Местные боги

Мелинда Солсбери

Местные боги

Melinda Salisbury

LOCAL GODS

Copyright © Melinda Salisbury 2026

Иллюстрация на обложке obol'

Дизайн В. Бербек

© Ю. Разумовская, перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Несмотря на то, что думают жители Пайн-Ридж-Холлоу, Сильви Сингер не была замешана в том, что сделал ее отец. Она узнала о том, что он преступник, только когда ФБР ворвалось в ее дом за две недели до Рождества.

В последний раз, когда она видела отца, они подъезжали к старому дому. Тогда отец извинялся за то, что оставил ее одну с матерью на День благодарения. Сильви молча наблюдала, как он укладывает свой чемодан с монограммой в багажник.

– Это отстой, но работа есть работа. Ты же понимаешь, я бы не уезжал, если бы у меня был выбор. И твоя мама пообещала не посещать спа-салон. Она останется здесь, с тобой.

По мнению Сильви, это не делало ситуацию лучше.

Когда она промолчала, отец повернулся к ней лицом, и Сильви увидела свое отражение в его солнцезащитных очках: руки сложены на груди, выражение лица показывало обиду; наконец-то она была похожа на свою мать.

– Ну же, не злись. Я все исправлю, клянусь. – Отец умоляюще протянул к ней руки. – Послушай, когда я вернусь, мы сходим в «Серебряный крикет» и купим елку. Ты выберешь любое дерево, а я его срежу, выберем любой размер.

Сильви смотрела на свое отражение в зеркальных очках-авиаторах, удивленно приподняв брови и по-прежнему скрещивая руки на груди. Ему следовало бы придумать что-нибудь получше.

– А на обратном пути мы пообедаем в кафе «Бабушкина кухня», – добавил он. – Мы проведем вместе целый день: булочки, сахарное печенье, парные свитера, Майкл Бубле[1], все, что ты захочешь. Это будет как в кино: семейное рождественское шоу Сингеров.

Затем он шагнул вперед и поцеловал Сильви в лоб, обдав холодным ароматом своего одеколона.

– Да ладно тебе, детка. Ты не получишь праздника, если будешь лучшей, даже на День благодарения. Ты же знаешь это.

– Хорошо. – Сильви, наконец, сдалась. – Но только потому, что я тысячу лет не была в «Бабушкиной кухне». И тебе лучше надеяться, что там подают лобстера-бенни[2]. Или кленовые вафли.

Отец ухмыльнулся своей фирменной улыбкой Сингера: два ровных ряда белоснежных зубов, ямочка на левой щеке – точная копия ямочки на щеке Сильви. Бабушка как-то сказала, что они с отцом как две капли воды, но вряд ли она имела в виду что-то хорошее.

– Бери и то и другое, я угощаю. Меня не будет две недели, может быть три…

– Ты оставляешь меня с ней одну на три недели? Я переезжаю к Гарсиа. Сейчас же звоню Хантеру.

Отец Сильви бросил на нее резкий взгляд.

– Я знаю, что ты не всерьез, но, может, разместишь их в гостевой комнате на праздники? Это их первый День благодарения без Сандро. Возможно, им вообще не хочется праздновать.

Сильви тут же почувствовала себя ужасно виноватой.

– Верно. Конечно же, я пошутила. Я останусь с мамой.

– Выше нос, детка, скоро сезон. – Адам Сингер ухмыльнулся, садясь в машину. – Доброжелательность ко всем, угольки для плохих детей и машина, полная дорогих подарков, для самых хороших. Так что будь хорошей девочкой, Сильви, я сделаю так, что ты не пожалеешь об этом.

В следующий раз Сильви увидела лицо отца на экране телевизора в мотеле: зернистую увеличенную фотографию, сделанную летом на городском пикнике в Мемориальном парке Милл. Под ней крутилась желтая бегущая строка с просьбой позвонить на горячую линию, если кто-то заметит Адама Сингера. Сильви и не подозревала, что ее отец, помимо прочего, украл настолько много денег, что теперь его разыскивает ФБР.

Но больше всего Сильви запомнилось то, что до сих пор не дает ей покоя, особенно сейчас, – ворона.

Она появилась прямо перед началом обыска, с оперением цвета мела и кости. Сильви сразу поняла, что птица прилетела из Западного леса, и это было странно, потому что обитатели Западного леса обычно там и оставались. Эти события оказались неразрывно связаны между собой: появление белой вороны и конец прежней жизни Сильви. Казалось, что птица нарушила неписаные правила, пытаясь предупредить Сильви о грядущих событиях. И если бы Сильви поняла это сразу, все могло бы сложиться иначе.

Был поздний вечер вторника, уже темнело, и небо было усыпано звездами. Сильви и Серра Уитли сидели в джакузи с соленой водой на заднем дворе дома Сильви в парных бикини, которые они купили летом на острове Нантакет. На Сильви было ярко-красное бикини, которое резко контрастировало с ее бледной кожей, а на Серре – синее, как майорель. У Сильви тогда еще были длинные темные волосы, которые она собрала в свободный пучок на макушке, чтобы защитить их от соленой воды, пока она убеждала подругу в необходимости их поездки на время каникул. Третий год подряд прогноз по высоте снежного покрова был неутешительным, а Сильви не хотела проводить зимние каникулы без катания на лыжах.

– Мон-Трамблан[3], канун Нового года, ну же, – Сильви хлопала ресницами, глядя на свою лучшую подругу. – Представь себе. Я, ты, Хантер и все остальные в почти настоящем альпийском домике. Открытый камин. Раклет. Сауны. Мы заплетем косички, как у доярок, и научимся йоделингу. Нет, пусть мальчики наденут ледерхозе и йодлят для нас.

– Хантер не может поехать. Его мама хочет, чтобы он был дома и присматривал за Эсме.

– Эсме тоже могла бы поехать, – сказала Сильви. – Черт, да и миссис Гарсия могла бы. Если кому-то и нужен небольшой отдых после всего этого года, так это ей.

– Не знаю, Сильви. – Серра вздохнула, перевернулась на живот и вытянула ноги. – К тому же все уже наверняка занято.

– Мой отец нас устроит.

Сильви последовала примеру Серры, положив руки на бортики чана и позволив своему телу плыть по волнам теплых пузырьков. Последние пару недель Серра была в странном настроении: тихая и задумчивая, она отказывалась абсолютно от всех предложений. Сильви чуть ли не умоляла ее прийти сегодня вечером. Это ведь было их последнее совместное Рождество перед тем, как они все разъедутся по колледжам или займутся чем-то другим, что подготовила им жизнь. Кто знает, вернутся ли они все в Пайн-Ридж-Холлоу следующей зимой?

С этой мыслью Сильви взялась за миниатюрные ножницы для ногтей.

– Это наш последний Новый год в Пайн-Ридж-Холлоу. В это же время в следующем году все будет уже по-другому. И мы будем другими. Первокурсниками колледжа.

Серра скорчила гримасу.

– Вот именно. Я должна копить на колледж, а не срываться в последнюю минуту на лыжную прогулку, которая обойдется в целое состояние.

– Потрать деньги с кредитной карты. Или попроси у мамы в качестве подарка на окончание школы заранее.

В ответ Серра устало вздохнула, как родитель, который в сотый раз объясняет своему бестолковому ребенку, почему нельзя есть печенье перед ужином. Сильви уже собиралась спросить, что с Серрой происходит в последнее время, но тут появилась ворона, упав с неба как снег наголову.

Ворона села на спинку шезлонга, где они оставили свои халаты и полотенца. Птица сложила крылья и повернулась к девушкам. Склонив голову набок, она разглядывала их глазами цвета засохшей крови. У Сильви возникло странное ощущение, что ворона вот-вот заговорит, но тут Серра шлепнула по воде.

– Кыш, – сказала она, стряхивая капли на птицу. – Убирайся отсюда. Лети домой.

Ворона моргнула, глядя на нее, а потом спустила на шезлонг струю белого помета.

– Не обращай внимания, – Сильви изобразила равнодушие, которого на самом деле не испытывала.

Когда птица села и уставилась на нее красными глазами, внутри все сжалось.

– Это всего лишь ворона.

– Но это же не просто ворона, верно? Это ворона из Западных лесов. Они не должны залетать в город. Когда животные из Западных лесов залетают в город, случаются беды. Это значит, что грядут перемены.

Сильви уже собиралась возразить, что нельзя говорить птицам, что им можно, а что нельзя, но тут во дворе поднялся шум, появились люди в бронежилетах и с забралами на лицах. Они кричали противоречивые команды: «Замрите! Двигайтесь! Выходите из воды! Оставайтесь на месте! Поднимите руки! Держите их опущенными!»

В конце концов они пришли к единому мнению и заставили Сильви и Серру выйти из джакузи, поднять руки над головой и встать на колени, хотя любому дураку было ясно, что под купальниками они ничего не прячут.

Белая ворона перелетела на забор, но все равно оставалась там и продолжала наблюдать за происходящим. Агенты все время повторяли, что им повезло и сейчас не так холодно, как должно было быть. Словно это какое-то благословение, которое могло утешить Сильви, пока они надевали на нее наручники и обыскивали ее дом.

– Твоя жизнь кончена, но по крайней мере из-за аномальной жары ты не умрешь от переохлаждения, пока мы держим тебя здесь без одежды.

Они все время называли ее Сильвией: «Где твой отец, Сильвия? Если ты не скажешь нам, где он, тебе будет гораздо хуже. Ты хочешь попасть в тюрьму, Сильвия? Хочешь, чтобы тебя посадили? Как думаешь, что происходит с такими, как ты, в тюрьме, Сильвия?»

Сильви до крови прикусила щеку изнутри, чтобы не закричать, что ее зовут Сильв-и, а не Сильви-я. Только то, что она стояла на коленях в насквозь промокшем купальнике, а они были в бронежилетах и с автоматами, заставляло ее молчать и не сводить взгляд с белой вороны.

Птица начала прихорашиваться, совершенно не обращая внимания на десятки вооруженных людей, которые толпились вокруг, и принялась старательно вытягивать клювом перья молочного цвета. Сильви увидела, как одно из них оторвалось и упало на землю. На кончике пера была капля крови, как будто его вырвали с корнем, но ворона, казалось, не обращала на это внимания. Она дергала каждое перышко, а потом осматривала свою работу, прежде чем перейти к следующему.

В голове у Сильви снова зазвучал голос Серры: «Это ведь не просто ворона, правда? Когда в город приходят животные из Западного леса, случаются беды. Это значит, что грядет что-то плохое». Что ж, что-то действительно грянуло. Впервые с тех пор, как ее вытащили из джакузи, Сильви вздрогнула.

Агент, наблюдавшая за Сильви, небрежно держа в руках пистолет, заметила это движение и оглянулась через плечо, чтобы посмотреть, на что смотрит Сильви.

– Будь я проклята. Эта ворона белоснежная, – сказала она. – Белая ворона.

– Говорят, здесь много белых животных, – авторитетно ответил ее напарник. – Наверное, дело в металлах в воде. Однажды мой двоюродный брат увидел неподалеку белого оленя, который выбежал прямо перед ним на Олд-Крик-роуд. Он решил, что это призрак, и чуть не врезался в него на машине. А в другой раз…

В этот момент Серру, которая громко рыдала, начало тошнить. Агент тут же замолчал и отошел подальше от брызг. Сильви сохраняла внешнее спокойствие. Она могла бы рассказать им о том, что, по слухам, вытворяют белые олени, и это стало бы для них кошмаром на несколько недель – как стало кошмаром для нее самой, когда она впервые об этом узнала. Но она ничего не сказала, сохраняя непроницаемое выражение лица.

Никто не говорил о животных из Западного леса – ни с чужаками, ни тем более с федеральными агентами, которые держали их под прицелом на их собственном заднем дворе.

Когда Сильви наконец разрешили встать, с ее икр посыпались мелкие кусочки декоративного кварцевого гравия. Но она не издала ни звука и даже не поблагодарила женщину-агента, которая накинула ей на плечи халат и убедилась, что он хорошо прикрывает тело.

Сильви не собиралась говорить ни слова до тех пор, пока они сами не встанут на колени и не извинятся. Она точно знала, что все это было ошибкой, потому что ее отец, чертов принц из Пайн-Ридж-Холлоу, столп общества, не мог сделать ничего плохого. Она ждала, когда они сами в этом убедятся, чтобы дать понять, какие неприятности их ждут из-за того, что они с ней связались.

Родителям Серры разрешили забрать ее, а Сильви впустили в дом, чтобы она оделась и собрала личные вещи под присмотром женщины-агента, которая помогла ей надеть халат. Когда агент вывела ее к машине без опознавательных знаков, соседи уже стояли на своих подъездных дорожках, сбившись в кучку. Они обернулись, когда Сильви села на заднее сиденье, и только миссис Миллер, жившая через два дома от них, не сводила с нее пристального взгляда своих голубых глаз. Она злобно покачала головой, словно всегда подозревала, что Сильви ждет печальный конец. Может быть, именно поэтому она никогда не разрешала Хэйдан ходить на дни рождения Сильви, когда они были детьми. Может быть, в глубине души миссис Миллер всегда знала, что однажды ФБР с позором увезет Сильви Сингер с Норт-Мейпл-драйв.

Белая ворона перелетела на почтовый ящик Сингеров и сидела там, светясь в лунном свете. Она наблюдала, как Сильви покидает дом, в котором прожила семнадцать лет. В тот момент Сильви охватило чувство, что она больше никогда не увидит Пайн-Ридж-Холлоу.

Может быть, именно поэтому птица была там: чтобы попрощаться или убедиться, что Сильви уедет. Однако чуть меньше чем через четыре месяца она вернулась в город. И вопреки тому, что пообещала ей мать, когда сказала, что они едут домой, все не так просто, и никто с этим не смирился.

На самом деле такое ощущение, что все в городе хотели, чтобы она умерла.

Глава 2

Хотя сейчас только вторая неделя мая, температура уже перевалила за тридцать. В школе не по сезону пахнет солнцезащитным кремом, кокосом и бергамотом, которые отчаянно пытаются перебить запах пота и кроссовок. Куда ни глянь, рукава и штанины закатаны, футболки и рубашки превращены в укороченные топы или – как в случае с Мейсоном Грином – вовсе сброшены. Преподаватели тоже махнули рукой на дресс-код. Некоторые из тех, кто еще сохранил человеческий облик, сами закатывают рукава и ослабляют воротнички. Но это не имеет значения: администрация отказывается включать кондиционеры больше чем на десять минут в час, а у всех нет сил даже на то, чтобы возбуждаться от вида мисс Уокер в V-образном вырезе.

Учебный день окончен, но Сильви ждет в туалете рядом со спортзалом, пока не стихнут последние шаги на улице. Она оттягивает футболку на спине, чтобы почувствовать дуновение ветерка. Ей хочется снять футболку, а на самом деле – содрать с себя кожу. Она представляет, как впивается ногтями в ложбинку между ключицами и сдирает с себя кожу до самого нутра. Это желание не связано с жарой. С тех пор как мать заставила ее вернуться в Пайн-Ридж-Холлоу, Сильви не дают покоя навязчивые мысли о собственном теле. На уроке обществознания она представляет, как ее грудная клетка раскалывается, точно яйцо, и сердце вываливается наружу, поджариваясь на полу. На уроке мировой истории она представляет, как ее глаза закатываются, словно барабан в игровом автомате, вращаясь все быстрее и быстрее, пока не взрываются и мир не погружается во тьму. Эти короткие фантазии – отголоски странных снов, которые стали сниться ей с тех пор, как она вернулась в город. В этих снах она открывает рот, чтобы закричать, но вместо этого из ее горла вырастает побег, бутон распускается, пока цветок не обхватывает ее лицо и не душит. Это уже не так страшно. Наверное, это какое-то посттравматическое расстройство, думает она. Если бы у нее были деньги на психотерапевта, она бы точно могла это узнать.

Когда прохлада от футболки перестает освежать, Сильви бросает ее и вспоминает, почему вообще прячется в туалете: у нее закончились туалетная бумага и мыло, а денег на новые нет.

Как можно тише она поддевает булавкой, которую кто-то оставил в женской раздевалке, замок на одном из диспенсеров с туалетной бумагой. Через несколько секунд он открывается – новый личный рекорд Сильви. Она мрачно кивает, испытывая удовлетворение, прежде чем ее накрывает волна тошнотворного отвращения к самой себе. До сих пор сложно поверить, что до этого дошло. Бумага в школьной упаковке дешевая и тонкая. Когда Сильви подносит ее к свету, то видит, насколько сильно она просвечивает. Но выбирать не приходится. Даже такая дрянная, но бесплатная бумага лучше, чем ничего, поэтому она запихивает ее в сумку, подавляя отвращение.

Вместо мыла у нее пустая бутылка из-под газировки. Сильви подставляет ее под диспенсер и одной рукой нажимает на кнопку, а другой подставляет запястье под струю холодной воды. В этот момент она старается не думать о том, что делает с ее некогда роскошными волосами это хозяйственное мыло и как она моет им и себя и посуду. Она то подставляет запястье под струю, то подставляет бутылку, пока та не наполняется. Запихивая бутылку в сумку, Сильви разглядывает граффити на стене, ни одно из которых, как ни странно, не посвящено ее семье. Это безобидные рисунки: пара сердечек, нарисованных маркером, с именем Мейсона Грина внутри. Сильви его не понимает: он, конечно, красавчик, но по ощущениям он так и не повзрослел с третьего класса и до сих пор считает, что приклеить четвертак к земле и смотреть, как люди пытаются его поднять, – это верх веселья.

Под надписью «Ты не одна» с семью восклицательными знаками, а также парой чертят в стиле аниме со странными глазами и бараньими рогами – работа Чантри Джеймс, как догадывается Сильви. Она лезет в сумку, достает контрабандную туалетную бумагу и мыло и роется в поисках собственной ручки, хмурясь и пытаясь придумать, что бы еще добавить. «Будь доброй», – пишет она в облачке над чертятами, превращая точку над буквой «и» в цветок, а затем засовывает ручку обратно в сумку.

Через секунду она снова достает ее и зачеркивает слова, пока весь пузырек не оказывается закрашен черным. Она не верит, что кто-то оценит иронию.

«Умри, Сильвия Сингер», – пишет она под надписью, трижды подчеркнув слово «умри». Они поймут. В четверть четвертого она наконец покидает спасительное укрытие в туалете. Если не заходить через главный вход, то в этой части школы уже никого не будет, кроме уборщика, но он с трех до половины четвертого смотрит «Семейную вражду» в своей подсобке, пока пополняет запасы чистящих средств. Так что у Сильвии достаточно времени, чтобы взять из шкафчика все необходимое и уйти незамеченной. Но пока она идет к шкафчику, у нее по коже бегут мурашки: в воздухе вдруг повисает напряжение. Вокруг никого нет, но Сильви чувствует, что что-то не так. В запахе солнцезащитного крема, гормонов и чистящих средств в коридоре витает опасность.

Она идет на цыпочках, заставляя себя не обращать внимания на сине-серебристые афиши Зимнего бала, которые все еще висят, хотя учебный год почти закончился. До того как Сильви лишили привилегий, она возглавляла комитет и утверждала эти афиши прошлой осенью. Сложно поверить, что их до сих пор не сняли, и каждый раз, когда Сильви их видит, у нее сводит зубы. Она осторожно пробирается мимо выцветших баннеров с символикой «Пантеры Пайн-Ридж» и плохо напечатанных напоминаний о ежегоднике, готовая в любой момент развернуться и убежать. Ближайший выход находится позади нее и ведет на парковку для преподавателей. Оттуда можно пересечь поле для лакросса и выйти на главную аллею. Не идеальный вариант, но лучше, чем ничего. Она обдумывает этот план, мысленно проговаривая маршрут, но, завернув за угол, видит свой шкафчик, и напряжение тут же спадает.

– Ты серьезно? – спрашивает Сильви у пустого коридора, брезгливо поджав губы. – Ты правда это сделала?

Кто-то нарисовал на дверце шкафчика гигантский половой орган красной помадой. И не просто помадой, а помадой «Пэт МакГрат Лабс оттенка Элсон 4». Когда-то это был ее фирменный цвет. Когда-то ей могло бы показаться это забавным: художник добавил много ненужных и совершенно ненаучных деталей. Но сейчас Сильви лишь закатывает глаза. На мгновение она задумывается о том, чтобы снова достать ручку и зачеркнуть все, что не так с этим рисунком, но вместо этого отрывает кусок бумаги от рулона, который только что взяла, плюет на него и пытается стереть рисунок.

– Поверить не могу, что ты потратила на это хорошую помаду, – бормочет Сильви, пока помада размазывается по синему металлу. Хотя, скорее всего, это сделал Мейсон Грин, понимает Сильви.

Несмотря на все ее усилия, это все равно выглядит как любительское изображение мужского причинного места, поэтому она сдается и молча извиняется перед бедным уборщиком, доставая то, что ей нужно, из шкафчика. Закрыв дверцу, Сильви ждет секунду, и, конечно же, та снова распахивается. По предположению Сильви, именно это и послужило причиной того, что шкафчик отдали ей, а не просто вернули ее старый. Похоже, Пайн-Ридж-Холлоу – это место, где любят мстить по мелочам.

Сильви вернулась в школу Пайн-Ридж-Холлоу в первую неделю после весенних каникул, и во вторник она обнаружила на своей спортивной форме высохший мышиный трупик, завернутый в долларовую купюру.

Неделю спустя это были три тампона, обмокнутые в коричневые чернила – боже, она надеется, что это были чернила, – и положенные на горсть четвертаков.

В прошлый понедельник она открыла свой шкафчик и обнаружила пятидолларовую купюру поверх учебника алгебры, который забыла взять домой на выходные. Купюра была мокрой, поэтому она потыкала в нее кончиком ручки и почувствовала резкий запах мочи. Они действительно потрудились над ней – это было почти лестно. Она отнесла банкноту, ручку и книжку в душевые, где выбросила книжку и ручку в мусорное ведро, а деньги трижды тщательно промыла, прежде чем смочить их дезинфицирующим средством для рук и завернуть в бумажное полотенце для просушки.

Доллар после дохлой мыши и горстку четвертаков она тоже оставила себе. Торговому автомату у кафетерия все равно, откуда берутся деньги и в каком штате они находятся, лишь бы их можно было распознать как настоящие деньги.

Те, кто это делает, никогда не трогают ее вещи и ничего не берут. Только раз в неделю оставляют эти маленькие темные подношения, которые она принимает, жалея, что не положила их в коробку для благотворительности как своего рода искупление вины за своего отца.

Но не все так плохо. В конце концов, благотворительность начинается дома, и, видит бог, ей это нужно.

На самом деле, Сильви немного разочарована, что на этой неделе получила только кривой рисунок губной помадой. Наличные были бы кстати. По ее мнению, за такой плохой рисунок нужно заплатить как минимум десять долларов.

Наконец-то ее шкафчик заперт, и Сильви выходит из кампуса через боковую дверь, ведущую прямо на парковку. Так она избежит встречи с младшим социальным комитетом, который продает билеты на выпускной бал, а также с бывшими одноклассниками, которые, как она подозревает, соберутся у своих шкафчиков. Они наверняка будут ржать, поздравляя друг друга с тем, что додумались нарисовать на ее дверце, и ждать, когда она пройдет мимо, чтобы громко посмеяться.

Боже, подумать только, Серра поступила в Пенсильванский университет по приоритетному зачислению.

Четыре недели до окончания выпускного класса и школы, пять недель до того, как Сильви получит доступ к крошечному трастовому фонду, который ее бабушка – скрывая от матери Сильви – учредила, когда та родилась. Пять недель до того, как она сможет навсегда убраться из этого дурацкого города. А до тех пор она справится. Пусть рисуют на ее шкафчике хоть миллион половых органов, ей все равно. Хоть целый букет. Но когда Сильви выходит на залитую солнцем улицу, то понимает, что ошибалась: испорченный шкафчик – это не то, о чем ее предупреждали. Прямо перед ней Серра Уитли и все старые друзья Сильви сгрудились вокруг капота машины Хантера Гарсии, припаркованной прямо у пролома в живой изгороди, через который Сильви нужно пройти. Они стоят к ней спиной, сосредоточенно разглядывая что-то на машине. Сильви замирает, не зная, что делать: развернуться и уйти или сделать вид, что ничего не произошло, и пройти мимо. Она уже собирается вернуться в школу, когда Серра оборачивается. Ее накрашенные губы кривятся в ухмылке, когда она замечает Сильви, и она произносит что-то, чего Сильви не слышит. Затем все они оборачиваются и смотрят на нее пустыми глазами, не шевеля губами. Сильви понимает, что прятаться от них бессмысленно. Если они хотят что-то сказать, лучше покончить с этим поскорее. Сжав зубы, она идет вперед. Сердце колотится, ноги дрожат от адреналина, который так и подталкивает ее бежать. Дойдя до машины, Сильви чувствует запах бекона и вздрагивает от неожиданности. Она оборачивается и с недоумением смотрит на три полоски бекона, шипящие на капоте. Мейсон Грин – или, точнее, тот, кто был Мейсоном Грином, – наводит на них камеру телефона, пока Сильви не проходит мимо, а затем поворачивает камеру в ее сторону и снимает, как она идет. Сильви понимает, что он снимал, как мясо жарится на машине, чтобы показать, как на улице жарко. Сильви не сводит глаз с тротуара, пока не проходит мимо, никем не замеченная, через пролом в живой изгороди.