Гави хана. Одна кровь

Хёну прочитал текст, неторопливо вытащил сим-карту из слота, разломал её своими мозолистыми пальцами напополам и швырнул куски пластика в мусорное ведро. Его лицо превратилось в монолитный кусок графита.

— Чону прав, в этом секторе оставаться больше нельзя ни одной секунды, — произнес он, проверяя натяжение ремней на своих тяжелых армейских ботинках. — Еджин из-за своего страха потерять последнюю опору семьи загнала нас в угол. Пак перекроет выходы из района Мапхо до рассвета. Собирай полароиды, коробку с картами и забирай зажигалку. Через два часа Система этого дома закроется для нас навсегда. Мы уходим в скрытый сектор почасовых мотелей у красных фонарей, ломая все аналоговые затворы прошлого. Наша скрытая партия переходит в фазу обреченного бега.

Глава 17

Наша линейка бега из коммуналки началась в 14:50 – как только Система Собора на улице переключила Тектоник Улицы на дневной шумовой режим. Спускаемся по черному мокрому винту Госивона беззвучно-серыми тенями и сливаемся в густую клаустрофобию здания. Гранитные ступени жгут подошвы портных ботинок озоновой морозилкой. Хёну шла немного вперед, нахлобучив себе капюшон мокрого чёрного худи, правой рукой крепко держала мои замерзшие пальцы – регулировала сумасшедший нерегулярный пульс сердца и не давала мне свалиться.

Внутренний хозяйственный двор Мапхо встретил нас привычным, кишащим муравейником человеческой жизни. Город жил нон-стоп, полностью игнорируя наш предсмертный таймер свободы. Вокруг стоял сплошной, оглушительный гул голосов, рев старых дизельных грузовиков, грохот железных телег и лязг ведер у прачечной. Прохожие в длинных черных пальто испуганно прятали лица в воротники от пронзительного ледяного ветра, смывающего остатки тепла. У ворот (некоторые были затенены густым дымом) стояли два агента Пакета в гражданской одежде. В ушах у них висели капельки из наушников и они внимательно смотрели на документы всех рабочих порта. Выше по коду полиция создавала замкнутый круг вокруг района где мы находились - делали нас портовыми заложниками.

Мы проскользнули мимо бокового нефа заброшенной котельной, уходя по узкому, грязному переулку к портовой ветке метро. Серое сеульское такси Чону уже ждало нас у обочины, лениво испуская густые клубы белого выхлопного пара, пахнущего дешевым бензином и мазутом. Мы ворвались на заднее сиденье в ту самую секунду, когда Чону с визгом тормозов рванул рычаг коробки передач, срывая машину с места и утилизируя наше присутствие в этом секторе.

— Вас ищут по всем логам уличных камер, Хёну, — хмуро бросил водитель, перехватывая руль испачканными в машинном масле пальцами и напряженно поглядывая в зеркало заднего вида. — Еджин устроила настоящую панику в дежурной части участка. Она принесла следователю Паку тот самый полароидный снимок из твоей будки охраны, где ты сидишь у разобранного мотоцикла, и орала, что Сора ввела тебя в клинический психоз своим Синбёном. Криминалисты уже выломали дверь в госивоне. Если они поднимут линолеум и найдут следы крови Минхо — вам обоим конец. На портовом побережье поднялся настоящий шторм. Закон больше не даст вам люфтов для маневра.

Сидела, впиваясь всем телом в ледяную, трещинами покрытую кожу сидения и крепко держала за грудью коробку с моими полараоидами. Круглые очки сползали мне на нос от вспотевшей головы. В груди была именно такая же вязкая тяжесть внутри - она тихо вытесняла воздух из легких. Под обшивкой фартука (он был засунут глубоко в сумку) оказался последний снимок Хёну — тот, где контуры его широких плеч нечетко удваивались и были покрыты цифровым шумом помех. Как будто Система Тектоники всего мира заранее отсудила нам смертный приговор.

— Вези нас в комнаты на час у красных фонарей, Чону, — глухо приказал Хёну, не поворачивая головы к залитому дождем окну. — Там администраторы за дешёвыми пластиковыми стеклами не проверяют логи Системы, не смотрят ориентировки Пака и не спрашивают документы у бледных парней в капюшонах. Нам нужно переждать фазу первого штурма и перезагрузить Сигналы связи.

Машина на бешеной скорости летела по залитым ледяным ливнем эстакадам округа Мапхо. Крупные, тяжелые капли с грохотом разбивались о лобовое стекло, превращая неоновые огни мегаполиса в размытые, грязные акварельные призраки. Наш бег выходил на финишную прямую первого акта, и я кожей, каждым рецептором чувствовала, как невидимый капкан затягивается на нашей шее намертво, отсчитывая последние пять дней до нашего финального шага в пустоту кирпичной крыши. Мы сами выбрали этот тариф. И Сеул прислал нам окончательный расчет.

Глава 18

Вторая ночь в почасовом мотеле окончательно убедила нас – Система нашего личного ада добралась до финальной стадии и люфтов для маневра уже нет. Критическое время неотвратимо подходило, прижимая пространство вокруг себя до размера этой дырявой халупы с облупленными стенами. В 3 часа ночи по нашему незримому внутреннему часовнику весь многомиллионный Сеул за окном разом отключил все свои звуки/частоты/помехи. Проливной декабрьский дождь за стеклом продолжал бить как ни в чем не бывало – только теперь оглушительная какофония стала беззвучной, смазанной, глухой, будто Программа здания насильно отключила все внешние регистры и перевела нашу капсулу на автономный режим Гави.

Воздух в комнате сразу выстывал, густел, застывал — словно воздух становился ледяным цементом, и я могла дышать только маленькими порциями; даже маленький вдох давал острый кол в ребрах. Лежала на грязном, мокром белье, пропитанном отбеливателем, дешевым стиральным порошком и старым чужим потом – и понимала, что мое истощенное тело отключается кусками со страшными ста процентами скорости. Пальцы ног первыми совсем перестали работать. Я велела им сократиться – но они были неподвижны, тяжелы, чуждыми деталями отключены от нервов. Потом затупились ступни, икры, бедра и живот. Тяжесть поползла кверху по хребту, медленно, методично препарировала мои рецепторы по одному, каждую мышцу делала ледяным камнем. И когда добралась до грудины - ребра скрутило невидимое железо вины. Руки лежали как камень на мраморе засаленного покрывала - челюсти скрежетали, глаза не могли моргнуть. Слизь в глазах пересохла от жгучего красного неонового света, протыкающего слепые дырки меж занавесками.

Гави-нуллим. Только теперь тень хана приходит не в одиночку - она стала физически плотной и выгоняет кислород из угла комнаты.

Из полной тьмы за обшарпанным, чуть приоткрытым шкафом вылез огромный нечеткий черный контур. Тень без звука преодолевала пространство комнаты нарушая геометрические параметры помещения и с огромной массой положила мне на грудь. Из сдавленного камнем горле вышел только угнетенный хрип от тактильного шока, а в голове звякнуло тонким звуком давления внутри черепной коробки словно Сигнал системы хотел пробить кость. И именно в эту долю секунды матрас за моей спиной нервно, дергано изогнулся — Хён стремительно ринулся ко мне через собственное оцепенение. Большие теплые руки мертвенно сдавили мои пальцы между своими, до скрипа костей, всё тело его вытянулось как струна и окаменело прямо на кровати одновременно с этим. На лбу у него появились большие капли крови пота, шрам слева над бровью подергался спазмом.

Наша кровь замкнула кольцо удушения для двоих - соединила наши сознания в неразрывное кольцо взаимозависимости. В таком финальном синхронном заторможенности за плотно закрытыми глазами уже не мелькали фрагменты убийства Минхо вчера и кровь из воротника по доске у выхода. Нам обоим показан наш последний-последний полароид. Холодный декабрьский дождь Сеула; тесная бетонная лестница госивона; крик Еджина на ступеньках; следователю Пак с оружием у виска; край кирпичного парапета небоскреба, за которым лишь серый манящий асфальт пустоты. Этот момент мы увидели во всей его жуткой ясности – нам было ясно, что проявилась эмульсия нашей жизни.

Тень Гави не душила нас — она положила свои дымно-холодные ладони нам на груди и бережно, как будто приласкала нас, подсказывала направление последнего движения. Требовала вернуть назад по той же дороге, по которой пришли за своим Синбёном. Удушающая Изнанка мегаполиса уже не оставляла ни малейшего шанса на бегство.

Когда паралич наконец неохотно отпустил наши руки, Хёну еще продолжал держать их неподвижно. Лежа на спине, он глубоко и срывисто вздыхал – ладонью придерживая мою замерзшую руку у своих губ, где чувствовался запах табака. В стакане на ночном столике рядом с кроватью, наш экспонат для реставрации — свежий фиолетовый бутон цветка-последний — за одну ночь высох до серого праха. Таймер нашей свободы обнулился.

— Пора возвращаться в Мапхо, Сора, — тихо, убаюкивающе прошептал Хёну в темноту, и его хриплый голос обжёг мои разбитые губы. — Чону ждёт нас внизу, его серое такси готово. Кольцо замкнулось. Еджин уже пробила стену нашего алиби своим параноидальным контролем, и Пак ждёт нас у дверей госивона. Давай вернёмся и закончим этот сон вместе. Нам осталось дотянуться до финала всего одну фазу.

Глава 19

За семь дней до финала..

Утро в камере подвала полиции округа Мапхо начало с того, что свет не загорелся. Тусклая лампочка над ржавым металлическим ограждением потолка слабо и однообразно жила дальше, рисовала серые полосы по бетонным стенам, пока издала сухой гудящий звук при открытии замка на стальной двери камеры одиночного заключения. Замок Системы защёлкнулся до конца – теперь мы разделены своими Конструкциями.

Двое массивных конвоиров в тёмных штормовках грубо, без лишних слов перехватили мои руки, намертво скованные спереди тяжёлым железом наручников, и потащили по длинному, душному коридору временного содержания . Мои ноги едва двигались, шоркая подошвами по грязному бетону. Лихорадка Синбёна — лихорадка духа — после нашей первой страшной ночи синхронного паралича окончательно выжгла во мне все физические силы. Глаза нестерпимо, адски жгло от абсолютной сухости сквозь заляпанные стёкла круглых очков — Система словно лишила меня биологической способности плакать. Внутри меня каменным надгробием застыл Хан — удушливая вина, которая больше не пульсировала, а просто вытесняла из грудной клетки остатки воздуха . Я отчётливо понимала: внешнее кольцо конфликта сжалось до предела, и нас ведут прямиком к финалу .

Меня привели в тесную, пахнущую сыростью комнату для свиданий, разделённую пополам толстым бронированным стеклом и железной решёткой. Но Хёну там не было. На противоположной, «свободной» стороне, судорожно вцепившись пальцами в железные прутья, стояла Еджин..

Её светлое дорогое пальто было насквозь измято и испачкано, аккуратное каре растрепалось, а за стёклами очков блестели огромные, опухшие и красные от непрекращающихся слёз глаза. Её гиперопека, её медицинский контроль и параноидальное рацио в одну секунду разбились вдребезги о железную, брутальную реальность этого полицейского подвала. Она приняла свое роковое решение – без ведома моего, сдала меня следователю Пак для спасения, обеления брата. Но система коммуналки ада перемолотила ее задумку - заперла их двоих вместе.

Я молча, со скрипом опустилась на металлический стул, прикрученный к полу, и не стала поднимать головы .

— Сора… — голос Еджин прозвучал хрипло, сорвано, полностью лишенный её прежнего суховатого и высокомерного медицинского цинизма. Она в отчаянии прижалась лбом к холодным железным прутьям. — Я… я клянусь тебе, я не хотела, чтобы его тоже закрыли в камеру! Я принесла старшему следователю Паку ту карточку, я показала снимки, я сказала, что это ты… что ты психически опасна и больна, что у тебя психоз, а Хёну просто защищал тебя от Минхо! Почему они мне не поверили? Почему их заключили по сговору?!.

Я медленно подняла взгляд, смотрю на нее через решетку и матовое бронестекло.

— Потому что снаружи люди не принимают твои стерильные справки-выписки, Еджин. — Голос у меня был как сухой песок по осени. — Они принимают люминол, которым криминалисты покрыли пол в нашей пустой квартире. Принимают форму разбитого затылка Минхо. Твое рациональное мышление было бессильно против этого ада. Ты настолько сильно стремилась ко всему контролировать и спасти Хёна от меня что сама навесила ему петлю на шею.

Еджин судорожно вздохнула, закрывая рот дрожащей, бледной ладонью. Из её глаз новой волной хлынули слёзы — те самые слёзы, которые Синбён полностью выжег во мне. В эту секунду тяжёлая железная дверь с её стороны со скрипом открылась, и конвоир грубо вывел в комнату Хёну.

Его запястья были намертво стянуты сзади тяжёлым железом наручников, левое раненое плечо неестественно опущено, а пластырь над бровью полностью промок от пота и сукровицы. Его серые глаза были огромными, потемневшими, абсолютно мёртвыми . Он даже не взглянул на рыдающую сестру. Хёну медленно подошёл к стеклу и остановил свой леденящий, монолитный взгляд прямо на моём лице, фиксируя наш оборонительный союз . У нас и сейчас никаких «эго-скандалов» не бывает — всегда остаёмся одним фронтом, хоть и в тюрьме.

— Хёну! Брат, ты послушай меня!! — Еджина прижалась к решетке. Пальцы ее дрожали и впивались в металл. — Найму самого хорошего юриста в Сеуле. Будем говорить с мамой, продадим дом в Пусане, накопим всё что можем и вырвемся из этого ада вместе! Извини Хён-хёна.. Просто не хотела терять тебя для безумной девчонки.

Хёну медленно, плавно повернул к ней голову. Его лицо оставалось пугающе неподвижным, словно вырубленным из куска гранита . Шрам на левой брови окончательно побелел. Когда он заговорил, его низкий голос прозвучал с таким глухим, леденящим мужским металлом, что Еджин рефлекторно отшатнулась назад на полшага.

— Ты думала, что спасала меня, Еджин? — еле слышно, с хрипом прошептал он, и каждое слово впивалось в пол словно молот. -Я умер ещё до того как её встретил. Байк у меня в бункере, склад где-то там заброшен, куча долгов пацана моего отца.. Я фактически умер от голода в этой тишине. Сора была единственной для кого во всём этом адском Сеуле я начал жить. И ты принесла сюда полицию.

Он сделал недолгую, давящую паузу — взгляд его вновь упал на меня, зацепившись во всю силу нашей роковой созависимости. Настоящая наша любовь не требует красивых оправданий — мы будем тонуть вместе.

— Я вытру этот люминол, Еджин.. Я выломаю эти бетонные стены. Но я никогда больше не вернусь в твой стерильный, правильный Пусан.. Мы умрём вместе. Запомни эти слова. Потому что это последнее, что ты от меня услышишь в этой жизни .

Еджин закричала, её пальцы бессильно скользнули по бронированному стеклу, оставляя грязные влажные следы от слёз, но конвоиры уже резко развернули Хёну за плечи, уводя его обратно вглубь коридора . Тяжёлая железная дверь захлопнулась с сухим, окончательным звоном..

Еджин осталась стоять посреди комнаты для свиданий, полностью разбитая собственной виной. Её роль «хорошей девочки» и защитницы была уничтожена её же собственными руками. Она получила свою драгоценную истину от Системы, но эта истина оказалась неподъёмным гробовым саваном. До нашего побега перед этапированием в следственный изолятор оставалось чуть меньше недели. До двух смертей под проливным декабрьским ливнем Сеула — ровно семь дней.

Глава 20

За шесть дней до финала...

Когда ты сам нажал кнопку под гильотиной - бесполезно просить палача не опускать меч.

Всю следующую неделю Еджин находилась в остром, почти психотическом сумасшествии. Ее лечение и постоянный надзор стали для нее формой мучительного контроля. Не приехала она обратно в Пусан. Ночевала на жестких пластмассовых табуретах коридора дежурной комнаты участка Мапхо – с запахом дешевого охлажденного кофе и затвердевшим ужасом. В ее голове все время звучали последние фразы брата: Мы погибнем вдвоем. Вы запомните это.

Она препарировала собственную ошибку каждую секунду. Еджин штурмовала кабинет старшего следователя Пак Чон Мина по четыре раза в день, умоляя, требовая и срываясь на глухой, задушенный крик.

— Я хочу забрать свои показания! — она с силой ударила ладонями по железному столу детектива, её круглые очки съехали набок, а аккуратное каре растрепалось. — Я всё придумала! У меня был сильный стресс из-за экзаменов, мне всё показалось! Тот полароидный снимок… это просто фотошоп, я нашла его в интернете! Сора никого не убивала, Хёну ни при чём! Запишите это, детектив! Слышите?!

Пак Чон Мин даже не поднял головы от папки с материалами дела. Он лениво сделал глоток своего вечного чая, и этот тихий звук подействовал на Еджин как ледяной душ.

— Кан Еджин-ши, успокойтесь, — тихо, со своим неизменным медицинским цинизмом копа произнёс он, препарируя её ложь одним коротким взглядом. — Вы будущий врач, а ведёте себя как невменяемая. Закон — это не ваш полароидный картридж, его нельзя засветить и выбросить. Ваши первичные показания зафиксированы на видео. Но даже если мы полностью сотрём ваш допрос из базы… люминол под линолеумом не умеет врать. Кровь Минхо на железной детали из рюкзака Юн Соры не растворится от вашего «простите». Завтра утром дело передают в окружную прокуратуру. Подпишите протокол ознакомления и выйдите из кабинета.

Еджин отшатнулась - руки дрожали так, что не хватало воздуха. Система выжевала ее признания до конца и вырвала из себя саму Еджин на этот коммуналный ад. Рацио у нее был уничтожен.

Пока она задыхается от своего бессилия в белом коридоре — мы с Хёну продолжаем гнить в камнях подвалов. Изоляция для нас уже не страшна – это стало нашим домом. Синбён у меня почти погас, стал тупым и холодным как свинец в мышцах, а Хан внутри груди замер словно монолитная плита из гранита.

Ровно в три часа ночи, когда Система нашего ада привычно отключила звук и остановила время в подвале, нас снова накрыл Гави-нуллим.

Стены одиночных камер Мапхо сжались, воздух превратился в жидкий цемент, а огромная чёрная тень Гави хана удушающей ладонью навалилась на наши рёбра одновременно. И сквозь три слоя бетона и железа Хёну снова судорожно переплёл свои невидимые пальцы с моими. В этом синхронном оцепенении мы больше не видели Минхо. Перед нашими закрытыми глазами плыл совершенно другой, финальный флешбэк. Наш Конструкт уже проявил для нас последний полароидный кадр: проливной декабрьский ливень, край высокой кирпичной крыши и серая лента асфальта, стремительно летящая навстречу.

Мы каменели в постелях, умирая от общего удушья, и сквозь этот кошмар я отчётливо слышала, как за дверями подвала Еджин монотонно, судорожно бьётся лбом о холодный металл. Она получила свою драгоценную подлинную истину. Но эта истина была приговором, который её гиперопека подписала нам двоим. До нашего этапирования и дерзкого побега у здания прокуратуры оставалось ровно двадцать четыре часа. Наш финальный таймер вышел на финишную прямую.

Глава 21

За пять дней до финала..

Утро этапирования пахло талым грязным снегом, дешевым бензином и влажным кожаным запахом форменных курток конвоя. Двор окружной прокуратуры Мапхо был похож на длинный бетонный шурф – стены высокие и безлюдные, колючие заборы тянулись по всему периметру. Над городом нависло серое небо Сеула с мелкими хлопьями льда, что быстро растаяли на лобовом стекле большого грузовика для перевозки заключенных.

Нас вывели из дверей конвойного подвала в половине девятого.

Над запястьями жгло от наручников — багровые следы уже сформировались, но тело реагировало без боли. Лихорадка духа (Синбён) полностью пропала, оставив вместо нее полную пустоту в голове. Мутное стекло очков круглыми стеклами искажало реальность до состояния черно-белого полифото. Страха в моей душе не осталось ни грамма. Замерзла внутри монолитная плита – ХАН — невыносимая вина о том что всё это неминуемо должно произойти.

Хёну шёл чуть впереди меня, зажатый между двумя массивными конвоирами. На нём была всё та же грязная тёмная куртка, пластырь над бровью отвалился, обнажив воспалённый, рваный шрам. Когда он на секунду обернулся, его серые глаза скользнули по моему лицу с пугающим, леденящим спокойствием. Система нашего ада не признавала разделения. Мы были сотканы из одной созависимости, и раздельные камеры прокуратуры сломали бы его быстрее пули.

Все это случилось за те 3 секунды, что конвоир отворил массивный стальной люк автозала.

Из серого тумана переулка, грубо нарушив правила зоны оцепления, с визгом тормозов вылетело старое серое такси. Машина на полной скорости влетела во внутренний двор, сбивая пластиковые ограждения и заставляя оперативников в панике отпрянуть назад. Чону. Единственный друг Хёну, который курил с ним на складах во Второй главе, сделал свой «правильный» и безумный выбор.

— Назад! Все по местам! — закричал старший конвоир и инстинктивно достал пистолет.

Этот резкий звук стал детонатором. Хёну не стал ждать. Его армейские рефлексы и глухая, хищная ярость силовика сорвали все предохранители контроля. Развернувшись всем корпусом, он с дикой силой впечатал скованные спереди руки прямо в челюсть первому конвоиру. Раздался сухой, тошнотворный хруст ломающейся кости. Мужчина рухнул на грязный асфальт.

Второй оперативник успел выхватить тактическую дубинку, но Хёну перехватил его руку, резко вывернул плечо назад и с размаху ударил его затылком о железную решётку автозака. На серой краске машины мгновенно расплылось тяжёлое багровое пятно.

— Сора, беги! — хрипло со свистом выдохнул Хёну, голос задрался до дикого металла.

Он дернул меня за руку — вытащил из капкана Системы. Колени у меня тряслись, но он крепко (до хруста суставов) сплел своими большими горячими ладонями мои пальцы – точно так же как на нашей ночи-параличе. Запрыгнули на заднее сиденье такси ровно в тот момент, когда Чон дергал ручку переключения скоростей. Автомобиль со скрежетом отъехал назад, ударившись бамперами о металлические ворота прокуратуры и мгновенно исчезнув во всеядном смоге Сеула.

За нашей спиной остались выть сирены, а на холодном бетоне двора остался лежать вывалившийся из моего кармана старый аналоговый полароид. Камера треснула, выплюнув на грязный асфальт последнюю карточку. Эмульсия стремительно темнела, проявляя наш последний, финальный кадр: контуры наших тел на нём были полностью прозрачными, распадающимися на серые цифровые зазубрины помех на фоне высокой кирпичной крыши. Спасения из этого бега не существовало. Песочные часы нашей свободы лопнули - осталось 5 дней пока гави хана не отсосет наш последний воздух на сером бетоне госивона.

Глава 22

За два дня до финала...

У Системы нашего личного ада не было милосердия - зато был переполненный до краев смех. Мы убегали от тесноты стен госивона и одиночек на участке Мапхо только для того, что бы потом запороть себя в еще более грязном, душном и временном замкнутом пространстве.

Пять дней Чону возил нас по самым глухим окраинам Сеула, меняя угнанные номера на старом такси, пока городские табло пестрили нашими полароидными ориентировками. Нас искали все. План «Перехват» зажал мегаполис в тиски, и в итоге Хёну принял единственное решение — спрятать нас на виду у всех. В почасовых мотелях для свиданий в районе красных фонарей, где администраторы за дешёвыми пластиковыми стёклами никогда не спрашивали документы у бледных парней в глубоких капюшонах.

Эти комнаты пахли всё одинако – дешевым резким отбеливателем, сыростью матрасов, чужим затхлым табаком и остывшей лапшой.

Я сидела у края скрипучей кровати при тусклом грязноватом свете багрового неона вывески за окном. Очки с тонкими круглыми стеклами были оставлены на столике — стекло пошло трещинами при побеге, а без очков все вокруг было как будто размывшись в акварель.

Тело мое совсем отключилось. Кожа прожигалась насквозь, дыханье — сухо и редко. По бёдрам и предплечьям начали прорастать какие-то темные пятна – словно изнутри лопаются капилляры. Почти не спала больше. Закрыла глаза — сразу всё внутри стало тяжко, густо, тошно – но не в животе, а ниже, у ребер. Что-то вроде черной жижи набралось там, никуда не выходя. Дыхание становилось с каждым разом всё меньше.

Хёну сидел на полу у двери — спину прижал к дверному косяку. На запястьях оставались синие глубокие следы ожогов от металлических наручников (которые Хён снял вместе с Чуном и слесарным ключом). Плечи его расправлены, а рубец на левой брови посветлел – стал просто белой сухой линией. Бесшумно щёлкнул дешевенькой зажигалкой со стертым логотипом — та самая первая встреченная им. Спринки излучают искры в полутемноте однако газ уже закончился. Он лишь слушал этот сухой металл-щелчок вместо своего тикающего до смерти таймера.

Ровно в 3 часа ночи Система заглушила всё за окном мотеля. Умерло время.

Воздух в помещении стал плотнее за секунды. Сначала я ощутила это на уровне гортани — слюне не было куда идти. Затем – в грудной клетке. Рёбра как бы сдавили меня кольцом из металла, а с каждым новым дыханием объем его сокращался еще больше.