Гави хана. Одна кровь

— Уходи, Еджин. — Сказал он. Голос у него низкий, сухой, никакой души в нём не было.

— Я твоя сестра! — У меня есть право знать, что ты…

— Выходи, Еджин. Прямо сейчас — сказал он еще раз, уже звучало то самое застарелое мужское железо, от которого нельзя было отказаться ни с чем.

Еджин ещё несколько секунд стояла посреди комнаты, тяжело дыша и кусая губы от бессильной обиды. Её медицинское рацио, её потребность всё контролировать разбивались о его глухое упрямство. Наконец она резко развернулась, выбежала в коридор и с силой захлопнула за собой дверь. Её быстрые, рваные шаги на каблуках ещё долго эхом отдавались на бетонной лестнице коммунального ада, пока окончательно не растворились в шуме улицы.

Когда она ушла, воздух в нашей капсуле стал невыносимо тяжёлым, горячим и душным. За окном госивона разразился настоящий тропический ливень. Огромные капли с грохотом бились о стекло, а блёклый, ядовитый фиолетовый неон от круглосуточной вывески из переулка насквозь пробивал матовые шторы, окрашивая стены и наши лица в грязные, багровые тона. Я стояла у подоконника, чувствуя, как моё тело крупно, судорожно трясет от подступающего Синбёна. Лихорадка наворачивала в жилах, кровь закипала. Я до побеления суставов впился ногтями в сколотый край дешевого пластикового горшка с вянутым цветком. Внутри себя, как раз под ребрами, крутилась липкая тяжелая тошнота — не в животе, а вроде бы по центру головы. В голове у меня словно собирался черный густой крем, которого слишком много было для этого объема. Крепость выманила кровь.

Хёну подошёл сзади. Он не стал обнимать меня, не коснулся моих дрожащих плеч. Он просто остановился очень близко — так, что я кожей почувствовала обжигающее тепло его тела и горький, застоявшийся запах крепкого табака.

— Если я сейчас скажу тебе уйти, Сора, — тихо, почти шёпотом спросил он, глядя в то же залитое багровым дождём окно, что и я. -Ты уйдешь?-Избавишься от меня?

Я молчала несколько долгих, удушающих секунд. Вода с грохотом смывала Сеул за стеклом. Мой Хан — моя невыплаканная вина перед миром — заставил меня обернуться.

— Нет, — сказала я, взглянув через круглые очки на его пустой взгляд. — Да даже так. И дальше всё будет хуже.

Хёну смотрел на меня с бледным лицом довольно долго. Слышала, как он тихо-тихо выдохнул носом воздух со свистом — видимо, у него внутри в голове отвалился последний предохранитель и он сделал окончательный выбор, уже фатальный.

— Тогда оставайся, — выдохнул он прямо мне в губы.

Это не любовь по-настоящему. Это было намного страшнее — мы выбрали общий капкан и теперь никто из нас не сможет от него избавиться. Таймер начал тикать назад.

Глава 6

За три дня до первой ночи паралича

Ночью он снова не спал. Время перевалило за два часа, но Хёну продолжал сидеть на полу прямо у входной двери, прислонившись спиной к жёсткому деревянному косяку. Он курил одну сигарету за другой, осторожно выпуская серый дым в узкую двухсантиметровую щёлку приоткрытого окна, чтобы не задохнуться в замкнутом пространстве капсулы. Горячий пепел с тихим шипением сыпался прямо на подоконник, и Хёну периодически, механическим ленивым движением смахивал его на пол ребром своей огромной ладони. Лежала на матрасе, лицом к серому бетону стены и прислушивалась к каждому дыханию. Дыхание его было странно спокойным — слишком ровное. Так дышат те, кто борется с внутренней бурей безумия изо всех сил.

Наша комната стала пахнуть по-другому. Если раньше там всегда был дешевый табачный дым с нотками старого бетонного пола, то сейчас появился ещё один запах — сладкий, гнилостно-приторный из окна. За день незнакомая комнатная растение в пластмассовом горшочке превратилась в другую. Центральный побег стал чёрным маслом и вырос размером с ладонь человека; огромный фиолетовый цветок набух до состояния туши. Иногда во всей этой звонкой пустоте мне мерещилось, будто лепестки растения едва-едва ритмично подергиваются от моего же пугающего сердцебиения. Биология подстраивается системой госивона на наш будущий грех.

Не спала четыре ночи кряду. Глаза горели, под глазами как будто вылили горсть мелкого песка из реки. А внутри - эта густая и теплая масса под ребрами никуда не делилась, только усиливалась, с каждым днем все больше набирала объем при его появлении у меня дома. Зависимость росла.

Под утро, когда багровый неон за окном начал уступать место грязному, серому и неопределённому свету сеульского рассвета, я не выдержала этой пытки тишиной. Я тихо, едва слышно спросила в темноту:

— Хёну… Ты думаешь, я буду тебе помехой? Что я нарушу твой распорядок дня?

Хёну молчал. Медленно, скрипнув зубами, он прихлопнул окурок о мокрый край подоконника. Искры падали вниз – во тьму внутреннего двора-колодца – и тут же гасли в воде.

— Я боюсь еще одного, Сора.—Он наконец сказал это, так и не обернувшись на матрас. Голос утром был еще глуше и напряженнее.—Я боюсь, что если ты уйдешь... то опять превращусь в того, кто был перед той ночью в кафе. Полная пустота. Робот, который автоматически продержит ночную смешанку до утра, после чего залезет в караул и три года будет собирать чужой старый ржавый байк только для того чтобы ничего не мыслить. Лишь бы голова была забита гайками, мазутом и шрамами - не воспоминаниями.

Медленно развернулся на полу. Глубоко посаженные глаза в сером полумраке были абсолютно черны - без единого живого блеска, как у зверя, загнанного в тупик.

— Я не умею жить правильно, Сора. Не умею говорить красивые вежливые фразы, строить планы на будущее и обещать тебе нормальную, светлую жизнь. Всё, что я умею в этой жизни — это намертво держаться. За дурацкую работу, за безопасность сестры, за ржавое железо — за всё, что ещё не успело окончательно развалиться. И если ты останешься со мной… я буду держаться за тебя. Очень крепко. Даже если этот эгоизм в итоге нас обоих уничтожит до основания. Я уже сейчас понимаю, что так и будет. И всё равно… физически не могу тебя отпустить.

Я лежала неподвижно, уставившись в серую стену. Моё сердце совершило тяжёлый, болезненный кувырок. Затем я медленно перевернулась на спину и вытянула руку вверх, раскрывая ладонь навстречу ему. Хёну смотрел на мои дрожащие пальцы несколько долгих секунд, будто взвешивал на невидимых весах приговор Системы. Потом он поднялся, сделал два шага, опустился на матрас и переплёл свои огромные мозолистые пальцы с моими.

Он сжал руку до онемения суставов – боль была тупая, но жгучая. Рука его горела на ощупь и казалась совершенно сухой. А моя — холодная, словно пол у Говикова.

— Тогда держи, — шептала хриплым голосом я, с шумом Синбёна закладывающего уши. — У меня тоже так не выходит.

Именно сейчас у нас нет ни одного шанса вернуться обратно. Никаких слов на ветер - никаких красивых фраз про любовь или что-то ещё. Просто потребность одна в другой физически, бездумно. И мы оба согласились с этим.

Хёну не стал ложиться сразу. Он ещё долго сидел на краю матраса, продолжая мёртвой хваткой сжимать мою ладонь, и отрешённо смотрел в одну точку на потрескавшейся штукатурке стены. Иногда его большой палец медленно, едва ощутимо проводил по моей костяшке — это было его единственное, скупое движение. Наконец он опустился на подушку рядом со мной. Он не обнимал меня, не прижимал к себе. Он просто лежал на спине, удерживая мою руку у своей груди, и дышал тихо, почти беззвучно.

Я чувствовала биение его сердца сквозь кожу ладони. Считала ритм в темноте и осознала с жуткой ясностью — теперь у каждого из нас есть что-то, что можно потерять. То есть Система быстро потребует за это плату кровью. За окном рассвело Сеул, где неподалеку от Мапхо громко залаяла собака, а в комнате остановилось время между двумя прижатыми к себе руками.

Глава 7

За два дня до первой ночи паралича

Еджин пришла ближе к вечеру. На этот раз за дверью не было слышно ни шуршания пакета с таблетками, ни её привычного, срывающегося на крик голоса. Она вошла тихо, принеся с собой с лестничного пролёта резкий запах уличного холода и талого декабрьского снега. Этот холод мгновенно вплыл в комнату, смешиваясь с приторным ароматом нашего цветка на подоконнике. Еджин остановилась на самом пороге, у самой двери, и не стала делать ни шага вглубь нашей капсулы. Лицо её напряглось, губы сжались в тонкую линию, пальцы крепко сжали ручку сумки.

— Минхо уже не спрашивает ни у кого на улице. — Сказала спокойно, ее сухая медиковская безысходность вдруг звучит пугающе. — Он знает адрес конкретно. Твой госивон. Вокруг мапхо люди начинают узнавать лицо, Хёну. Шрам твой слишком хорошо виден. Не исчезнешь – он вовлечёт тебя туда куда больше от него не выправишь ничего. Никакой законной помощи и человеческой помощи.

Она замолчала на полуслове, перехватывая воздух и повернула ко мне ледяной взгляд. Хён стоял у окна – спиной нам обоим. Плечи его расправлены широко, руки лежат по швам, в руке тупо светится дешевенькая пластиковая зажигалка. Он был неподвижен как скала.

— Ты ещё можешь уйти, Сора, — тише, но с ядовитым упорством добавила Еджин, глядя на мои круглые очки. — Прямо сейчас. Пока кольцо не сомкнулось. Я помогу тебе собрать вещи, куплю билет на автобус. Уезжай. Ты же видишь, в каком он состоянии. Ты же не слепая девчонка. Он из-за тебя не спит нормально, курит пачку за пачкой, караулит дверь. Он смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что у него вообще осталось в этом чёртовом Сеуле. А это опасно. Такая созависимость в итоге всегда приводит к краху. В вашем случае — обоюдному.

Я сидела на матрасе, обхватив колени руками и уткнувшись подбородком в ткань старого свитера. Внутри меня каменным надгробием застыл Хан — удушливая вина, которая лишала меня права голоса. Я молчала. Еджин ещё несколько долгих, звенящих секунд ждала моего ответа, вслушиваясь в стук дождя по стеклу. Не дождалась. Она резко-зло кивнула сама себе, как бы отметила внутренним знаком в своей стерильной карте контроля - резко развернулась и вышла из комнаты – на сей раз тихо, почти бесшумно прикрыв за собой дверь. Быстрые шаги её ещё долго отзываются эхом по бетонным ступеням коммуналки ада и затем полностью теряются в гуле ночного города.

Когда в подъезде снова стало тихо, Хёну наконец пошевелился. Он медленно отошёл от окна, подошёл к матрасу и тяжело опустился на самый край. Старая пружина госивона жалобно, надрывно скрипнула в полумраке.

— Я должен был уйти первым, — произнёс он очень тихо, не поднимая головы и глядя в тусклый линолеум между своих ног. Голос его пах табачным дымом и мазутом. — Ещё в ту самую ночь, когда впервые переступил порог кофейни и попросил чёрный кофе. Любой разумный человек на моём месте развернулся бы у двери, выпил бы этот кофе и больше никогда туда не возвращался. Но я остался. Посмотрел на твой полароид. Вернулся через два дня. Потом ещё раз. И ещё. И сейчас... Если тебе правда будет желание выслушать мою сестру и уйти — Я выпустю тебя, Сорь. Ничего не буду спрашивать. Не предъявлять никаких требований. Ни одной попытки заставить остаться у этого забора. Только я сам... Уже никогда не вернусь назад к тому времени когда мы были вместе. У меня в плане ничего не осталось. Просто дыра. Забор охраны без лица и ржавые болты.

Я прижалась к нему, скользнула по простыне так, что плечи наши стали касаться. Тело его грело меня и сквозь толщу одежды было ощутимо даже в нашем грязном съемном жилье. Я рассматривала его лицо — профиль в серо-фиолетовом свете уличных фонарей: острый рубец, темные круги вокруг глаз, четкий подбородок.

— Я тоже уже не смогу уйти, Хёну, — шепотом ответила я, а голос у меня был будто из сухого пепла. — И даже если попробую. Если Система докажет мне, что всё верно — бежать надо. Физически уже ничего не выйдет.

Мы не произнесли вслух слово «люблю» — в нашем коммунальном аду оно звучало бы фальшиво. Мы просто зафиксировали факт, который наши тела давно знали на подсознательном уровне: друг без друга нас больше нет. И мы оба добровольно согласились платить за этот эгоизм ту цену, которую ещё даже не видели полностью.

Хёну медленно, едва заметно кивнул. Затем он повернул ладонь вверх, и наши пальцы сами нашли привычное положение, намертво переплетаясь до тупой боли в суставах. Его большая рука накрыла мою полностью, фиксируя бешеный пульс, а большой палец медленно провёл по внешней стороне моей кисти. В эту ночь он впервые остался спать со мной до самого утра, так и не разжав пальцы даже во сне. Я лежала в темноте и слушала его глубокое, ровное дыхание. Иногда он чуть сильнее сжимал мою ладонь, будто проверял в своём кошмаре, что я всё ещё здесь, на этом матрасе. За окном Сеул дышал мокрым, ядовитым декабрьским холодом. Где-то в рёберных подвалах Мапхо Минхо уже называл наши приметы, а до первой пролитой крови и первого приступа Гави-нуллим оставалось чуть меньше двух суток.

Глава 8

Утро в госивоне никогда не приносило ощущения очищения. Оно просто включало блеклый, серый свет над крышами округа Мапхо, обнажая липкую грязь и копоть, скопившуюся на стёклах оконного проёма за долгие годы. После того как три недели назад Кан Хёну впервые переступил порог моей ночной кофейни, реальность окончательно потеряла свои прежние, предсказуемые очертания. Наш оборонительный союз укрепился сам по себе, без громких клятв и пафосных признаний. Хёну перенес все свое имущество (которое и так было невелико) в мою капсулу для жилья – мы стали добровольными заключенными общего режима.

Пространство гостевой комнаты оказалось очень тесное – всего 4 шага от шаткой дубовой двери до подоконника; старенький матрас на полу, небольшой журнальный столик и крючок для одежды, где небрежно болтался мой промоченный плащ. В такой комнате негде ни подавить дыхание, ни скрыть тремор рук — всё слышно сразу же. Однако здесь, в коммуналке, при постоянном монотонном жужжании старого холодильника внизу по общей кухне впервые за полгода без сна смогу спокойно дышать.

Хёну аккуратно и неловко переделывал мой разбитый график. Утром после работы на складе он тихо доставал из шкафа переносную электроплитку, засыпал воду в помятый чайник и кидал кубик плохого рамена. Запах был металлический – жаркое железо, мокрый бетон, снег под снегом; однако руки его большие, натертые мозолями работали очень точно - как мастерская работа. Он аккуратно разбивал в кипящий бульон сырое яйцо и подкладывал мне в тарелку лучшие кусочки тушёнки, сердясь, если я забывала про обед. Его грубая, сугубо мужская забота не нуждалась во фраз этикета. Мы ели прямо на полу, упираясь коленями в край матраса, и делили эту удушливую сеульскую реальность на двоих.

Пока что в полутьме я инстинктивно обернулся к окну. На окне был мой домашний цветок (не знаю даже как называется) – стоит в обычном дешевом пластмассовом горшочке. За последние полгода выглядел как сухая ветка - никто не интересовался им. А сейчас вдруг все стебли стали очень сочными темно-зелеными. Растет довольно быстро, и листья колючие глянцевые направлены прямо на стекло матовое. Из сухой земли (похожей на серый пепел) доносился какой-то неопределенный затхлый запах коллектора.

— Странная трава, Сора, — Хёну нахмурился, выпуская струю табачного дыма в узкую оконную щёлку. — Пахнет болотом и гнилью. Где это берётся?

— Она была здесь перед моим приездом, — прошептала я и спрятала руки в карманы большого свитера. В животе что-то задрожало от первого приступа страха. Биология всего нашего дома как будто реорганизовалась под будущий ужас.

После завтрака Хёну разложил на полу чистую ветошь и достал из кармана куртки тяжёлую стальную звёздочку цепной передачи от отцовского мотоцикла. Он пачкал ладони в густом чёрном мазуте, методично оттирая металл от ржавчины, а я лежала на матрасе рядом и лениво наблюдала за движениями его рук. В его глухом упрямстве было что-то успокаивающее, гранитное.

Я вытащила из-под подушки полароид. Щёлк.

Камера сухо выпалила картридж мне в руку. Хён и не оглянулся на стук механизма. Пока эмульсия темнела, отрисовывая кадр – я заметила, как у него широкими плечами всё четко вышло, а вот руки наоборот стали нечеткими – их границы размыто дублировались сеткой диагональных полос аналогового шума. Будто сама действительность хотела еще до того сказать моему угасшему сознанию — этот человек из моей жизни нестабильный. Призрак-он исчезнет в тумане Мапхо при закликивании ловушки.

За окном госивона Сеул продолжал существовать - холодный город, переполненный людьми. В далеких переулках слышно было сиренное рычание скорой помощи. А у нас в комнате всё стояло на месте – где-то между ржавчиной железа и ароматом табачного дыма. Кредитор Минхо уже ходил по нашему району, расспрашивал у продавцов о немолодом мужике со шрамом слева от глаза. Единственный друг, шофер такси Чону прислал нам сообщение: кольцо сокращается. Мы же упорно игнорируем все сигналы, держимся за то единственное тепло, которое ещё осталось.

Глава 9

Удушливая тишина нашей капсулы прервалась уже завтра – кто-то постучал в дверь госивона. Не мягкий шелест ткани, а три резких, жестких и грубых стука - от них я затаила дыхание, сердце дрогнуло.

Хёну открыл дверь без раздумий - на полу валялись тряпки и инструменты. Дверь отворила ему его младшая сестра Кан Еджин 19 лет. Пришла ей дневным автобусом из Пусана, запах улицы, медицинский спирт и мята жвачки были очень знакомы. Еджина учится в мед академии, гипер опека плюс сухой циничный взгляд будущего хирурга-это ее щит от всего этого мира. Она вошла без приглашения, с отвращением наступила поверх частей мотоцикла, встала посередине зала и осмотрела меня глазами-линзами изнутри своих очков.

— Вот где ты прячешься, Хёну? — голос был безжалостно спокоен, а в глазах Еджина читалась испуганная до дрожи девочка, лишенная отца ещё очень молодая. -Бросил работу по разгрузке склада, покупаешь дешевый бензин для своего сломанного мотоцикла и сидишь тут из-за этой бледной твари... мама вчера плакала по телефону. У неё мысль одна — ты попал под чужой контроль.

Хёну ничего не сказал, просто встал и закрыл собой меня своей широкой фигурой. Плечи его напряглись, левый глаз перекрывал рубец на брови красной полосой злости.

— Уходи, Еджин, — тихо, но с железным мужским металлом в голосе произнёс он. — Я сам решаю, где мне находиться. Твоё рацио здесь не работает. Мы со всем разберёмся сами.

— Не знаешь?! — Еджин шагнула вперед и нервно вцепилась руками в мешок из аптеки (пакет шуршал). — Смотри сама! У Юн Соры вес явно ниже нормы, температура субфебрильная уже три дня подряд, зрачки раздвинуты по максимуму от бессонницы! Это не обычная усталость Хёну... Это психоз, лихорадка духовная, которая съест тебя тоже! Я взяла мощные успокоительные препараты. Она должна начать пить эти лекарства иначе умом совсем лишиться будет!

Она с силой швырнула пакет с блистерами на наш низкий журнальный столик. Мой вредный, колючий характер требовал огрызнуться, вытолкнуть эту правильную девочку в её стерильный Пусан, но я лишь молча сжала пальцы на матрасе. Я бессознательно понимала: её потребность всё контролировать — это просто страх потерять брата. Она видела во мне скрытую угрозу для его безопасности, видела деформацию его привычной, механической жизни робота.

— Отнеси свои иглы домой и выходи отсюда, — Хён направился на встречу сестре, она инстинктивно отступила к двери. — Твои диагнозы нам ничего не скажут. Убирайся.

Еджин долго смотрела на нас двоих, тяжело дыша и кусая губы от бессильной обиды. Её медицинское рацио разбивалось о наше глухое, монотонное упрямство созависимости. Наконец её взгляд скользнул по подоконнику, где уродливое растение уже раскрывало свой первый тяжёлый, налитый ядом фиолетовый бутон, источающий сладковатый запах гнили.

— Здесь пахнет старым коллектором, — шепотом, злобно проговорила она за спиной. — Хён любит чинить что-то сломанное. Но человек — это не старая деталь. Увидим сколько ты выдержит Сора.

Она выбежала в коридор, с силой захлопнув за собой дверь. Её быстрые, рваные шаги на каблуках ещё долго эхом отдавались на бетонной лестнице нашего коммунального ада, пока окончательно не растворились в шуме улицы. До того момента, как её упрямая гиперопека разрушит наше алиби и наведёт полицию на наш след, оставалось слишком мало времени.

Глава 10

Когда рваные, стремительные шаги девятнадцати летней Еджин стихли где-то на сырых ступеньках лестницы, в нашем микроскопическом капсульном госивоне повисла пронзительно-пустая тишина. В помещении было душно – воздух ощущался густым, жарким, липким и тяжелым. За узкой рамой окна бушевал декабрьский ливень — крупные, свинцово-серые капли стукали по металлическому отливу с треском, сквозь полупрозрачные белые занавески прорывался тускло-ядовито-фиолетовый свет неоновой вывески круглосуточного магазина из соседнего переулка – всё пространство вокруг нас окрасилось в грязно-красный цвет. Мир за стенами этой квартиры как бы исчез из поля зрения Системы мегаполиса - ужален до размера старого матраса на полу.

Хёну не вернулся к двери и не стал собирать разбросанные по углам инструменты. Он медленно подошёл к матрасу и тяжело опустился на самый край. Старая пружина жалобно, надрывно скрипнула в полумраке, ломаная весом его измождённого тела. Он сидел, низко опустив голову и опёршись локтями о колени, а его большие, мозолистые ладони мелко, судорожно подрагивали, когда он достал дешёвую пластиковую зажигалку со стёртым логотипом и попытался прикурить сигарету. Его раненое прошлое и Сигналы надвигающейся беды зажали его в угол, но на его бледном лице не дрогнул ни один мускул. Его тридцать два года криминального опыта ковались в таких местах, где люди вообще разучивались кричать или просить о помощи.

Я прижалась к нему вплотную, ползуче сползала на мокрую грязную постель до тех пор, пока бедра наши почти не коснутся через многослойный мешок тряпья. От него пахло жарким мясом человеческого тела, старым гадким табаком, нефтью. Мой Синбён — лихорадка Духов — вспыхивает во мне кровью еще сильнее и яростнее, сводит кровь с ума, а вот в ребрах моем тошнит жижицей тяжелой, которую совсем уж некуда прутить черепу. Мне казалось, что если я сейчас сделаю слишком глубокий вдох, стальные пластины невидимого корсета просто раздавят мои лёгкие и дыхание станет мелким рваным хрипом. Круглые очки с золотой оправой соскользнули мне на нос от ледяного пота.

— Если я сейчас скажу тебе уйти, Сора, — тихо, почти шёпотом спросил он, глядя в то же залитое багровым дождём окно, что и я. Его голос в вакууме комнаты прозвучал пугающе низко, с каким-то сухим, въевшимся мужским металлом. — Ты уйдёшь? Избавишься от моего криминального прошлого, от Минхо и от долгов отца, которые тянут меня на самое дно этого города? Избавишься от этого сумасшедшего дома?

Я промолчала минуты три, давящиеся как вата, слушая издалека жужжание старого холодильника на общаге внизу. В груди застыл камень — Хан. Мой не выплаченный долг этому миру – без которого я не имею право убежать никуда. Партизанская битва со своей же бессонницей закончилась ровно тогда, когда он вошел в кофейню первый раз.

— Нет, — ответила я, глядя в его пустые, лишённые живых бликов глаза сквозь стёкла очков. — Даже если надо. Даже если дальше будет только хуже. Я Кастеллано своей собственной боли, Хёну. И я физически уже не смогу закрыть эту дверь с обратной стороны, оставив тебя одного в этой темноте. Мы уже внутри программы этого ада.

Хёну с тихим свистом выдохнул через нос – словно только сейчас внутри него отвалился последний предохранитель и он сделал то самое необратимое решение. Ладонь его перевернула вверх, наши пальцы без раздумий заняли знакомые позиции, сцепившись до костяшек, больно щелкая суставами. Рука жгла огнем, кожа – шершавая от металла; целиком обхватила мою ладонь, зафиксировала сумасшедший темп сердцебиения, препаровала древний ужас.

— Тогда держись, -выдохнул он мне на губы. Дыхание его согрело бледность лица моего.

Не романтическое исповедь. Это был расчетливый шаг в одну ловушку — мы оба больше не могли выйти оттуда. Хёну сел на подушку возле меня, оставаясь в своем черном худи с глубоким капюшоном. Не держит за руки, а лежит на спине и поддерживает моей холодной рукой свою грудь. Дышит спокойно.

Я слушала стук его сердца через кожу его ладони, считая удары в темноте. Наш таймер запустил обратный отсчёт, а на подоконнике фиолетовый бутон комнатного цветка медленно раскрывался, наливаясь тяжёлой, чернильной темнотой. Мы оба приняли это бремя молча. Кредитор Минхо уже знал наши приметы, его гвардия прочёсывала портовые доки Мапхо, но в маленькой комнате госивона двое людей, которые слишком рано сказали друг другу правду, просто засыпали вместе, намертво сцепнив пальцы, готовые встретить Высший Суд этой Изнанки.