Брак без любви. Жена по контракту

Юрист тактично отвел взгляд.

А Воронцов посмотрел на меня так, что на секунду я пожалела о сказанном.

Не потому, что испугалась. Потому что в его лице вдруг стало слишком много тишины.

– Именно поэтому я и не женюсь по любви, – сказал он наконец.

У меня по спине прошел холодок.

Все-таки там было что-то. Какая-то старая рана, о которой он не говорил, но она стояла за каждым его словом, за каждым условием, за всей этой невозможной сделкой.

И, что хуже всего, мне стало любопытно.

Я тут же разозлилась на себя за это.

Любопытство – опасная вещь рядом с такими мужчинами.

Я взяла ручку.

Пальцы дрогнули. Совсем чуть-чуть, но я почувствовала это так остро, будто дрогнула не рука – вся моя жизнь.

Подпись вышла ровной.

Красивой.

Почти торжественной.

Как будто я расписывалась не под договором о фиктивном браке, а под чем-то, что давно уже было решено без меня.

Юрист аккуратно забрал бумаги.

– Благодарю. Подготовка к регистрации начнется сегодня. Предварительная дата – послезавтра. До этого вам доставят необходимые документы, а также список мероприятий на ближайший месяц.

– Послезавтра? – Я резко подняла голову. – Вы серьезно?

– Да, – ответил Воронцов. – Я не люблю растягивать процессы.

– Вы говорите о браке как о слиянии компаний.

– В известной степени так и есть.

– Для вас, может быть.

– А для вас это спасение семьи. Не надо делать вид, что у нас разные мотивы в части пользы.

Я встала.

– Я вас не выношу.

– Это уже второй раз за два дня. Стабильность обнадеживает.

– А вас ничего не трогает?

Он тоже поднялся.

– Ошибаетесь.

– Тогда почему по вам этого не видно?

– Потому что взрослые люди не обязаны выворачивать душу каждому собеседнику.

Эта фраза ударила сильнее, чем должна была. Наверное, потому что в ней была правда. Неприятная, холодная, неудобная.

Юрист собрал бумаги и тихо вышел, оставив нас одних.

Слишком одних.

Я потянулась к сумке, но Воронцов вдруг сказал:

– Подождите.

Я замерла.

Он обошел стол, открыл верхний ящик и достал маленькую темно-синюю коробку. Не бархатную, не показушную, а строгую, дорогую, без логотипов на виду.

Положил передо мной.

– Что это?

– Кольцо.

Я даже не прикоснулась к коробке.

– Вы издеваетесь?

– Нет. В вашем положении странно выходить замуж без кольца.

– Моё положение?

– Моё тоже. У фикции должны быть убедительные детали.

Я открыла коробку.

Тонкое кольцо из белого золота с прозрачным камнем. Без вычурности. Очень красивое. Именно такое, какое я выбрала бы себе сама – если бы вообще когда-нибудь выбирала обручальное кольцо.

От этого стало нехорошо.

– Вы и это выяснили заранее? – спросила я.

– Что именно?

– Что я не люблю кричащую роскошь.

– Да.

Я захлопнула коробку.

– Ненавижу, когда вы все знаете.

– Привыкнете.

– Нет.

– Посмотрим.

Я взяла коробку, как берут что-то опасное.

– Я не ваша вещь.

Он посмотрел на меня долго, почти неподвижно.

– Именно поэтому вы здесь.

– Не поняла.

– Вещи удобны, Алина. А вы – нет.

И снова это странное чувство. Не слабость. Не симпатия. Хуже. Ощущение, что подо льдом есть глубина, в которую нельзя смотреть слишком долго.

Я отвернулась первой.

– Когда переезд?

– Сегодня вечером.

– Что?

– Ваши вещи уже помогут собрать. Все необходимое подготовлено.

– Вы с ума сошли.

– Нет. Просто организован.

– Я не перееду к вам сегодня.

– Переедете.

– Не смейте распоряжаться мной.

– Это не распоряжение. Это условие договора, который вы только что подписали.

Я стиснула коробку так, что в ладонь впились острые края.

– Вы отвратительный человек.

– Возможно. Но вам придется прожить со мной год.

– Я не проживу.

– Проживете. Вопрос только в том, кем вы выйдете из этого брака.

Я шагнула к двери.

– Одно могу сказать точно: лучше я не стану.

– В этом я тоже не уверен, – прозвучало мне в спину.

Я не ответила.

Просто вышла из кабинета, чувствуя, как внутри все гудит от злости, страха и чего-то нового, чему я пока не хотела давать имя.

В лифте я снова открыла коробку.

Кольцо холодно блеснуло на темной подкладке.

Красивое.

Чужое.

Мое только по документам.

Я смотрела на него и вдруг поняла самое страшное: все происходит слишком быстро не потому, что он торопится.

А потому, что если бы у меня было время, я могла бы передумать.

И он это прекрасно знал.

Вечером, когда в дверь нашей квартиры позвонили люди из службы перевозки с вежливой просьбой «помочь собрать личные вещи Алины Сергеевны», мама растерянно посмотрела на меня, а я впервые в жизни солгала ей так спокойно, будто репетировала это годами.

– Все хорошо, мам, – сказала я. – Просто… я выхожу замуж.

Она застыла.

Потом на ее лице появилось такое светлое, потрясенное счастье, что мне стало почти физически больно.

– Господи… Алина…

И в эту секунду я поняла: назад дороги действительно нет.

Потому что теперь эта ложь стала не только моей.

Она стала частью нашей семьи.

Глава 3. Жена на бумаге

Квартира Воронцова оказалась именно такой, какой я ее и представляла.

Слишком просторной, слишком тихой, слишком дорогой, чтобы в ней можно было по-настоящему жить.

Здесь не было ни одной случайной вещи. Ни кружки, оставленной на подлокотнике дивана. Ни книги, брошенной на журнальный столик. Ни пледа, ни смешной безделушки, ни следа чьей-то слабости. Все стояло на своих местах с пугающей точностью. Серый камень, темное дерево, матовое стекло, мягкий свет, дорогой запах чистоты и мужских духов, въевшийся в сам воздух.

Это был дом человека, который привык контролировать все.

Даже пустоту.

Я стояла в гостиной с пальто в руках, пока двое мужчин заносили мои коробки и чемоданы так аккуратно, будто перевозили не вещи, а улики. За их спинами бесшумно двигалась женщина лет сорока пяти в строгом темно-синем платье. Собранная, спокойная, с тем самым выражением лица, какое бывает у людей, видевших все и давно разучившихся удивляться.

– Добрый вечер, Алина Сергеевна, – сказала она. – Меня зовут Елена Павловна. Я управляю домом. Если вам что-то понадобится, вы можете обращаться ко мне напрямую.

Управляет домом.

Конечно. У таких мужчин даже домом кто-то управляет.

– Спасибо, – ответила я.

– Ваши вещи разместят в хозяйском блоке. Андрей Викторович распорядился подготовить для вас гардеробную и отдельную ванную.

– Хозяйский блок? – переспросила я.

– Ваши комнаты рядом с его.

Мои комнаты.

Я чуть не усмехнулась.

У меня в квартире детство умещалось в старом комоде, а взрослая жизнь – в шкафу с заедающей дверцей. А здесь мне выделили «комнаты», как будто это естественно, когда человека покупают вместе с пространством.

– Он дома? – спросила я.

– Нет. У него встреча. Будет позже.

Я невольно выдохнула. Незаметно, но Елена Павловна, кажется, все равно это заметила.

– Ужин подадут, когда вам будет удобно, – продолжила она. – Или в вашу комнату, или в столовую.

– Я не голодна.

– Понимаю.

И вот это «понимаю», сказанное без тени любопытства, прозвучало неожиданно по-человечески.

Мужчины ушли. Шаги стихли. Огромная квартира снова стала тихой. Не уютной – именно тихой. Как музей после закрытия.

– Показать вам комнату? – спросила Елена Павловна.

– Да.

Мы поднялись на второй уровень по широкой лестнице с подсветкой в ступенях. Я смотрела под ноги, чтобы не думать, насколько глупо и странно все это выглядит со стороны. Еще утром я жила в своей обычной жизни – тяжелой, нервной, но понятной. А теперь поднимаюсь по лестнице в дом мужчины, за которого через два дня должна выйти замуж, потому что мой брат разрушил свою жизнь, а я слишком привыкла спасать чужие.

Дверь в спальню открылась бесшумно.

Комната была большой, светлой, с панорамными окнами и серо-молочной гаммой, от которой сразу становилось понятно: интерьер подбирал не тот, кто живет чувствами. Кровать с высоким мягким изголовьем, кресло у окна, длинный туалетный столик, на котором уже стояла свежая белая орхидея. В стороне – дверь в гардеробную, дальше – ванная.

Все идеально.

Все чужое.

Я медленно прошла внутрь, поставила сумку на кресло.

– Если вам что-то не подойдет, скажите, – произнесла Елена Павловна. – Мы все изменим.

Мы.

Я повернулась к ней.

– А у Андрея Викторовича все всегда по плану?

В ее глазах мелькнуло что-то похожее на осторожную улыбку.

– Почти всегда.

– Значит, мне предстоит редкий случай?

– Возможно.

Она сказала это нейтрально, но я уловила подтекст: в этом доме нечасто появлялись люди, способные сдвинуть что-то с идеально размеченных мест.

– Спасибо, – повторила я уже тише.

– Отдохните. Если захотите чаю, скажите.

Когда за ней закрылась дверь, я осталась одна.

Только тогда позволила себе медленно сесть на край кровати.

Матрас был слишком мягким. Тишина – слишком плотной. Сумка с вещами казалась жалкой и неуместной на фоне этой дорогой безупречности.

Я открыла телефон. Двенадцать пропущенных от Ильи, три сообщения от сиделки, одно – от коллеги по работе, который спрашивал, правда ли я внезапно беру отпуск. Видимо, люди Воронцова уже успели решить и это.

Я ответила сиделке, написала коллеге короткое: «Семейные обстоятельства. Позже объясню», а потом все-таки открыла чат с братом.

Илья:

Ты можешь нормально объяснить, что происходит?

Что значит замуж?

Ты с ума сошла?

Это из-за долга?

Алина, ответь.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается медленная тяжелая злость.

Вот ведь как интересно устроены некоторые мужчины. Пока за них расплачиваются – они молчат. Как только понимают, что цена может оказаться выше, чем им нравится, – начинают волноваться.

Я набрала одно сообщение:

Тебя это не касается. Просто исчезни на несколько дней и не лезь.

Ответ пришел почти сразу.

Ты серьезно?

Я не ответила.

Положила телефон рядом и вдруг заметила на столике у окна плотную кремовую папку. Открыла.

Внутри лежал распечатанный график ближайших дней.

Завтра – визит стилиста.

Завтра же – примерка платья.

Послезавтра – закрытая регистрация.

Через три дня – ужин с его матерью.

Через пять – благотворительный вечер.

Я сжала листы так, что они хрустнули в пальцах.

Даже моя будущая усталость уже была внесена в расписание.

Внизу лежала записка. Всего одна строчка, написанная от руки.

«Не опаздывайте. Это единственное, о чем я прошу.»

Я узнала его почерк сразу. Ровный, жесткий, почти красивый до раздражения.

– Ненавижу, – сказала вслух пустой комнате.

И в этот момент дверь открылась.

Я резко обернулась.

Воронцов стоял на пороге, снимая с запястья часы. Видимо, вошел без стука, потому что считал это пространство уже своим. Впрочем, не только пространство.

На нем был темный костюм, галстук чуть ослаблен, лицо уставшее, но все такое же собранное. Он задержал взгляд на листах в моих руках, потом на мне.

– Вижу, график вас не обрадовал.

– Вы вообще когда-нибудь спрашиваете, чего хотят другие люди?

– Иногда.

– И что, вам отвечают?

– Обычно слишком поздно.

Я встала.

– Вы могли хотя бы постучать.

– Мог.

– Но не стали.

– Не стал.

Он говорил так, будто это не спор, а короткий обмен информацией.

– Вам не кажется, что между нами слишком мало границ для людей, которые почти незнакомы? – спросила я.

– Кажется. Но у нас и ситуация не вполне обычная.

– Перестаньте все оправдывать обстоятельствами. Вам просто удобно жить так, будто весь мир уже подписал с вами контракт.

На секунду мне показалось, что я перегнула. Но он только медленно прошел в комнату и остановился у кресла.

– У вас будет время привыкнуть.

– А если я не хочу привыкать?

– Это не обязательный пункт. Достаточно соблюдать условия.

Снова этот его тон. Спокойный до бешенства.

Я бросила график на стол.

– Вы решили за меня все. Работу. Переезд. Платье. Встречи. Даже, кажется, выражение лица на свадьбе.

– Нет. Лицо – на ваш выбор.

Я шумно выдохнула.

– Иногда мне кажется, что вы специально выводите меня из себя.

– Нет. Это у вас получается без моей помощи.

Он сел в кресло так естественно, будто пришел не ко мне в спальню, а в свой кабинет. Хотя, наверное, для него разницы не было.

– Вы ужинали? – спросил он.

Я моргнула.

– Что?

– Вы ужинали?

– Вас правда сейчас это волнует?

– Да.

– Нет.

Он кивнул, будто ожидал именно этого ответа.

– Тогда через десять минут спускайтесь в столовую.

– Я не просила со мной ужинать.

– А я не спрашивал.

Я подошла ближе.

– Послушайте. Давайте проясним сразу. Я здесь не потому, что вы мне нравитесь. Не потому, что верю вам. И уж точно не потому, что собираюсь играть счастливую невесту с блеском в глазах.

Он поднял на меня взгляд.

– А я вас сюда звал не для романтики.

– Вот и отлично.

– Отлично.

Повисла пауза. Странная, натянутая, слишком внимательная с обеих сторон.

Я первой отвела взгляд.

– Тогда зачем этот ужин?

– Потому что мы живем под одной крышей. Потому что через два дня вы станете моей женой. И потому что я не хочу, чтобы вы падали в обморок от голода на людях.

– Как трогательно.

– Не переоценивайте.

И все же я уловила в этом нечто большее, чем голый контроль. Не заботу. Нет. Но что-то похожее на привычку следить, чтобы система не ломалась. Даже если эта система – я.

– Хорошо, – сказала я. – Через десять минут.

Он встал.

У двери остановился.

– И еще.

– Что?

– Завтра утром к вам приедет стилист. Не спорьте с ним заранее. Это бесполезно.

– А с вами, значит, полезно?

– Иногда. Если у вас хорошие аргументы.

– У меня есть один. Очень хороший.

– Какой же?

– Уйдите из моей комнаты.

На этот раз он все-таки улыбнулся. Совсем коротко. Почти незаметно. Но от этого в его лице вдруг появилось что-то опасное. Не мягкость. Живое.

– Это был неплохой аргумент, – сказал он и вышел.

Дверь закрылась.

Я осталась стоять посреди комнаты, глядя в пустоту.

И только через несколько секунд поняла, что впервые вижу, как он улыбается.

Это разозлило меня куда сильнее, чем если бы он снова был холодным.

Столовая оказалась слишком большой для двоих.

Длинный темный стол, приглушенный свет, стеклянная стена с видом на вечерний город. Москва под нами сияла огнями так, будто все в этом мире было простым и красивым. Будто людям не приходилось продавать себя за чужие ошибки.

На столе уже стояли блюда. Ничего вычурного: запеченная рыба, овощи, хлеб, графин с водой. Я почему-то ожидала чего-то показательно роскошного, но нет. Все было сдержанно. Как и сам хозяин дома.

Воронцов сидел во главе стола и просматривал что-то в телефоне. Услышав мои шаги, отложил его.

– Садитесь.

– Вы всем так командуете, даже когда речь о хлебе и стуле?

– Нет. Иногда я еще хуже.

Я села напротив.

Несколько секунд мы молчали. Я взяла вилку только потому, что не хотела выглядеть слабой. Хотя кусок действительно не лез в горло.

– Завтра с утра к вашей матери приедет новый невролог, – сказал он так спокойно, будто говорил о погоде.

Я резко подняла голову.

– Что?

– Один из лучших в городе. Он посмотрит назначения, скорректирует схему лечения, если потребуется.

– Я же сказала: не надо лезть в мою жизнь глубже, чем уже влезли.

– Поздно.

– Вы невероятны.

– Это комплимент?

– Это предупреждение.

Он налил воды в мой бокал.

– Вы можете предупреждать меня сколько угодно. Но если я уже взял на себя обязательства, я их выполняю.

– Даже если вас об этом не просили?

– Особенно тогда, когда люди слишком горды, чтобы просить.

Я отложила вилку.

– Не надо делать вид, будто вы понимаете гордость. Вы покупаете людей, Андрей Викторович. Какая уж тут гордость.

Он не ответил сразу. Посмотрел на меня поверх бокала.

– Нет, Алина. Я покупаю только то, что продается.

Удар пришелся точно.

Щеки вспыхнули. Меня будто обожгло изнутри.

– Значит, я продаюсь?

– Вы спасаете семью.

– Красивое оправдание.

– Оно ваше, не мое.

Я встала так резко, что нож задел тарелку.

– Отлично. Тогда ужинайте один.

– Сядьте.

– Нет.

– Сядьте, – повторил он, уже жестче. – И не уходите, когда разговор становится неприятным.

– А вы не превращайте все в допрос.

– Это не допрос. Это попытка не лгать друг другу больше, чем уже придется.

Я замерла.

Он тоже встал.

Теперь нас разделял не стол, а всего несколько шагов. И это оказалось куда хуже. На расстоянии он был слишком живым, слишком реальным, слишком мужчиной – не журнальной обложкой, не фамилией, не источником проблем, а человеком, рядом с которым тело почему-то начинало реагировать отдельно от разума.

Меня это взбесило.

– Знаете, что самое отвратительное? – тихо сказала я. – Вы ведь правда считаете себя честным.

– В чем-то – да.

– Вы принуждаете женщину к браку и называете это честностью.

– Я предложил сделку. Вы согласились.

– У меня не было выбора.

– У людей почти никогда нет идеального выбора. Только степень боли.

Я смотрела на него и понимала, что спорю не с мужчиной, а со стеной. С очень умной, очень холодной стеной, которая почему-то иногда смотрит так, будто внутри у нее тоже что-то когда-то сломалось.

– Я не буду вам благодарна, – сказала я.

– Я и не жду.

– Не буду милой.

– Это уже очевидно.

– И послушной тоже.

Он чуть склонил голову.

– Посмотрим.

– Не смейте говорить со мной так.

– Как?

– Как будто вам интересно, сломаюсь я или нет.

На этот раз он ответил не сразу.

– Мне интересно другое, – произнес он тихо.

– Что же?

– Сколько в вас сил на самом деле.

Сердце ударило слишком резко.

Я не ожидала этого. Ничуть.

Не жалости. Не насмешки. Не желания задеть. А именно этого – холодного, внимательного признания.

Я вдруг очень ясно поняла, что он видит меня не как красивое приложение к сделке. И не как жертву. Он смотрит так, будто оценивает равную опасность. Не по положению. По внутреннему устройству.

Это почему-то оказалось страшнее всего.

Я медленно села обратно.

Он тоже.

Дальше мы ужинали молча.

Тишина уже не была пустой. Она стала другой – натянутой, насыщенной, почти осязаемой. Я слышала звон столовых приборов, шум города за стеклом, собственное дыхание. И его взгляд – даже тогда, когда он не смотрел прямо.

Когда ужин закончился, я первой поднялась из-за стола.

– Спасибо, – сказала сухо.

– За что именно?

– За то, что не заставили надевать белое платье прямо сегодня.

Он чуть заметно усмехнулся.

– Не торопите события.

Я развернулась к двери, но остановилась.

– У меня будет своя спальня и после свадьбы?

– Да.

Это прозвучало слишком быстро.

Я повернулась.

– Вот так просто?

– А вы ожидали другого?

Я не ответила.

Потому что сама не знала, чего ожидала. И это было особенно неприятно.

– В контракте все указано, – добавил он.

– Иногда мне кажется, вы прячетесь за контрактом.

– А вам не кажется, что это самый безопасный способ для нас обоих?

Я ушла, не отвечая.

Но уже в своей комнате поняла, что вопрос застрял внутри.

Для нас обоих.

Не только для меня.

Не только чтобы контролировать.

Не только чтобы получить свое.

Будто он и правда чего-то боялся.

Я стояла у окна, глядя на ночной город, и медленно крутила на пальце то самое кольцо, которое так и не решилась надеть.

Брак еще не состоялся.

А я уже чувствовала себя так, словно вошла в дом человека, у которого слишком много закрытых дверей.

И одна из них, как назло, уже начала меня притягивать.

Глава 4. Его настоящая причина

Утро началось с чужих рук.

Не в том смысле, о котором обычно пишут в дешевых романах. К сожалению или к счастью – не знаю. Просто в девять ноль-ноль в мою спальню вошли три женщины и один мужчина с чемоданами, кофрами, стойками, отпаривателями и таким выражением лиц, будто им предстояло не собрать меня на закрытую регистрацию, а восстановить после кораблекрушения чью-то драгоценную репутацию.

– Доброе утро, Алина Сергеевна, – пропела хрупкая брюнетка с планшетом. – Я Марина, стилист. Это Ася, визажист, Инна, парикмахер, и Павел, он привез варианты платьев. Андрей Викторович просил начать без задержек.

Конечно, просил.

Я стояла посреди комнаты в халате, босая, с еще мокрыми после душа волосами, и смотрела на них с таким выражением, что кто-то менее опытный наверняка бы попятился. Но эти люди работали в мире Воронцова. Их явно так просто было не смутить.

– А если я скажу, что не хочу начинать? – спросила я.

Марина улыбнулась профессионально, не дрогнув.

– Тогда мы начнем очень деликатно.

– Потрясающе.

Она положила планшет на столик и приблизилась ко мне с той осторожной уверенностью, с какой подходят к дикой кошке: вроде бы мягко, но внутренне уже готовые, что тебя сейчас оцарапают.

– Мы не ваши враги, Алина Сергеевна.

– Сегодня это сомнительное утешение.

– Тогда считайте нас временными союзниками.

Я едва заметно усмехнулась. Эта женщина мне уже нравилась больше, чем хотелось бы.

Через пятнадцать минут я сидела перед зеркалом, а вокруг меня происходило то, что богатые люди называют подготовкой, а обычные – легальным сумасшествием. Пряди поднимали, укладывали, отбрасывали. К лицу прикладывали ткани. На кровати, креслах и стойках уже висело несколько платьев – все светлые, все дорогие, все такие, какие я никогда бы не примеряла по доброй воле.

– Белый исключаем, – сказала я, глядя на отражение Марины.

Она подняла на меня глаза в зеркале.

– Андрей Викторович предупредил.

– Правда?

– Да. Сказал, что вам не подойдет наигранная невинность.

Я замерла.

– Он так и сказал?

– Почти дословно.

Меня снова кольнуло это неприятное чувство. Он думал. Заранее. О деталях, которые я сама еще не успела сформулировать.

– Тогда что остается? – спросила я.

Павел распахнул кофр с платьями.

– Жемчужный, дымчато-бежевый, холодный шампань, мягкий серо-кремовый. Без лишнего кружева, без фаты, без… романтического сиропа.

– Прекрасно. Хотя бы кто-то здесь понимает язык человеческой усталости.

Марина улыбнулась краешком губ.

– Вы удивитесь, но Андрей Викторович тоже.

Я ничего не ответила.

Потому что не хотела даже мысленно допускать, что в этом мужчине может быть что-то кроме холода, контроля и идеально просчитанных решений.

Платье выбрали через час.

Оно оказалось не свадебным в привычном смысле. Мягкий светлый оттенок, длинные рукава, строгая линия плеч, никакой пены из кружев, никакой попытки сделать из меня восторженную невесту. Просто красивое платье для женщины, которая идет не замуж, а на собственную казнь – и при этом не собирается выглядеть жертвой.

Когда я вышла в нем из гардеробной, в комнате впервые стало тихо.

Марина отошла на шаг и кивнула самой себе.

– Вот. Именно это.

Я посмотрела в зеркало.

И не сразу узнала себя.

Не принцесса. Не счастливая невеста. Не девушка в ожидании любви. В зеркале стояла взрослая женщина с прямой спиной, холодными глазами и такой сдержанной красотой, которую дает не юность, а пережитое.

Мне вдруг стало трудно дышать.

Потому что я увидела, как именно меня хочет представить миру Воронцов.

Не нежной.

Сильной.

И почему-то это ранило сильнее, чем если бы он выбрал белое облако из тюля.

– Снимайте, – сказала я.

– Вам плохо? – сразу насторожилась Марина.

– Нет. Просто снимайте.

Мне нужно было снова стать собой. Хотя бы на несколько часов.

После полудня я нашла Воронцова в кабинете.

В этот раз я постучала не из вежливости, а чтобы самой не войти в его пространство так же бесцеремонно, как он входил в мое. Он что-то просматривал на ноутбуке и, не поднимая глаз, сказал: