Мишка Миронова

Еще возле книжного Арту показалось, что за ним следят, и он поспешил спуститься в метро. Кто это мог быть? Вчера Соня сказала, что Мишка решила накрыть ее за продажу наркотиков, и теперь Арт боялся мафии и полицейских. Да, ему нравился кокс, но не как бизнес. Он почти не торговал сам, если только брал для друзей, и уж точно не хотел участвовать в покрывании наркокартеля.

Раньше Мишка говорила, что не занимается наркотиками, но это легко могло поменяться. Арт видел ее дядю пару раз – этот мент был очень похож на человека, которому нравится сажать дилеров. Еще вчера Арт избавился от всех своих запасов, очистил даже тайник в сортире «ЧелХ», о котором вообще никто не мог знать, но успокоения ему это не принесло. Нужно было свалить из города на пару недель, да только учебу бросать было нельзя. Арт даже рассмеялся своей прилежности: взвешивать учебу против собственной жизни. И тем не менее он знал, что не уедет. И если в ближайшие дни Мишка это дело не закроет, то он пойдет к ней и все расскажет. Расскажет, что соврал про звонок Соне, что ни на каких парах Соня не была, а когда он забегал утром к ней на квартиру, она лежала в абсолютной отключке.

Перед тем как выйти из магазина, Мишка привела мысли в порядок, настроилась на серьезный разговор. В отличие от Арта, Сенатор был подозреваемым в убийстве.

Он ждал Мишку в подворотне у выхода из магазина. На стену не облокачивался, на месте не топтался – стоял как памятник.

Прежде чем подойти и поздороваться, Мишка постаралась составить первое впечатление. Сенатор был красив и ухожен, выглядел лет на двадцать. У него было широкое лицо, черные, не слишком длинные волосы и бакенбарды, но никакой щетины. Брюки, не джинсы, и футболка. Сверху что-то напоминающее пиджак, но длиннее и без пуговиц. Легкий и тонкий материал, цвет – темный, возможно, фиолетовый.

Мишка подошла ближе и остановилась, ожидая, что Сенатор ее окликнет, но он смотрел куда-то мимо улицы, будто пытаясь разглядеть под шершавой поверхностью Москвы ее призрачный город-двойник.

– Здравствуйте. – Мишка протянула левую руку. По ее предположению, Сенатор должен был или смутиться, или, что было бы особенно неприятно, взять ее за запястье и изобразить средневековый поцелуй. Некоторые мужчины норовили сделать именно так.

Сенатор взял ее руку собственной левой и крепко сжал. Между ними тут же установилось понимание, частое между людьми с обыкновенными особенностями вроде леворукости.

– Я очень много о вас слышал, – сказал Сенатор.

– От Арта? – спросила Мишка.

– Нет. – Сенатор отпустил Мишкину руку и двинулся в сторону «Китай-города», как бы утягивая Мишку за собой. Ему удавалось идти медленнее остальных прохожих, но не слишком вальяжно. В каждом его движении чувствовалась не только уверенность, но и усталость. «Он идет так, как будто заслужил эту прогулку, этот отдых», – подумала Мишка.

– Я слышал о вас от друзей, с которыми вы работали в прошлом году. – Сенатор помедлил. – Убийство Итковского.

Мишка сморщилась. Дело Итковского было неприятное, потому что закончилось ничем. То есть, конечно, если бы человек, пригласивший Мишку присоединиться к расследованию, сразу рассказал ей все детали дела, она бы и браться за него не стала. А так вышло плохо.

Мишка две недели пыталась разобраться в запутанной жизни московского художника и акционера Владимира Итковского и совершенно внезапно обнаружила, что за несколько дней до его смерти к нему домой заходил известный чеченский боевик Муслим Газиев. Мишка поговорила с теми же свидетелями, только что клявшимися, что никто не мог желать Итковскому смерти, и оказалось, что художник уже второй год жил на чеченские деньги. На такие случаи у Мишки был разработан специальный протокол, который она в шутку называла «Колокольный звон». Мишка собрала всю информацию про Итковского и Газиева и скинула анонимно знакомому, у которого были связи в одной иноагентской редакции. Статья «Личный акционер Кадырова» разлетелась по интернету – Мишкина работа была выполнена. За себя Мишка опасалась не особенно, хотя бы потому что про убийство и так слышали очень многие, материал мог собрать кто угодно.

И вот теперь оказалось, Сенатор знает, что Мишка участвовала в этом расследовании.

– У меня друг общался с Володей, не близко, – сказал Сенатор. – Кто ж знал, что он на чеченские деньги чудит.

– Давайте поговорим про Катю, – сказала Мишка.

– Да, конечно, простите, – сказал Сенатор. – Что вам интересно?

– Опишите Катю, пожалуйста, – попросила Мишка. Ее мнение о Сенаторе успело немного улучшиться, и она предположила, что, называя качества подруги, он в первую очередь скорее упомянет ее ум, а не внешность.

– Она была очень умной персоной. С ней всегда интересно было, – сказал Сенатор. – Ну то есть она всем нравилась. И внешне тоже.

– У вас с ней был роман? – спросила Мишка. Что-то ей почудилось в этом «Ну».

– Что? – переспросил Сенатор. Мишка подумала, что он станет отнекиваться, но вышло иначе. Сенатор покачал головой: – Романа, наверное, не было. Секс был, пару раз.

– А Софья об этом знает? – спросила Мишка.

– Она там была, – сказал Сенатор. – Так что, пожалуй, знает.

И снова Мишку впечатлило то, что ему удалось не прозвучать хвастливо. Было понятно: это не просто уверенный в себе, а уверенный в своем мире человек.

– Понятно, – сказала Мишка. – А что еще вы скажете про Катю?

– Если вы про наркотики, то да, принимала, – сказал Сенатор. Он показал рукой – чуть-чуть.

– Какие? – спросила Мишка.

– Сонины, Двоицу и по мелочи что-то.

– А откуда Софья берет Двоицу?

– Я не знаю, она очень скрытная. Может, даже лично знакома с производителями, – сказал Сенатор.

– Понятно. Расскажите про последний раз, когда вы видели Катю, – попросила Мишка.

– Она пришла к Cоне вечером, поздно, около одиннадцати. Там были Нина, Котя и Вершик. Мы смотрели фильм.

– А когда Катя ушла?

– Утром, вместе с Соней, – сказал Сенатор. – Или нет, простите. Раньше. Я ушел до Сони, не знаю, когда она сама ушла.

– Что, вы думаете, случилось с Катей? – спросила Мишка.

– Я думаю, что она упала под поезд. Еще вечером она приняла таблетку, а значит, весь следующий день была еще не совсем в себе, – сказал Сенатор. – Я их обеих уговаривал никуда не ходить, но у Сони были занятия, а Катя сказала, что у нее встреча или свидание…

– Что вероятнее? – спросила Мишка.

– Я не помню. – Сенатор покачал головой. – Черт.

– Где вы были во время убийства? – спросила Мишка.

– Дома, я живу недалеко от «Кропоткинской». Я весь день провалялся дома. Около двух тридцати ко мне пришла Нина, – сказал Сенатор. – Только я все плохо помню.

– Ничего. А что вы думаете про Софьины подозрения?

– Она очень переживала. Знаете, у Сони очень сложные отношения с религией, она во всем видит знаки. Катя упала под поезд, а за несколько месяцев до этого они вместе наснимали фотографий в метро – вот Соне и показалось, что что-то не так.

– То есть на фотографии Софьина рука? – уточнила Мишка.

– Да, они тогда их много сделали, – сказал Сенатор.

– У вас нет каких-нибудь еще фотографий? Ну, кроме той, которая у Софьи в инстаграме[10]?

– Нет, это нужно у Сони спросить. У нее наверняка сохранились.

– А как вы думаете, почему Софья все равно решила со мной встретиться, даже если знала, что фотография ее собственная? – спросила Мишка.

– Может быть, она хотела заземления, поговорить с кем-то вне тусовки, – сказал Сенатор.

– Заземления? – спросила Мишка.

Вместо ответа Сенатор указал на Мишкино запястье:

– На вас был этот крестик во время встречи с Соней?

– Я всегда его ношу, – сказала Мишка.

– Тогда можете не обращать внимания на все, что она говорила. Ее пугают люди с православной символикой, – сказал Сенатор. И даже здесь он не прозвучал снисходительно.

– Сильно пугают? – спросила Мишка.

– Она может совсем перестать соображать, – сказал Сенатор и, подумав, добавил: – Воспитание.

– Софья воспитывалась в религиозной семье?

– Я почти ничего не знаю про ее детство.

– Жаль. Но вы упомянули заземление.

– У Сони очень узкий круг близких людей. Когда внутри случается какое-то несчастье, ей может хотеться найти кого-то снаружи, спокойную гавань, в которой можно передохнуть, – сказал Сенатор.

– Вы хорошо ее знаете.

– Мы уже два года встречаемся.

– Расскажите про остальных гостей, которые были в тот вечер, – попросила Мишка.

– Нина Суворова – наша общая подруга. Она бывает в гостях довольно часто. Вы сегодня с ней встретитесь, и она вам все расскажет о себе сама, – сказал Сенатор.

– Хорошо, а остальные? – спросила Мишка.

– Вершик – это Сонин друг детства. Он не совсем обычный парень, но хороший. – Сенатор улыбнулся. – Как видите, мне все люди из нашего круга нравятся. Тем более не верится в то, что Катю мог кто-то убить. За что?

– У Кати ни с кем не было ссор? – спросила Мишка.

– Бывали, конечно, ссоры. С Соней и с Котей, но это обычно была какая-то мелочь. Она ко всем хорошо относилась, всегда старалась поступать как лучше, – сказал Сенатор.

– А почему она ссорилась с Соней?

– Сперва из-за того, что не хотела меня делить. Но с этим мы разобрались. Потом что-то связанное с Двоицей. Катя под дозой становилась подозрительной. Ей казалось, что все про нее сплетничают.

– А про нее сплетничали? – спросила Мишка.

– Да про что? У нас почти ничего не происходит. Тусовка крепкая, меняется мало, а главное, все всё знают, – сказал Сенатор. – Ссоры всегда публичные. За спиной ничего не говорят – все сразу в лицо.

– А когда Соня и Катя в последний раз ссорились? – спросила Мишка.

– Серьезно? Давно, месяца три назад, наверное. Тогда Катя неделю у Сони не появлялась.

– А с Котей Катя почему ссорилась?

– Из-за бога, – сказал Сенатор. – Катя была неверующая, а Котя у Вершика подхватила.

Слово «Бог» он произнес на бабушкин манер, с «х» вместо «г».

– Вершик религиозен? – спросила Мишка.

– В какой-то степени. По крайней мере, все время об этом говорит. Да вы и сами услышите при встрече, – сказал Сенатор.

– Это не совсем обычно, – заметила Мишка.

– Да, в этом смысле тусовка у нас разнообразная. Вершик скорее параправославный – к РПЦ он никакого отношения не имеет. Котя за ним, только ничего не понимает. Соня себе на уме, почти об этом не говорит. Нина и Катя – воинствующие атеисты, а я… – Сенатор засмеялся.

– А вы буддист, наверняка какой-нибудь необычной школы, – сказала Мишка, которая уже заметила кожаную петлю на сенаторском ремне.

– Точно. – Сенатор поднял руки, как бы сдаваясь. – Но я это не очень серьезно воспринимаю. Современный буддизм – это приятная эстетика.

– Не скажите, – сказала Мишка. – Мне иногда кажется, что медитация гораздо выше поднимает человека, чем христианская молитва.

– Так это же и есть эстетика, – сказал Сенатор. Он оживился, и Мишка поняла, что его скука не была наигранной. Напротив, этот парень, по всей видимости, не интересовался расследованием.

– Что вы имеете в виду? – Мишке нужно было время, чтобы осмыслить это перерождение.

– То, как человек общается с высшими силами, – это, выражаясь языком нулевых, гламур, – сказал Сенатор, – А то, что происходит у него внутри, – это…

– Дискурс, – сказала Мишка.

Сенатор даже вздрогнул.

– Вы меня не поняли. Не дискурс, а контроль. Важен не процесс и не то, как он выглядит со стороны, а то, как человек в нем участвует.

– И как же нужно в нем участвовать? – спросила Мишка. Сенатор на глазах превращался из медлительной статуи в резвого, хоть и немного оловянного, солдатика сознания.

– Контроль. Важно выбрать путь и идти по нему. – Сенатор покачал головой. – Вот вы, сразу видно, уже выбрали и идете. Соня такая же.

– А вы? – спросила Мишка.

– Я пытаюсь, но получается, конечно, не всегда. Да и у остальных тоже.

– И никто не стал бы приносить в жертву воинствующего атеиста? – спросила Мишка напрямик.

– Нет. Мы все люди мирные, вы что. Думаете, мы могли бы сосуществовать, если бы не терпимость? – спросил Сенатор.

– Вы сами сказали, что Котя и Катя ссорились по этому поводу, – напомнила Мишка.

– Да, ссорились. Ругались, не разговаривали по несколько дней, но мирились всегда. Иначе Соня бы просто перестала их к себе пускать.

– Понятно. То есть если подвести итог – вы считаете, что…

– Катя упала под поезд. Может быть, ее кто-то случайно толкнул, но никакого преступления там не было. Некому было ее убивать.

– Последний вопрос. Если бы кто-то днем забрал Сонин телефон из дома и потом принес обратно, кто бы это мог быть? – спросила Мишка.

– Да никто. Единственный, кто заходил к ним днем, – это Арт, но он не в тусовке, зачем ему это? – Сенатор развел руками. – Не выносил никто телефон, придумала это Соня.

– Хорошо, спасибо. – Мишка протянула Сенатору руку. Он сжал ее, кивнул зачем-то.

– До свидания, – сказал он и, дождавшись Мишкиного ответа, направился к подземному переходу. Мишка бросила взгляд на телефон – до встречи с Ниной оставалось семь минут.

Ваня знал Соню уже два года, но «знал» было слишком сильным словом. В день знакомства в кафе «Стулья» они занялись сексом в одной из подсобных комнат, и с тех пор их отношения как бы просто были. О своих жизнях они не разговаривали, жили раздельно, но виделись почти каждый день. В общем-то, если бы не общественные устои, которые в Ваню хорошенько вбили родители и школа, он бы с радостью воспринимал общение с Соней как дружбу. Никакой эксклюзивности она от него не требовала, переписки не читала. Он отвечал ей тем же, потому что в душе был все-таки настоящим буддистом и считал, что ревность – это бессмысленное сотрясение души.

Он получал от Сони секс, наркотики и даже рок-н-ролл – она отлично разбиралась в современной музыке, а главное, все время каким-то образом доставала бесплатные билеты на разнообразные концерты. С ней Ваня впервые побывал на «Хадн дадн». Взамен Соня знакомилась с его друзьями, находила себе новых покупателей. К торговле наркотиками Ваня относился философски: если кто-то должен это делать, то почему не Соня?

Мишка замерла посередине тротуара, пробормотала молитву:

Господь, успокой мысли и наставь.

Сенатор оказался совсем не таким, как она его себе представляла, и это влияло и на образ Осы, который, казалось, уже совсем сложился. Если эти двое встречались, значит, в них должно было быть что-то схожее. Пока что Мишка из общего видела только гордость, даже снобизм. Хотя, подумав, она добавила в список еще и либерализм, несколько удивительный для парня вроде Сенатора. Нужно было узнать, позволяет ли он Осе заводить интриги на стороне. Мишка перекрестилась – просто так, для перестройки – и постаралась развеять туман в голове. Нужно было готовиться к следующей встрече.

Нина Суворова возвышалась над большинством прохожих. Мишка не удержалась и скользнула взглядом по ее ногам – никаких платформ или каблуков.

– Метр девяносто, – сказала Нина, протягивая Мишке узкую ладонь. – И нет, в баскетбол я не играю.

Голос у нее был низкий, приятный.

– Спасибо, что смогли со мной встретиться, – сказала Мишка.

– Вам спасибо, что взялись за это дело. Я очень скучаю по Кате. Это ужасно. – Нина указала на скамейку. – Давайте сядем.

Идти вместе им и вправду было бы сложно. Мишка уже чувствовала, как идет почти вприпрыжку, чтобы при своем росте поспевать за Ниной.

– Вы первая, кто открыто говорит мне, что переживает по поводу Катиной смерти, – сказала Мишка.

– А с кем вы уже говорили? – спросила Нина.

– С Соней вчера, а сегодня с Артом и Иваном, – сказала Мишка.

– Соня в шоке от всего произошедшего. По-моему, она совсем не соображает. – Нина грустно улыбнулась. – Вчера она мне сказала, что вообще не знает, кто такая Катя.

– Вы считаете, ее шокировала Катина смерть? – спросила Мишка.

– Да. И, конечно, эта идиотская история с фотографией, – сказала Нина.

– Расскажите, – попросила Мишка.

– А вы не знаете? Соня выложила старую фотографию с Катей. Такую follow me, снятую в метро. Она в тот день совсем не в себе была. Потом ей показалось, что это кто-то другой сделал.

– Вы видели фотографию? – спросила Мишка.

– Нет, – сказала Нина. – Я не пользуюсь инстаграмом[11].

– Смотрите, – сказала Мишка. Она достала телефон и открыла фотографию в Лабиринте.

– Это Сонина фотография, кажется, – сказала Нина, а Мишка вдруг вспомнила, что дядя Сережа посоветовал ей прикинуть рост фотографа. Соня была Мишкиного роста, может, совсем чуть-чуть выше. Катя же, на которую фотограф смотрел сверху вниз, была выше среднего роста, около ста семидесяти – ста семидесяти пяти сантиметров, это было видно по вагону у нее за спиной. Мишка бросила взгляд на Нину, угрюмо рассматривавшую собственные ноги.

Конечно, и Арт, и Иван были выше среднего роста и также подходили на рост фотографа. Нельзя было исключать и того, что тот, кто делал фотографию, специально пытался выглядеть выше, возможно, просто ради красивого кадра. Тем не менее это было интересно.

– Что вы делали в день Катиной смерти? – спросила Мишка.

– Накануне я была у Сони и Вершика, но ушла рано, до полуночи. Взяла такси до дома. Там легла спать, а проснулась поздно, около двенадцати. Умылась, написала Ване, чтобы узнать, встречаемся ли мы днем. Потом поела и на такси поехала к Ване, – сказала Нина.

– И все? – спросила Мишка.

– Да, все, – сказала Нина.

– А каким такси-сервисом вы пользовались? – спросила Мишка.

– «Убером», – сказала Нина.

– Можете показать мне данные поездок? – попросила Мишка.

– Конечно. – Нина достала телефон. – Я еще записывала Ване видео из такси днем, его тоже могу показать.

– Спасибо, – протянула Мишка.

Нина показала ей экран телефона. Если убийство и было совершено, то не Ниной. Хотя что-то в ней Мишке все равно не нравилось.

– Пожалуйста. Я думаю, что это все дурацкий несчастный случай, но хорошо, что кто-то этим занимается. Хотя бы Соня успокоится, – сказала Нина.

– С ней часто такое случается? – спросила Мишка.

– Нет. Я надеюсь, она станет меньше принимать. Это какой-то кошмар, ее как будто молнией ударило. – Нина покачала головой. – Кто же знал, что все так далеко зайдет?

– Мне очень жаль, – сказала Мишка.

Несколько секунд они молчали.

– Расскажете о себе?

– Да что рассказывать? – спросила Нина, потягиваясь. – Я человек очень простой.

Разговаривать дальше не было особенного смысла, потому что Нина явно что-то скрывала, причем очень уверенно.

– Спасибо вам за разговор, – сказала Мишка.

– Вам спасибо. И удачи в дальнейшем. – Нина встала. – Напишите, если вам еще нужно будет со мной поговорить.

– Хорошо, – кивнула Мишка.

До следующей встречи оставалось больше получаса. Мишка передвинулась на середину скамейки, пошире расправила крылья жилетки, чтобы никто не сел рядом, и стала думать.

Для того чтобы считать дело закрытым, необходимо было еще раз встретиться с Осой и удостовериться, что при первой встрече она делилась бредовыми рассуждениями. Хотя про многое и так уже было ясно. Оса же сказала, например, что Катя никогда не бывала у нее дома. Непонятно, зачем ей было про это врать, если все ее друзья говорили об обратном. Причем не только об обратном, но используя одни и те же слова. Нина не говорила про «заземление», но упомянула удар молнии, и Мишка стала подозревать, что все свидетели получили одну и ту же инструкцию. Только вот в случае, если никакого преступления не было, они бы вели себя точно так же – ведь показания свидетелей сходятся, если они все врут или если они все говорят правду. Хотя в последнем случае не было бы таких совпадений в словах.

Если убийства не было, то выходило так. Мишка стала чертить пальцем на шершавой поверхности досок скамейки. Девушка Катя падает под поезд. Об этом узнаёт ее друг Арт, он сообщает страшную новость Осе. Вернувшись домой, Оса выкладывает в инстаграм[12] фотографию Кати, возможно, чтобы почтить ее память или пытаясь оживить подругу. Потом она закидывается таблетками, Двоицей, про которую еще предстоит разузнать побольше, и забывает о фотографии. Проснувшись и увидев фотографию, она пугается и предполагает, что ее кто-то разыгрывает. Пишет Арту. Арт предлагает позвать Мишку. Оса соглашается и пишет Мишке. После встречи у Осы вдруг наступает просветление, и она срочно пишет всем своим друзьям. Она извиняется и объясняет, что у нее поехала крыша. Вот только она не пишет Мишке – почему? «Да потому что, – ответила сама себе Мишка, – тогда она будет выглядеть еще подозрительнее. Ведь если Оса считает, что никакого преступления не было, уж лучше она даст мне встретиться со свидетелями и разобраться во всем самой. Кроме пренебрежения к моему времени и силам, обвинить ее не в чем».

Мишка открыла Лабиринт и набрала сообщение Никите: «Двоица???».

Обычно ее основным экспертом по наркотикам выступал Арт, но в этом случае общения с ним лучше было избежать.

Кроме того, Мишка решила наконец написать Осе: «Софья, ваши друзья говорят, что произошло какое-то недоразумение и никакого преступления совершено не было. Я бы хотела получить от вас подтверждение. Еще мне сказали, что фотография Кати относится к весенней фотосессии. Не могли бы вы прислать еще какие-нибудь кадры, снятые тогда же? Заранее спасибо».

Софья ответила почти сразу: «Да, простите, что втянула вас в эту дурацкую историю. Фотографии сейчас поищу».

Мишка оставила попытки собраться с мыслями и расслабилась, прикрыла глаза. Скоро кончится лето, и придется идти в школу, думать про экзамены и поступление в университет. Нужно было решить: браться ли за еще одно дело до конца августа или уже завязать на лето.

– Миша? – спросил незнакомый голос. Мишка открыла глаза, ожидая увидеть человека, говорящего по телефону, но вместо этого встретилась взглядом с молодым парнем, который внимательно ее рассматривал, стоя на самом краю тротуара. Мишка встряхнула головой, посмотрела на телефон и поняла, что провела на скамейке почти полчаса.

– Здравствуйте, – сказал парень. – Мы с вами списывались вчера.

Его лицо Мишке захотелось обозвать «благостным». Светлые глаза, нос пуговкой, широкий рот с полными губами и счастливые ямочки на щеках. Его светлые волосы были совсем коротко острижены и в полуденном солнце напоминали нимб. На парне были черная тонкая куртка и белая футболка с широким вырезом, в котором виднелся серебряный крестик. Футболка у парня была заправлена в брюки, казавшиеся Мишке знакомыми. Она поняла, что перед ней стоит тот самый Вершик, про которого говорил Сенатор, но ее не оставляло ощущение, что она уже где-то его видела. Особенно выделялись его ботинки – бронзово-бежевые, с широкой подошвой, отсылающие к образам американских поэтов начала шестидесятых, – и худоба. Лицо у Вершика было широкое и светлое, но будто стянутое к ушам. Руки даже в рукавах казались соломинками.

– Здравствуйте, – сказала Мишка, поднимаясь со скамейки и протягивая Вершику руку для пожатия. Он взял ее ладонь обеими руками и крепко сжал, на мгновение закрыв глаза.

«Богомол», – подумала Мишка и тут же вспомнила, что во время встречи с Осой видела кого-то очень похожего возле эскалатора. Она осторожно высвободила руку, сделала шаг в сторону, чтобы посмотреть на шею Богомола. И увидела татуировку – неряшливо заштрихованный круг, чуть прикрытый краем куртки.

Богомол открыл глаза и посмотрел на Мишку.

– Можешь называть меня Вершик, – сказал он, странно протягивая звук «е». У Мишки в голове тут же возникли сцены из фильмов про белое офицерство.

– А меня, пожалуйста, Мишка, – сказала Мишка.

– Хорошо, Мишка, о чем мы будем говорить? – спросил Богомол.

– Давайте пройдемся. Только скажите, как вы меня нашли? Мне казалось, мы должны были встретиться возле метро.

– Мне Нина написала, где она тебя оставила, – сказал Богомол. – Прости, что решил потревожить твой сон, но уже настало время нашей встречи.

– Не страшно, я даже не знаю, что на меня нашло, – сказала Мишка. – Расскажите про Катю.

– Хорошо. Только сразу предупреждаю: мне еще тяжело об этом говорить. Катя мне очень нравилась, да и всем нравилась. – Богомол вздохнул. – Я даже не поверил сначала, когда Соня мне рассказала про поезд.

– Опишите Катю, пожалуйста, – попросила Мишка.

– Умная, добрая, красивая – в ней все было, – сказал Богомол. Мишка уже приноровилась к его речи, будто не совсем русской, но при этом совершенно естественной.

– Мне сказали, что у вас расходились взгляды на религию, – сказала Мишка.

– И что? Расходились. Но с Катей всегда можно было поговорить. Она спорила уважительно, никогда не переходила на личности, – сказал Богомол. – К тому же в том, что она говорила, есть правда. Ей достались плохие люди, прикрывавшиеся Богом. Так бывает, и мне не кажется верным говорить, что настоящие христиане не в ответе за тех, кто лишь пользуется христианством, чтобы скрывать или обосновывать свои преступления. Так же как общество часто виновато в существовании преступников закона, так и люди Веры часто виноваты в существовании преступников Веры.