Брак без любви. Жена по контракту

На первом этаже света почти не было. Только мягкая подсветка вдоль стен и полосы ночного города за стеклом. Я уже дошла до кухни, когда услышала глухой удар.

Не очень громкий. Но в ночной тишине он прозвучал резко.

Потом еще один.

Я замерла.

Звук шел не из жилой части квартиры, а откуда-то дальше, за холлом, куда я еще не заходила. Несколько секунд я стояла, пытаясь понять, показалось мне или нет. Потом снова – короткий, тяжелый удар, будто кто-то со всей силы врезал кулаком по чему-то плотному.

Сердце неприятно сжалось.

Я пошла на звук.

Дверь в дальнем коридоре оказалась приоткрыта. За ней – приглушенный свет и еще один удар. Я толкнула ее осторожно, почти беззвучно, и остановилась на пороге.

Это был зал для тренировок.

Небольшой, но оснащенный так же безупречно, как и все в этом доме: тренажеры, маты, зеркальная стена, стойка с перчатками. И посреди всего этого – Андрей.

В одной черной футболке и спортивных брюках. Без пиджака, без рубашки, без своей дневной собранности. Он бил по тяжелой груше так, будто она была виновата в чем-то личном. Удары шли быстро, яростно, почти жестоко. На скулах – тень, волосы чуть влажные, дыхание сбитое. Он выглядел не как человек, который просто снимает напряжение после тяжелого дня.

Он выглядел так, будто пытается не разнести что-то более важное.

Я не хотела выдавать свое присутствие. Правда не хотела. Но под ногой предательски скрипнула доска у порога.

Он обернулся мгновенно.

И в этот момент я впервые увидела его без маски.

Не без одежды – без маски.

Лицо было жестким, темным, почти опасным. В глазах стояло что-то такое, от чего мне на секунду стало не по себе: не злость даже, а слишком долго сдерживаемое внутреннее напряжение. Будто вся его обычная холодность была не характером, а крышкой на котле.

Он замер. Я тоже.

– Я не знала, что здесь кто-то есть, – сказала я первой.

Глупая фраза. Здесь, кроме него, и быть никого не могло.

Он медленно снял перчатки.

– А я не знал, что вы гуляете по дому ночью.

– У нас, кажется, сегодня вечер взаимных открытий.

Обычно он бы ответил чем-то холодным, отточенным. Но сейчас только провел ладонью по лицу и отвернулся к стойке с полотенцем.

– Вам что-то нужно?

– Вода. А потом я услышала…

– Это не ваше дело.

Сказано было жестче, чем обычно. Без привычной вежливой дистанции. Просто резко.

Я уже должна была уйти. Развернуться, закрыть дверь и оставить его наедине с его бессонницей, злостью и прошлым. Но вместо этого шагнула внутрь.

– Вы всегда так отвечаете, когда вас застают живым?

Он повернулся.

– Что?

– Ничего. Забудьте.

Я и сама не понимала, зачем это сказала. Наверное, потому что слишком устала бояться. Или потому что на фоне его обычного ледяного контроля эта сцена была слишком настоящей.

Он бросил полотенце на скамью.

– Вам лучше вернуться к себе.

– А вам – перестать раздавать указания каждую минуту.

– Алина.

– Что?

– Уходите.

Я смотрела на него и почему-то не двигалась. Может, потому что впервые он не казался человеком, у которого все под контролем. И что-то во мне, вопреки здравому смыслу, не захотело оставлять его именно таким – наедине с этой трещиной.

– Вы так злитесь из-за разговора со мной? – спросила я тише.

– Нет.

– Лжете.

– Я редко лгу.

– Зато часто недоговариваете.

Он сделал шаг ко мне. Не угрожающе. Но резко.

– Почему вам обязательно нужно лезть туда, куда вас не звали?

– Потому что вы сами втянули меня туда, куда я не собиралась.

Удар попал.

Он остановился.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Его дыхание все еще было неровным после тренировки. Мое – уже после этой близости, этого напряжения, этой невозможной ночной сцены.

– Вы думаете, если узнали про письмо, то теперь имеете право лезть в мою голову? – спросил он тихо.

– Нет. Но имею право знать, за кого собираюсь выйти замуж.

– По контракту.

– Хоть по приговору.

Он коротко усмехнулся. Без радости. Скорее с усталостью.

– Осторожнее, Алина. Иногда вы говорите так, будто забываете, что перед вами не мальчик, которого можно загнать в угол вопросами.

– А вы говорите так, будто перед вами не женщина, которой вы разрушили жизнь за трое суток.

Он резко выдохнул, отвел взгляд в сторону.

И вдруг я заметила кровь.

Небольшую, темную полоску на костяшках правой руки. Кожа сбита.

– У вас рука, – сказала я.

– Ничего страшного.

– Вы разбили ее.

– Это не трагедия.

– Для человека, который любит контроль, вы очень небрежно относитесь к собственным костям.

Он посмотрел на меня так, будто не понял, шучу я или опять провоцирую.

– У меня дома есть аптечка, – сказала я. – То есть… была дома. В моей сумке. Я сейчас принесу.

– Не нужно.

– Нужно.

– Алина.

– Что?

– Не надо играть в заботу.

Эта фраза задела сильнее, чем следовало.

– А кто сказал, что это забота? – спросила я. – Может, меня просто раздражает вид крови на вашем идеально выстроенном образе.

Он молчал.

Потом неожиданно сказал:

– В шкафу справа есть аптечка.

Я моргнула.

– То есть все-таки можно?

– Вы все равно не уйдете.

– Начинаете узнавать меня?

– К сожалению.

Я пошла к шкафу, чувствуя на себе его взгляд. Нашла аптечку, достала антисептик, бинт, пластырь. Когда обернулась, он уже сидел на скамье у стены. Локти на коленях, голова чуть опущена. В этой позе было столько человеческой усталости, что я на секунду растерялась.

Днем он казался несгибаемым. Ночью – просто мужчиной, который слишком давно не позволяет себе слабость.

– Дайте руку, – сказала я.

Он поднял голову.

– Вы сейчас звучите как врач.

– Нет. Как человек, которому надоело смотреть, как вы делаете вид, будто вас невозможно повредить.

Он протянул руку.

Я подошла ближе и села напротив на низкую скамью. Между нами оставалось меньше полуметра. Слишком мало. Я чувствовала тепло его кожи еще до того, как коснулась.

Пальцы у него были сильные, ладонь тяжелая, а кожа на костяшках действительно содрана. Я смочила ватный диск антисептиком.

– Будет щипать, – предупредила я.

– Я переживу.

– Не сомневаюсь. Вы вообще производите впечатление человека, который живет назло боли.

На этот раз он ничего не сказал.

Я осторожно приложила вату к сбитой коже. Он едва заметно напрягся. Только тогда я поняла, насколько это интимная вещь – касаться человека, которого ненавидишь. Не в страсти. В тишине. В свете ночной лампы. Видеть его руку у себя в ладонях и понимать, что он, при всей своей силе, сейчас не отнимает ее.

– Почему вы не спите? – спросил он неожиданно.

– Потому что мне в вашем доме нечем дышать.

– Это не мой дом виноват.

– А вы самокритичны.

– Иногда.

Я заклеила костяшки пластырем.

– А вы?

– Что – я?

– Почему не спите?

Он усмехнулся без улыбки.

– Потому что вы задаете слишком много вопросов.

– То есть это из-за меня?

– Частично.

Я подняла на него глаза.

– Какой ужас. Получается, я все-таки способна рушить ваш идеальный порядок.

– Вы начали это делать в тот момент, когда вошли в мой кабинет и посмотрели так, будто готовы убить меня папкой.

Я не удержалась и фыркнула.

– Это был очень сильный порыв.

– Я заметил.

Тишина стала другой. Уже не враждебной. Не мягкой – просто живой.

Я закончила с рукой, но почему-то не сразу отпустила его ладонь. И он тоже не отнял.

Это длилось всего секунду. Может, две.

Потом я резко убрала руки и встала.

– Все. Можете снова изображать неуязвимость.

Он посмотрел на пластырь, потом на меня.

– Спасибо.

Я замерла.

– Что?

– Вы услышали.

– Странно. Я думала, у вас это слово прописано в контракте как нежелательное.

Он поднялся.

Теперь мы снова оказались близко. Слишком близко для двух людей, которые должны были бы держаться на расстоянии хотя бы из самосохранения.

– Не надо превращать каждую нормальную фразу в драку, – сказал он тихо.

– А каждую драку – в нормальную фразу вы, значит, будете?

В уголках его глаз мелькнула усталость. Не злость. Именно усталость.

– Вы правда думаете, что мне легко рядом с вами?

Я растерялась.

– С чего бы мне так думать?

– Потому что вы видите только свою сторону сделки.

– А у вас есть другая?

– Есть.

– И какая же?

Он посмотрел на меня так долго, что мне захотелось отвернуться.

– Та, в которой я уже не уверен, что поступаю правильно.

Сердце сжалось.

Это прозвучало слишком честно.

Слишком по-человечески.

Именно поэтому я сразу выставила защиту.

– Поздно сомневаться. Завтра у нас регистрация.

– Я в курсе.

– Тогда не нужно делать вид, будто вас мучает совесть.

– А если мучает?

– Я вам не поверю.

– Знаю.

Он сказал это так спокойно, что у меня внутри вдруг вспыхнула злость. Не на него даже – на себя. На то, что где-то глубоко мне уже хотелось верить. Хотя бы в отдельные моменты.

– Вы сами все испортили, – сказала я жестче, чем хотела. – Если бы сразу были честны, не пришлось бы сейчас играть в раскаяние среди тренажеров.

На этот раз он не ответил.

Просто отвернулся и пошел к груше. Остановился, положил здоровую руку на кожаную поверхность.

– Идите спать, Алина.

– Это приказ?

– Нет.

– А что тогда?

Он не поворачивался.

– Просьба.

Я смотрела на его спину и вдруг поняла, что это, наверное, первый раз, когда он действительно просит, а не требует. Не потому, что слаб. Потому что у него закончились силы продолжать этот разговор.