуацию. Ложный манёвр. Ну, сгоняем несколько машин туда-обратно — от дома к медцентру и к общаге, несколько раз, создадим видимость переезда. А сами останемся здесь. ПВО автоматическая же? Без нас сработает?

Вот насколько же попал прямо в точку! Внутри ликовал, что можно сохранить дом. То, к чему я сейчас судорожно приходил в своих мыслях, но никак не мог окончательно сформулировать, оформить словами, было чётко и ясно сказано им. Простое, элегантное решение.

Я улыбнулся — широко, искренне, с облегчением. Вот теперь все внутренние ощущения по поводу того, насколько правилен и полезен наш план, пришли в норму. Всё сложилось, как пазл. И больше ничего не коробило, не цепляло, не вызывало смутной тревоги. Чуйка — та самая, которая не раз спасала мне жизнь, — подсказывала, что шанс на успех у нас есть. Неплохой шанс. Но и риска было столько, что если бы не безысходность, если бы не маячила перспектива умереть, или попасть в рабство, на подобное не решились бы.

Глава 2

Мы возвращались в общину вполне бодрыми, но насторожёнными, сосредоточенными. Было душно, как перед большим дождем, его, собственно мы и прогнозировали, основываясь не на сводках гидромедцентра, об отсутствии которого горюют разве что чуть меньше, чем об отсутствии работающей канализации, приходится самим додумывать и гадать. Вероятность таких прогнозов пятьдесят на пятьдесят... Или будет дождь, или нет. Вот такой юмор. — Закрой окно, лучше на кондиционере езжай, – приказал я Борцу. Ехать не далеко, хотя мы, уезжая с наблюдательного пункта решили проехать вдоль заборов медцентра. Мало ли и заметили бы каких молчунов, людей, что врядли, но могли бы приехать сюда. Заезжали ведь ночью, как потом выяснили машины. Интересуются другие конкурирующие структуры нашим районом. За окном смердело. Сильно. — Командир, это еще что... вот у промзоны, церкви, где мы раньше набили много тварей, вот там стоит такая жуткая вонь... – говорил Борец.Казалось, что смердит повсюду и что уже сам воздух теперь будет только таким, вонючим от гниющих тел.Я знал, что человеческий мозг и чувство обоняния могут привыкнуть практически ко всему. Я верил в это. Но что-то пока не получалось. Убирать тела было невозможным, сжигать – да, хоть и тратится стратегический запас важнейшего ресурса. Но мы только-только начали задумываться об этом. Уже рядом с домом, немного от него, используя драгоценную горючку, жгли тела. Если отъехать чуть в сторону просто было уже невозможно открыть окно. Но вот чтобы вычистить весь микрорайон, только возникали мысли. Для этого нужно было убедиться, что эта операция безопасна. Но, как показали события в промзоне, это не так.Об этом думал я. Но мог догадаться, какие мысли не покидали головы всех командиров, едущих на двух машинах. Скорее всего они сейчас думали о том, как довести до личного состава, до своих бойцов, всё то, что мы обсудили на военном совете. Как объяснить риски, как не посеять панику, как мотивировать. Но ведь наверняка многие из них оставались в предвкушении ночной вылазки — той, которая, возможно, если не всё, то очень многое в нашем положении решит и даст хоть какой-то шанс на будущее. На то будущее, которое мы строили бы сами, для себя, своими руками.Я уже замечал, что среди бойцов есть те, кто переступил какую-то важную человеческую психологическую черту. После нее уже не страшно. Тут или становишься адреналиновым наркоманом, или сходишь с ума, чего слава Богу не произошло, но и в боевых группах не слабаки. Ну или начинаешь ко всему относится даже порой и с юмором. Впрочем, наверное это тоже такая вот форма сумасшествия: смотреть смерти в глаза и смеяться над ней.Мы возвращались домой. Потому что, наверное, только дома могут так ждать и так радоваться возвращению бойцов — особенно когда они вернулись в полном составе, живые, целые, и даже среди наших не было раненых. Ни одного. Чистая операция. Для нас чистая. А вот для тех, кто уже считал себя нашими хозяевами, ну ладно, пусть старшими братьями, для Комитета Спасения, операция в промзоне – безоговорочное поражение.Лица жён, детей, стариков — в них читалось облегчение, благодарность, надежда. Мальчишки смотрели с завистью на командиров отрядов. Девочки... Ну это как в детстве обещать выйти замуж за друга папы. Нет, без подтекста, который в такие решения могут вкладывать извращенные взрослые умы. А по-детски, наивно, ища защиты в этом упрощенном до ужаса и страха и борьбы с ними мира.Дав несколько распоряжений хозяйственным службам — прежде всего кухне, чтобы приготовили горячую еду для тех, кто пойдёт ночью, чтобы термосы были готовы, не жалели еды и накормили хорошим мясом, но не много и за часа два до выхода — я отправился в свою квартиру. Отдыхать. Спать. Набираться сил. До того момента, как моя голова коснулась подушки, я ещё смотрел на стоящую напротив, закусившую очень кокетливо нижнюю губку, на мою Настю. Смотрел и думал: если бы только не подъём через четыре часа, если бы не начало подготовки к очень большой, знаковой, опасной операции — сейчас бы я с ней... Но нет. Нужно спать. Нужны силы.— Настёна, спим, — даже несколько повелительным тоном сказал я, закрывая глаза. — Немедленно.— Спим, — согласилась она тихо, ложась рядом. — Я же вместе с тобой иду.— И это меня удручает, – пробурчал я.Да. Настя идёт с нами, в моей боевой группе. В первой линии. Я и сам иду — не останусь в тылу, не буду командовать издалека. Ведь ставки, по сути, или пан или пропал, критические. Если у нас не получится взять те беспилотники, захватить склад, и тут же иметь возможность использовать это оружие — то все эти люди, которые находятся здесь, в общине, которые доверились мне, которых я веду, — всё равно не будут иметь шанса на нормальное выживание. Только на жалкое, рабское существование под чужим контролем. Или на смерть. Поэтому — всё или ничего. Идём до конца.Ремонтники их примут — женщин, детей, стариков. Возможно, даже не тронут, если те будут покорны, полезны, послушны. А вот мне останется только застрелиться, если я вдруг останусь в живых, но не буду участвовать в операции, если отсижусь в тылу, пока мои люди идут на риск. Это было бы предательством — прежде всего самого себя. Командир, который не идёт с бойцами в бой, — не командир. Труп.Не всегда, но чаще всего у меня получалось отринуть все тревоги, отключить внутренний диалог, и если есть необходимость спать — то я спал. Крепко, глубоко, восстанавливаясь. Солдатский навык, выработанный годами.Я закрыл глаза и провалился в сон почти мгновенно — тяжёлый, без сновидений, сон солдата перед боем.Будильник, когда он прозвенел, на моем всегда работающем телефоне, хотя звонить-то и не выходило, но фото, видео, диктофон... Он звонил резко, пронзительно, безжалостно, выдернул меня из глубокого сна почти насильно. Я тут же подскочил, встал, отряхнулся от остатков дрёмы и начал собираться. Автоматически, чётко, по списку: оружие, снаряжение, броня, запасные магазины, нож, рация, гарнитуру будем брать уже на выходе, она на подзарядке.— Последний раз тебе говорю, — с некоторой, совсем слабой уже надеждой обратился я к Насте, разбудив её лёгким прикосновением к плечу. — Останься. Пожалуйста.Она молча помотала головой в знак отрицания. Решительно, категорично, без колебаний. Впрочем, ещё там, в том доме, где происходил военный совет, где собирались командиры, мы успели весьма эмоционально, на повышенных тонах поговорить наедине. И ужасающие своей решимостью, но, как мне в итоге показалось, логичные и обоснованные доводы моей женщины были мной приняты. Я сдался. Потому что она была права. Потому что если я буду отчаянно беречь ее, то это проявление уже злоупотребления власти, что-то неправильное, когда следует подвергать опасности другие жизни, а приближенных, которые способны бороться и крайне эффективно, постоянно оберегать. Неправильно это.А еще мы оба понимали, что она, как моя женщина, как жена лидера общины, если у нас ничего не получится с беспилотниками, если операция провалится, — ждёт крайне незавидная участь. Худшая из возможных. Впрочем, как и всех молодых, красивых женщин в нашей группе. Иллюзий питать насчёт того, что их не тронут, что не обратят в сексуальное рабство, просто наивно глупо. Мир изменился. Правила изменились. Сильный берёт всё. Слабая женщина не защищена законами, правилами. Ну и уже заметно, что сексуальная активность всех, без исключения, даже пару пузатых в нашей общине, которые еще не успели сбросить жировые мешки безопасности, и те озабоченными стали. Есть такая даже не концепция, наш психолог уверена, что таким образом организм, часто живущий по своим правилам, а не по решению мозга, стремится размножится. Словно бы защитить себя, остаться жить в другом человеке, в ребенке. Может так оно и есть. И факт – секс в таких ужасных условиях крушения мира стал важным, как бы наравне с едой и патронами. Уверен, что будет товаром. И вот для того, чтобы женщины, что доверились мне, которые по большей части сейчас заняты нормальными отношениями с мужчинами, что они – не товар. Женщин продавать не хочу. Я намереваюсь продавать идею нового мира по старым лекалам, чуть более справедливого, чем все то, что непременно возникнет, или уже возникло, среди выживших.А еще я уже знал Настю достаточно хорошо, чтобы понимать: она просто убьёт себя в таком случае, если будет угроза стать товаром. Причём не только себя, но ещё и нашего ребёнка, которого носит под сердцем, который ещё совсем крошечный, но уже есть, уже живёт. Не отдаст себя в руки насильников. Не станет жертвой. При этом то, как она стреляет из лука, какая у неё меткость, интуиция, скорость — у нас ни у кого даже близко так не получается. Она — лучший стрелок из лука в общине. И это факт. И лук в ее руках на порядок эффективнее арбалета в руках любого бойца в нашей общины. — А ещё и Рокки будет слушаться больше всё же меня, чем тебя, — добавила она, посматривая, как я надеваю тактические штаны, застёгивая разгрузку. — Я всё равно буду идти за вашими спинами, прикрывать. Так что если я приняла решение — уважь его. Не спорь больше. Мы же единое целое? Действительно, собака, пес мастиф Рокки, в нашем плане играл немаловажную роль. Рокки за это время, пока залечивался от ранения, как мне показалось, ещё больше стал — мощнее, крепче, увереннее. Одновременно — и это удивительно — он был настолько послушным, дисциплинированным и хорошо дрессированным, что я скорее беспокоился за то, что Рыцарь что-то не так сделает, или кто-то другой из моих бойцов допустит ошибку, подведёт, — но не пёс. Пёс был надёжен, как автомат Калашникова.Настя потянулась, прогнувшись в спине, демонстрируя мне своё идеальное тело — красивое, гибкое, стройное, тренированное, сильное. И белье было такое... манящее, чуть-чуть лишь скрывавшее потаенные части женского тела.И я вдруг подумал: неужели нужно было, чтобы случился Апокалипсис, чтобы я двадцать шесть лет потерял в какой-то временной аномалии и вдруг появился в этом безумном времени, чтобы вся эта грязь, смерть, жестокость захватила наш мир, — чтобы я нашёл её? Чтобы встретил именно эту женщину, которая стала мне опорой, смыслом, будущим?Лена... В моём сердце по-прежнему помещались тёплые чувства к ней, к моей первой жене, той, что осталась в прошлом, в том мире, который исчез. Но нужно жить дальше. Бороться за своё существование, за право на жизнь. И теперь моя судьба — это черноволосая, немного смуглая, молодая женщина, которая смотрит на меня с решимостью воина. Эти люди, за которых я несу полную ответственность — десятки жизней, зависящих от моих решений. Как бы пафосно, высокопарно это ни звучало, но если чувствуется искренне, то никуда от этих эмоций не деться, — я ощущал ответственность и за всё человечество. За то, что от нас останется. За то, каким будет новый мир. Мы строим его сейчас, здесь, своими руками, своей кровью.Я подошёл к Насте, обнял её крепко, прижал к себе, вдохнул запах её волос.— Ладно, — тихо сказал я. — Идём вместе. До конца.*** Я встал на подоконник в прихожей — единственное место, откуда меня могли видеть и те, кто стоял в квартире, и те, кто набился на лестничную площадку третьего этажа. Дверь в квартиру была распахнута настежь. — Нужно было бы на крыше всех собрать. Там места много, – сказал Летеха-Леха, но не дождавшись моего уничижительного взгляда, поспешил поправиться. – Нет, забудь, Командир. Враг не дремлет. Беспилотники пока ремонтников не увидели, но это не значит, что их нет по близости.— Вот-вот, – сказал я ему, не оборачиваясь, наблюдал за тем, как люди скапливаются вокруг моего броневика.Ну как Ленин на броневике, только я на подоконнике. А... этому поколению такие сравнения, наверное, уже и не понятны. Если только Седой оценил бы юмор. Двадцать шесть лет пропустить... И сколько же нового, как продвинулись технологии. А если не Катастрофа? Через лет еще пятьдесят? Даже фантазии не хватает придумать, что еще мог бы изобрести человек. Но, увы... мы откатываемся назад в развитии. Мы пока еще сражаемся за то, чтобы существовал вид человеческий. Люди стояли плотно, плечом к плечу — в коридоре, в комнате, кто-то примостился на кухонном столе, дети сидели на полу между ног взрослых. Я примерно посчитал: больше ста человек. Наши. Общинники. Комитетчики. Откровенных старух не было. Наверное, самая старшая женщина – это наша общая бабушка, Людмила Ивановна. Ей шестьдесят четыре. Самый старший – Седой. Хотя есть еще один пожилой человек у нас, но он явно ремесленник. Говорит, что автомехаником проработал всю жизнь в гараже одной фирмы. Посмотрим, когда будем иметь возможности чиниться, заберем себе под полный контроль хотя бы одну мастерскую, которых хватает вокруг. И в гаражах две, и на промзоне их две.А еще пацанов было много. Подростков до тринадцати до шестнадцати лет было удивительно много, двенадцать человек, пять девчонок и парни. Эти молодые люди очень быстро взрослели, становилось понятным, чего каждый из низ стоит. Пять бойцов, среди которых одна девчонка точно получится. Их уже потихоньку готовим. Это их мир, они должны за него бороться. Ну а остальные – в ремесленники, тут без вариантов.Были семьи с малыми детьми, которые ещё помнили, что такое нормальная жизнь. Были... уже две женщины беременные, среди которых и моя Настя. Так что мы собирались на очередную вылазку, понимая, за что сражаться. Я понимал, надеясь, что не ошибся в мотивации других бойцов.Десятиэтажка, ставшая родной, держала нас всех. Три подъезда, тридцать этажей суммарно, и каждый из них — история о том, как люди не ушли. Не сбежали. Остались. История о смертях, о жизни. — Слушайте меня, — сказал я. Голос получился тише, чем я хотел. Но в тишине он пролетел до самой лестницы. — Все слушайте.Шорохи осели. Даже дети замолчали — будто почувствовали.— Нам предстоит операция. Важная. Это борьба за наши жизни и право быть людьми. Она будет выглядеть как эвакуация. Машины приедут к подъездам. Вы будете выходить. Грузиться. Уезжать. Но это — спектакль. Никто никуда не уедет. Это нужно для того, чтобы ремонтники на базе поверили: дом пуст. Что мы убрались. Что они выиграли этот тихий бой за квартал.Кто-то в глубине кашлянул. Женщина с ребёнком на руках — я видел её лицо — закусила губу.— Я понимаю, что устали, — продолжил я. — Понимаю, что страшно. И знаю, что не только бойцы измотаны, тем более вчерашним боем. Но и ремесленники наши, наш тыл, женщины много сделали. За тысячи лепных пельменей и то, что пока мы были на задании, наши будущие подрастающие герои добыли огромного лося, мясо которого уже переработано... Молодцы. Я все это вижу, уважаю. Нет белой кости, хотя воины все равно на данный момент в приоритете и на повышенном пайке.Да, добыли лося. Животные уже как неделю стали то и дело, но выходить из леса в микрорайон, который с трех строн, как полуостров, окружен лесным массивом. И при помощи арбалета, внук Седого, который командир молодой группы, добыл зверя. Мясо тут же переработали женщины, завели еще один генератор и загрузили три морозильника, каждый на сем секций. Три!!! Это же сколько пельменей налепили. И какой лось был?Тоже операция, важная, должная оцениваться и озвучиваться перед всеми. — Но нам нужно напрячься. Ещё один раз. Не последний – этого обещаться не буду. Сами видите... Но верьте мне. Верьте друг другу. Потому что эта ночь — не про страх. Она про то, что мы всё ещё здесь.Пауза. Я дал ей повиснуть.— Теперь — главное. Когда машины уедут и вы вернётесь внутрь — ни одного огонька. Ни одного силуэта в окнах. Телефоны — в карман, экраном вниз. Фонари — выключить. Сигареты — затушить. Дом должен быть мёртвым. Снаружи. Только снаружи. Внутри — вы живёте. Дышите. Держитесь. Услышали свист, выстрел пушки, а вы его и тут услышите, прячьтесь, скорее всего прилетит с севера.Я обвёл взглядом лица.— И ещё. Следите друг за другом. Каждый — за каждым. Если кто-то начинает уплывать — теряет взгляд, замолкает, перестаёт реагировать, спасть — немедленно реагируйте. Бойцов не будет, которые следили за вами. В темноте полной и без свечей сложно. Но нужно. Ясно?Негромкое «да» прокатилось волной.— Хорошо. А теперь командиры начнут подготовку к операции. Начало через полчаса, выход первой боевой группы для укрытий в развалинах дома, на который упал самолет, моей группы, через пятнадцать минут. Я посмотрел на Черных. Он, как и другие командиры, и не только они, но Лиза, Настя, Рыцарь... все были в квартире, рядом. Моя элита. Но нужно, раз уж об этом заявляю, то привлекать и гражданских.— Готовы? – обратился я к ним. Но ответ мне не понадобился. Альтернативы, на самом деле, не было