Брак без любви. Жена по контракту

Сона Скофилд

Брак без любви. Жена по контракту

Глава 1. Сделка вместо любви

– У вас есть три дня, чтобы закрыть долг.

Мужчина в сером костюме сказал это тем самым голосом, от которого в комнате становилось тесно. Без угроз. Без крика. Спокойно, как будто речь шла не о чужой жизни, а о просроченном счете за электричество.

Я сидела напротив него и стискивала в пальцах стакан с водой так сильно, что на стекле остались влажные следы от ладони. Вода была теплая, неприятная, с металлическим привкусом. Я сделала глоток только для того, чтобы не смотреть ему в глаза.

– Три дня, – повторил он. – Потом разговор будет уже не со мной.

На столе между нами лежала тонкая папка цвета мокрого асфальта. В ней были бумаги по долгу моего брата. Я знала каждую цифру почти наизусть, хотя еще месяц назад не могла представить, что вообще когда-нибудь стану жить среди таких цифр – холодных, безжалостных, чужих.

Сумма была такой, что обычный человек не заработал бы ее за несколько лет. А мой брат умудрился проиграть ее за полгода. Не в казино, нет. В бизнес. В тот самый «быстрый старт», «надежное партнерство», «последний шанс подняться», о которых мужчины говорят с блеском в глазах, когда очень хотят обмануть сначала себя, а потом всех вокруг.

– Я просила дать отсрочку, – сказала я, наконец подняв взгляд. – Хотя бы месяц.

– Вы просили, – кивнул мужчина. – Вам отказали.

Он уже собирался встать, когда дверь кабинета открылась.

Вошел человек, при появлении которого даже воздух изменился.

Я видела его раньше. На обложках деловых журналов. На фотографиях с благотворительных вечеров. В новостях, где о нем говорили с той осторожной завистью, с какой обычно говорят о людях, которые умеют выигрывать везде – в деньгах, в переговорах, в жизни.

Андрей Воронцов.

Высокий, безупречно собранный, в темном пальто, которое он небрежно снял на ходу и бросил на спинку кресла. Не красавец в глянцевом смысле. Хуже. Из тех мужчин, у которых сила чувствуется не в лице, а в том, как они входят в комнату, как смотрят, как молчат. У таких не бывает лишних движений, лишних слов и, наверное, лишних чувств тоже.

Он мельком посмотрел на меня, потом на мужчину в сером.

– Оставьте нас.

Тот молча собрал бумаги и вышел.

Дверь закрылась.

И только тогда я поняла, что все это время дышала слишком часто.

– Вы знали, что я здесь? – спросила я, поднимаясь.

– Да.

– Значит, это вы велели вызвать меня именно сюда?

– Да.

Он говорил спокойно, даже слишком. Как будто между нами не было пропасти в целую жизнь.

Я знала его. Не лично. Но достаточно, чтобы не ждать ничего хорошего.

Когда-то мой отец работал на компанию, которую Воронцов потом купил по частям, как разбирают дом на стройматериалы. После той сделки отец продержался меньше года. Инфаркт случился не из-за Андрея Воронцова, конечно. Врачи любят правильные формулировки, я знаю. Но все началось именно тогда: бессонница, таблетки, молчание за ужином и этот потухший взгляд человека, который понял, что его вычеркнули из жизни раньше времени.

С тех пор фамилия Воронцов у меня внутри звучала как что-то холодное и чужое.

– Я не понимаю, зачем вы здесь, – сказала я. – Если хотите унизить меня лично, могли бы выбрать место попроще.

Уголок его рта едва заметно дернулся. Не улыбка. Намек на нее.

– Вы всегда так разговариваете с теми, кто может вам помочь?

– А вы всегда называете помощью то, за что потом придется платить втройне?

Он сел в кресло напротив меня и открыл папку. Полистал бумаги, хотя прекрасно знал, что в них. Такие мужчины не входят в разговор неподготовленными.

– Ваш брат подписал обязательства, которые не может выполнить, – произнес он. – Через три дня дело уйдет дальше. Его имущество арестуют. Потом начнутся другие меры.

– Я читала бумаги.

– Тогда должны понимать серьезность положения.

– Я понимаю ее лучше вас.

Он перевел на меня взгляд. Прямой, тяжелый, лишенный сочувствия. Но не пустой.

– Нет, Алина. Не лучше.

Мне не понравилось, как прозвучало мое имя в его голосе. Слишком спокойно. Слишком уверенно. Будто он уже имел на это право.

– Не называйте меня по имени, – резко сказала я.

– Хорошо. Тогда перейду к делу.

Он закрыл папку и сцепил пальцы.

– Я могу закрыть долг вашего брата полностью.

У меня внутри все оборвалось так резко, что на секунду стало тихо. Даже шум улицы за окном будто исчез.

– Почему? – выдохнула я.

– Потому что мне это выгодно.

Вот. Конечно. Мир вернулся на место.

– И что вы хотите взамен?

Он не ответил сразу. Несколько секунд смотрел на меня так, будто оценивал не реакцию, а предел прочности.

– Вы станете моей женой.

Мне показалось, я ослышалась.

Я даже усмехнулась – коротко, неверяще.

– Простите?

– Вы выйдете за меня замуж. На год.

Комната качнулась. Совсем слегка, но этого хватило, чтобы я машинально коснулась спинки стула.

– Это какая-то дурная шутка?

– Нет.

– Вы… – Я запнулась, потому что слов было слишком много, и все грубые. – Вы в своем уме?

– Вполне.

– Вы предлагаете мне фиктивный брак в обмен на долг моего брата?

– Я предлагаю вам решение проблемы.

– Это не решение. Это сделка с человеком, которому нельзя доверять.

– Не доверяйте, – спокойно ответил он. – В контракте будут прописаны все условия.

Я смотрела на него и не понимала, что ненавижу сильнее – саму эту идею или то, с какой невозмутимостью он ее озвучил. Как будто не ломал мне жизнь, а предлагал аренду квартиры.

– Почему я? – спросила я. – Вокруг вас полно женщин. Красивых, удобных, согласных на все без угроз и долгов.

– Мне не нужна удобная жена.

– Тогда какая нужна?

– Та, которой я могу верить в одном: она не перепутает чувства с расчетом.

Я замерла.

Это было сказано почти ровно, но я услышала в его голосе что-то темное. Очень старое. Очень личное.

– Вы ошиблись адресом, – тихо сказала я. – Я вообще не собираюсь становиться вашей женой.

– Собираетесь, если хотите спасти брата.

– А если я откажусь?

– Тогда через три дня включится механизм, который я уже не остановлю.

– Ложь. Вы и есть этот механизм.

Он не спорил.

И это бесило сильнее всего.

Я отвернулась к окну. Внизу текла обычная вечерняя Москва: огни, машины, чужие лица, чужие планы, чужая спешка. Где-то там сейчас, возможно, сидел мой брат и все еще надеялся, что я что-нибудь придумаю. Он всегда надеялся на меня. Даже когда не заслуживал.

Мама после второго инсульта почти не вставала. Ее лекарства, сиделка, обследования – все это тоже держалось на мне. На моей работе, на моих переработках, на моем упрямстве. Мы жили не богато, но держались. Пока Илья не решил стать большим человеком за чужие деньги.

Я закрыла глаза.

Если я откажусь, его сломают. Не сразу, не красиво, не в киношном смысле. Просто раздавят последовательно и до конца. А вместе с ним рухнет и все остальное, что я держала на себе.

Если соглашусь… Нет, об этом даже думать было мерзко.

– Почему на год? – спросила я, не оборачиваясь.

– Потому что меньше нельзя. Больше не нужно.

– Для чего вам вообще это? Для репутации? Для бизнеса? Для наследства? Для мести?

– Последний вариант ближе.

Я резко повернулась.

– Что?

– Вы задали вопрос. Я ответил.

– Кому вы мстите?

– Не вам.

– Тогда кому?

– Это не имеет значения на данном этапе.

– Для меня имеет!

– Для вас имеет значение другое, – жестко сказал он. – Сможете ли вы заплатить цену за спасение семьи.

Я шагнула к столу.

– Не смейте говорить мне о семье так, будто вы что-то понимаете.

Он тоже встал. Теперь между нами оставалось меньше метра. Слишком мало для спокойного разговора. От него пахло холодом улицы, дорогим парфюмом и чем-то еще – неуловимым, опасным, мужским до раздражения.

– Я понимаю достаточно, чтобы предлагать вам выход, – произнес он тихо. – И достаточно, чтобы не повторять предложение дважды.

– А если я соглашусь, что дальше? Буду жить в вашем доме? Играть счастливую жену? Улыбаться вашим партнерам? Стоять рядом на фотографиях?

– Да.

– Спать с вами?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Только если это будет отдельно оговорено.

Щеки вспыхнули так резко, будто он меня ударил.

Ненавижу. Ненавижу его спокойствие. Его точность. Его отсутствие стыда.

– Вы чудовище, – прошептала я.

– Возможно. Но сейчас чудовище – единственный человек, который может вам помочь.

Я хотела влепить ему пощечину.

Правда хотела.

Но вместо этого вцепилась пальцами в край стола, чтобы не показать, как дрожат руки.

– Мне нужно подумать.

– До завтра.

– Вы говорили про три дня.

– Для остальных – три. Для вас – до завтра.

– Почему?

– Потому что я не люблю ждать.

Конечно. Такие мужчины не ждут. Они получают.

Я схватила сумку со стула.

– Я вас ненавижу.

– Это не помешает подписать контракт.

– Вы слишком самоуверенны.

– Нет. Просто хорошо знаю, как устроены безвыходные ситуации.

Я уже дошла до двери, когда услышала за спиной:

– Алина.

Я обернулась.

Он стоял у стола, высокий, спокойный, не человек – приговор в дорогом костюме.

– Ваш брат не узнает, на каких условиях закрыт его долг. Если вы сами не захотите ему сказать.

На секунду мне стало нечем дышать.

Он знал, куда бить.

Не по мне. По стыду. По семье. По тому последнему, что еще оставалось моим.

– Ненавижу вас еще сильнее, – сказала я.

– Это уже похоже на честность.

Я вышла, хлопнув дверью так, что секретарь в приемной вздрогнула.

Лифт ехал слишком медленно. Слишком тихо. В зеркальной стенке кабины я увидела себя – бледную, злую, с лихорадочным блеском в глазах. Не женщина. Оголенный нерв.

На улице било в лицо мартовским ветром. Я не сразу накинула пальто. Просто стояла на ступенях, пока машины проносились мимо, а город делал вид, будто ничего не произошло.

Телефон зазвонил в сумке.

Илья.

Я смотрела на экран несколько секунд, прежде чем ответить.

– Да.

– Ну что? – Голос у брата был напряженный, но в нем уже пряталась надежда. – Ты поговорила? Есть шанс?

Я закрыла глаза.

Шанс.

Слово, за которым иногда скрывается пропасть.

– Есть, – сказала я.

– Алиночка… – он выдохнул с таким облегчением, будто уже все закончилось. – Я знал, что ты что-нибудь придумаешь. Я же говорил, ты у нас всегда…

– Замолчи.

На том конце повисла тишина.

– Что?

– Просто замолчи, Илья. Хотя бы раз в жизни не говори ничего.

Я сбросила вызов и сунула телефон обратно в сумку.

Потом медленно спустилась по ступеням и пошла вперед, не разбирая дороги. Под каблуками хрустел грязный снег, над головой темнело небо, а внутри было одно-единственное чувство – мерзкое, тяжелое, ясное.

Я уже знала, что соглашусь.

Еще не произнесла это вслух. Еще пыталась удержаться за остатки злости, гордости, достоинства. Но правда была проще и страшнее.

У меня не было выбора.

А значит, завтра я вернусь к Андрею Воронцову.

И подпишу сделку, после которой моя жизнь перестанет принадлежать мне.

Глава 2. Подпись под чужой судьбой

Я почти не спала.

Ночь не делилась на часы – она делилась на мысли, от которых невозможно было спрятаться. Я лежала с открытыми глазами, смотрела в темный потолок и пыталась представить, в какой именно момент моя жизнь свернула не туда. Когда отец умер? Когда мама слегла? Когда Илья впервые занял деньги, о которых потом «забыл» сказать? Или в тот день, когда я впервые услышала фамилию Воронцов и не поняла, что однажды она войдет в мою жизнь так глубоко, что вырвать ее уже не получится?

К утру у меня болела голова, будто всю ночь кто-то медленно стягивал виски железным обручем.

На кухне пахло овсянкой и лекарствами. Этот запах я ненавидела с тех пор, как мама стала жить по часам: в восемь – таблетки, в девять – давление, в двенадцать – укол, потом снова таблетки. В нашей квартире уже давно все измерялось не днями недели, а схемой лечения.

Мама сидела у окна в теплом халате, слишком хрупкая для этого серого утра. Когда-то она была женщиной, на которую оборачивались. Высокая, живая, с красивой осанкой и смехом, который наполнял дом теплом. Теперь в ней будто осталось только лицо – знакомое, любимое, но уже как выцветшая фотография той, прежней.

– Ты рано встала, – тихо сказала она.

– Не спалось.

Я поставила перед ней чашку с чаем и опустилась напротив. Хотелось уткнуться лбом в холодную столешницу и не поднимать голову хотя бы час. Но нельзя. У меня давно не было роскоши быть слабой.

– Ты бледная, – заметила мама.

– Просто устала.

Она посмотрела на меня слишком внимательно. Матери даже после инсульта видят больше, чем нужно.

– Это из-за Ильи?

Я взяла ложку, помешала уже размокшую кашу, хотя есть не хотелось.

– Из-за него тоже.

– Он опять что-то натворил?

Я усмехнулась. Горько, безрадостно.

– Слово «опять» тут самое точное.

Мама прикрыла глаза на секунду. Я видела, как ей больно даже думать об этом. Она всегда защищала Илью дольше, чем стоило. Потому что он младший. Потому что мальчикам труднее. Потому что «он еще поймет». Только ему уже тридцать два, а он все еще жил так, будто за ним кто-то обязательно подотрет последствия.

Этим «кто-то» всегда оказывалась я.

– Он хороший, – привычно сказала мама, но уже без прежней уверенности.

– Хорошие люди не топят семью вместе с собой.

Она ничего не ответила.

Я тоже замолчала. Резкость в голосе была не для нее, но остановиться я уже не могла. За последние месяцы внутри накопилось столько злости, что она выходила даже тогда, когда я не хотела.

В прихожей хлопнула дверь.

Илья.

Он вошел на кухню с лицом человека, который уже заранее уверен: его должны пожалеть. Щетина, помятая куртка, запах чужого сигаретного дыма, красные глаза после бессонной ночи или дешевого виски – я уже не различала. Раньше мне было жалко его в такие моменты. Теперь – нет.

– Привет, – бросил он.

Я даже не ответила.

Он остановился у двери, перевел взгляд с меня на маму, и по его лицу пробежало то самое выражение осторожности, которое появляется у людей, когда они понимают: воздух в комнате опасный.

– Ну? – спросил он. – Ты ездила?

– Ездила.

– И что?

Я подняла на него глаза.

Наверное, впервые в жизни я смотрела на собственного брата так, будто не знала, кто передо мной. Не родной человек. Причина. Последствие. Чужая ошибка, за которую мне опять платить.

– Тебе правда интересно, какой ценой тебя вытаскивают?

Он дернулся.

– Алин, ну не начинай…

– Не начинай? – Я встала так резко, что стул скрипнул по полу. – Ты хочешь именно с этого начать утро? С фразы «не начинай»?

– Я и так на нервах.

– Ты? На нервах?

– А ты думаешь, мне легко? – вспыхнул он. – Думаешь, я хотел, чтобы так вышло?

– А как ты хотел? Чтобы ты поиграл в большого бизнесмена, а потом пришла я и тихо за тебя расплатилась? Как всегда?

– Я не просил…

– Нет, ты никогда не просишь. Ты просто доводишь до края, а потом делаешь глаза несчастного мальчика.

– Хватит! – в голосе мамы прозвучало больше силы, чем я ожидала.

Мы оба замолчали.

Она смотрела на нас с такой усталостью, что мне стало стыдно. Но только на секунду. Потому что я слишком давно жила в этом круге: Илья ломает, я собираю, мама плачет, а потом все снова.

– Не при мне, – прошептала она.

Я медленно выдохнула, сжала пальцами край стола.

– Извини, мам.

Илья потер лицо ладонями, сел на табурет и глухо спросил:

– Есть выход?

Я посмотрела на него долго. Наверное, слишком долго. Потому что он наконец поднял глаза и напрягся.

– Есть, – сказала я.

– Какой?

Я уже открыла рот – и закрыла.

Я не могла это произнести. Не здесь. Не при маме. Не вслух. Потому что после этого все станет окончательно реальным.

– Я решу, – произнесла я. – Тебе достаточно этого.

– Али…

– Нет. Теперь слушай меня. Очень внимательно. Если я тебя вытащу, это будет в последний раз. Не в сотый, не в очередной. В последний. Еще один такой «бизнес», еще один такой долг, еще один звонок от людей, которые ищут тебя через меня, – и я исчезну из твоей жизни. Совсем. Понял?

Он отвел взгляд.

– Понял.

Но я знала это его «понял». Пустое. Скользкое. На два дня.

Только сегодня мне уже было все равно. Не до перевоспитания. Не до надежд. Не до родственных чувств.

Сегодня я шла продавать свою свободу.

Офис Воронцова днем выглядел еще холоднее, чем вечером.

Стекло. Камень. Металл. Ничего лишнего. Пространство, в котором даже дорогие вещи казались не роскошью, а оружием. Здесь не жили – здесь демонстрировали власть.

На ресепшене меня уже ждали. Девушка в строгом костюме поднялась мне навстречу так быстро, будто мое имя стояло в расписании между очень важными переговорами и чьим-то банкротством.

– Добрый день, Алина Сергеевна. Андрей Викторович ждет вас. Прошу за мной.

От того, как легко меня вписали в этот мир, стало еще хуже.

Лифт поднял меня на верхний этаж почти бесшумно. Сердце, наоборот, работало слишком громко. Я слышала его даже в висках.

Дверь кабинета открылась сразу.

Воронцов стоял у панорамного окна. Сегодня без пальто, в темной рубашке, с закатанными до локтей рукавами. Я зачем-то заметила его руки – сильные, спокойные, красивые той мужской красотой, которая особенно раздражает, когда ты человека ненавидишь.

Он обернулся.

Ни удивления, ни торжества. Будто и не сомневался, что я приду.

Это взбесило почти сильнее, чем сама ситуация.

– Вы пришли вовремя, – сказал он.

– Не льстите себе. Я пришла не к вам. Я пришла за решением проблемы.

– В данном случае это одно и то же.

Я не села. Осталась стоять у двери.

– Я согласна.

Он посмотрел на меня внимательно, но без малейшей мягкости.

– Сядьте.

– Я не собираюсь задерживаться здесь дольше необходимого.

– Сядьте, Алина. Вам придется прочитать контракт.

Я подошла к столу и опустилась в кресло. На темной поверхности уже лежала папка – другая, не та, что вчера. Плотная, идеально ровная, будто ее собрали специально не для сделки, а для приговора.

Рядом сидел мужчина лет пятидесяти в очках без оправы. Юрист. Разумеется.

Он коротко кивнул мне.

– Добрый день. Меня зовут Константин Львович. Я представляю интересы Андрея Викторовича. Перед вами брачный договор и соглашение о конфиденциальности. Я готов пояснить любой пункт.

Я едва не рассмеялась. От нервов.

Конечно, у фиктивного брака с человеком вроде Воронцова должен быть юрист. Возможно, целая армия юристов.

– Начинайте, – сказала я.

Юрист открыл документ и заговорил тем сухим, идеально ровным тоном, которым обычно озвучивают вещи, после которых у других людей рушится жизнь.

Срок брака – двенадцать месяцев.

Совместное проживание – обязательно.

Публичные мероприятия – по согласованному графику.

Обязательство не разглашать условия договора.

Запрет на интервью, комментарии, любые публичные заявления без согласования.

Финансовое обеспечение с его стороны.

Полное погашение долга Ильи – сразу после регистрации брака.

Ежемесячное содержание.

Отдельный счет.

Медицинское сопровождение для матери.

Я подняла голову.

– Что?

Юрист посмотрел в бумаги.

– Пункт двенадцатый. Расходы, связанные с лечением и реабилитацией вашей матери, берет на себя Андрей Викторович на период действия брака.

Я перевела взгляд на Воронцова.

– Я об этом не просила.

– Знаю.

– Тогда зачем?

– Потому что мне не нужна жена, которая будет каждую неделю выбирать между сиделкой для матери и очередным светским ужином.

Я не нашлась с ответом. Меня как будто на секунду выбили из собственной роли. Я была готова к давлению, к контролю, к унижению. Но не к этой точности. Не к тому, что он заранее узнал, где у меня самые больные места.

– Вы копались в моей жизни? – тихо спросила я.

– Я собираюсь заключить с вами брак. Было бы странно не знать, с кем именно.

– Это отвратительно.

– Возможно.

Он говорил так спокойно, что хотелось швырнуть в него этой папкой.

Юрист тактично кашлянул и продолжил:

– Также отдельно прописан пункт о личных границах. Интимные отношения не являются обязательным условием данного брака без отдельного обоюдного согласия сторон.

Я стиснула зубы.

Даже это здесь было написано. Черным по белому. Как график уборки или оплата коммунальных услуг.

– Очень предусмотрительно, – сказала я, не глядя на Воронцова.

– Я предпочитаю ясность, – ответил он.

– Нет. Вы предпочитаете контроль.

– Это не одно и то же?

– Нет. Ясность оставляет человеку воздух. Контроль – нет.

Что-то мелькнуло в его глазах. Почти интерес. Почти уважение. Мне это не понравилось.

Юрист перелистнул страницу.

– Есть также условие, касающееся верности на время действия брака. Поскольку союз будет публичным, любые связи на стороне недопустимы.

Я вскинула голову.

– Простите?

– Это стандартная мера для защиты репутации обеих сторон.

– Обеих? – Я усмехнулась. – Моя репутация вас правда волнует?

– Меня волнует отсутствие скандалов, – ровно сказал Воронцов.

– То есть я должна изображать вашу идеальную жену, жить в вашем доме, ходить на ваши мероприятия, молчать, улыбаться, быть верной – и все это вы называете сделкой?

– Да.

– А вы? – резко спросила я. – На вас этот пункт тоже распространяется?

Юрист замер.

Воронцов ответил сам:

– Да.

Я ожидала чего угодно. Уклончивости. Холодной усмешки. Мужского «это другое». Но не прямого ответа.

– И вы готовы это подписать? – спросила я.

– Я не предлагаю условий, которых не соблюдаю сам.

На несколько секунд в кабинете повисла тишина.

Я ненавидела тот факт, что он снова выбил у меня почву. Потому что чудовища, оказывается, тоже бывают принципиальными. И от этого они становятся только опаснее.

– Что за личный мотив? – спросила я. – Вчера вы сказали, что дело не только в выгоде.

– Сегодня это не предмет обсуждения.

– Для меня – предмет.

– Для вас сегодня предмет один: подписывать или нет.

Я посмотрела на бумаги.

Черные буквы расплывались, будто я сидела слишком близко к экрану. Договор был составлен безупречно. Никакой грязи. Никакой пошлости. Никаких прямых унижений. Все корректно, юридически чисто, даже почти… уважительно.

И именно поэтому было особенно страшно.

Если бы он оказался банальным мерзавцем, мне было бы проще. Ненавидеть прямолинейное зло легко. Гораздо труднее, когда перед тобой человек, который ломает твою жизнь аккуратно, дорого и почти вежливо.

– Я хочу добавить условие, – сказала я.

Юрист удивленно поднял брови. Воронцов – нет.

– Говорите.

– Мой брат не будет работать на вас. Ни прямо, ни через ваши компании, ни через ваших людей. Никогда.

Юрист перевел взгляд на Воронцова.

Тот чуть заметно кивнул.

– Добавьте.

Я замолчала на секунду.

– И еще одно.

– Слушаю.

– Моя мать не должна знать правду. Для нее это обычный брак. С нормальным знакомством, нормальной свадьбой, нормальной историей. Без контракта. Без долга. Без ваших игр.

– Хорошо, – сказал он.

Слишком быстро.

– Вы даже не спорите?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я и так не собирался посвящать вашу мать в детали.

Я медленно выдохнула. Внутри росло странное чувство – не облегчение, нет. Скорее ощущение, что меня загоняют в клетку не силой, а тем, что все ключи уже лежат у него в кармане.

Юрист внес правки, распечатал дополнительный лист, положил передо мной.

– Проверьте, пожалуйста.

Я смотрела на место для подписи так, будто это была тонкая граница между двумя жизнями. До и после.

До – я еще принадлежала себе.

После – уже нет.

– А если через месяц я пойму, что не могу? – спросила я, все еще не беря ручку.

– Тогда вы нарушите договор, – ответил Воронцов.

– И что будет?

– Ничего хорошего.

– Какой содержательный ответ.

– Другого у меня нет.

Я подняла глаза.

– Вы хоть раз в жизни любили кого-нибудь, Андрей Викторович?

Вопрос вырвался сам. Неуместный, резкий, личный.