В семнадцать все иначе

Лея кивнула, чувствуя, как внутри что-то отпускает.

— Я пропишу тебе успокоительные на основе растительных компонентов, — сказал он, доставая ручку. — Никакой химии, никаких транквилизаторов.

Мать вошла в палату, когда Лея уже переодевалась в принесённую одежду. Она старательно держала лицо, но под глазами залегли тени — явно не спала.

— Идём домой, — сказала она ровным голосом. — Ты уже два дня школы пропустила.

Они пошли домой через парк.

Молчали недолго. Мать вдруг шагнула вперёд и обхватила её руками.

Объятие было крепким, почти отчаянным. Лея не сразу ответила, а потом уткнулась носом в мамино плечо. Сладкие духи, те самые, что сняли с производства лет десять назад.

— Какой позор, — тихо сказала мать ей в макушку. — Мне выговор сделали. На педсовете будут обсуждать. Школа заявила, что я не обеспечила «должный контроль за эмоциональным состоянием ребёнка». — Она скривилась, передразнивая интонацию директора.

Лея отстранилась, заглянув ей в лицо.

— Выговор? За что?

Мать поморщилась.

— За то, что ты сбежала из-под носа учителя. Директриса сказала, что школа не обязана разбираться с последствиями домашних проблем.

Она вздохнула.

— Так что, Лея, пожалуйста. — Мать остановилась и повернулась к ней. В глазах стояли слёзы, которые она отчаянно сдерживала. — Я понимаю, что я не идеальная мать. Я много работаю, я срываюсь. Но ты — единственное, что у меня есть. Если с тобой что-то случится, я не переживу.

Она снова притянула её к себе, крепко обняла, и Лея почувствовала, как мамины плечи мелко дрожат.

Лея подумала, что в её взрослой жизни она привыкла решать всё сама. А здесь — кто-то другой нёс ответственность за то, что с ней происходит. И хотя это раздражало, в этом было что-то почти забытое. Что-то из детства, когда можно было просто заболеть, а мама брала больничный.

Дома мама не отлипала от неё ни на шаг — суетилась: то плед поправит, то чай предложит, хотя ужинать ещё рано. Лея понимала: это не просто забота, это страх.

Они устроились на диване перед телевизором. Мать щёлкала пультом, пока не нашла сериал про няню.

— Ну и дура эта Вика, — буркнула она. — Вечно лезет не в своё дело.

Лея хмыкнула, отпивая чай. Мать сидела рядом, поджав ноги, и то и дело косилась на неё — хотела спросить что-то ещё, но боялась спугнуть.

— А у тебя на работе как? — спросила Лея, чтобы разрядить тишину.

Мать удивлённо моргнула.

— Да нормально. Начальник дурак, премию урезал. Говорит, план не выполнили. А какой план, если оборудование старое, ломается каждую неделю?

Лея кивала, слушала — и мать, ободрённая вниманием, рассказывала про коллег, про сплетни, про то, что Светка из бухгалтерии развелась.

— А у тебя ухажёры есть? В школе, мальчики?

Лея чуть не поперхнулась чаем.

— Мам.

— Что «мам»? Я ж не слепая. Ты девочка видная. Неужели никто не бегает?

— Бегают, — нехотя ответила Лея. — Только я их не подпускаю.

Мать понимающе кивнула, но в глазах мелькнула тревога.

— Ты это… если что, ты мне скажи. Если обижает кто. Я хоть и мелкая, но за тебя любому глаза выцарапаю.

Лея рассмеялась — искренне, впервые за долгое время.

— Спасибо, мам. Я знаю.

Они досмотрели сериал, потом ещё один. Мать задремала на диване, положив голову Лее на плечо. Она сидела неподвижно и слушала её ровное дыхание. За окном темнело.

Она вспомнила себя настоящую — ту, которой была до возвращения: тридцать лет, работа, счета, одиночество. Никто не бежал к ней с выговором, никто не гладил по голове. Она просто существовала, и мир не замечал её отсутствия.

А здесь — она упала, и поднялась целая армия: врачи, учителя, мать, которая не спала ночами.

Она осторожно повернула голову и поцеловала мать в макушку.

— Мам, давай спать, — тихо сказала Лея.

Мать кивнула, перекатилась на своё место.

— Дверь в свою комнату оставь открытой, — сонно пробубнила мама. — Мне так… спокойнее.

Лея кивнула. Мать уже закрыла глаза и накрылась одеялом.

Она прошла в свою комнату, не включая свет. Модем ожил с привычным треском, и Лея открыла переписку.

Аська взорвалась: окна сообщений выскакивали одно за другим.

«Лей, ты где?», «Трубку не берёшь», «Мне Серёга рассказал, это правда?», «Ты как вообще?».

«Мне сказали, тебя в больницу забрали», «Пожалуйста, ответь, когда сможешь».

Лея закусила губу, положила пальцы на клавиатуру.

— Привет, Ань. Я в порядке. Расскажу всё при встрече.

«Ну в школу-то ты завтра придёшь? Хочешь встречу? :(((»

Лея смотрела на экран.

— Приду. Куда я денусь.

Нажала «отправить» и откинулась на спинку стула, глядя в тёмный потолок.

Глава 7. Чужое будущее

Утро было серым и зябким. Лея шла, кутаясь в кардиган, который заставила надеть мать, прятала в карманах руки с ссадинами. Царапины на лице выглядели отвратительно, но замазывать их было только хуже.

У ворот школы остановилась, глубоко вдохнула и выдохнула.

— Лейка!

Аня выскочила сбоку и уставилась на неё, распахнув глаза.

— Господи… Что с тобой?

Лея криво усмехнулась.

— Привет. Видела лучшие дни, да?

Аня схватила её за руки, увидела ссадины и побледнела.

— Ты что… что случилось? Мне Светка сказала, что тебя в больницу увезли.

— Правда то, что меня увезли, — отрезала Лея. — Остальное — сарафанное радио. Мне просто стало плохо.

— Врёшь, — тихо сказала Аня.

— Может быть. Но это всё, что я скажу.

Аня вздохнула и вдруг обняла её — крепко, до хруста.

— Ты дура. Я так испугалась. Думала, тебя правда в дурку увезли.

Лея медленно подняла руки и обняла подругу в ответ.

— Всё норм, — прошептала она. — Пойдём в класс.

Они вошли за минуту до звонка. Головы повернулись мгновенно. В воздухе висел резкий запах химии — приторно-кислый.

Серега с первой парты присвистнул.

— Ого, — протянул он, разглядывая её лицо. — Кто тебя так отделал?

— Или она сама кому-то втащила, — хихикнула Светка. — В морду кому-то прилетело, да?

Лея молча смотрела в одну точку на доске. Тетрадь перед ней оставалась чистой.

— А мне мама рассказала, — продолжала Светка, чья мама работала в больнице. — Что её привезли всю в крови. И она молчала. Вообще не разговаривала.

— Да из-за какого парня, откуда он у неё? — фыркнул Серега. — Кому она нужна?

Аня незаметно сжала её локоть под партой.

Звонок прозвенел. Учительница начала говорить про валентность, но для Леи это был просто шум. Что в прошлом, что сейчас. Краем глаза она заметила, как Артём обернулся. Его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем нужно. Лея едва заметно поморщилась.

Она толкнула Аню локтем.

— Чего это он?

Аня покосилась на одноклассника, потом на Лею и усмехнулась в кулак.

— Ну, а ничего, что он с седьмого класса к тебе неровно дышит? Щас, видимо, созрел на жаркие взгляды.

Лея фыркнула. Артём, заметив, что они шепчутся, дёрнул плечом и отвернулся к доске, но уши его покраснели.

В памяти мелькнуло: как он лет в пятнадцать мнёт в руках валентинку, которую так и не отдаст, как теряется и краснеет. Тогда она не придавала этому значения. Сейчас — трогательно и бесконечно далеко.

Лея посмотрела на другую сторону класса. Катя сидела через парту, старательно выводя что-то в тетради. Крошечная брюнетка с огромными чёрными глазами.

Она знала их будущее. Свадьбу, простое белое платье. Знала, что через год Артём будет тайком провожать эту самую Катю до дома. Они ещё ничего не знали. Сидели в разных концах класса, не подозревая, что их пути сплетутся.

Перед глазами всплыло фото в «Одноклассниках», которое она пролистнула пять лет назад. Артём в камуфляже, по колено в грязи, лицо взрослое, обветренное.

Ей стало больно. Он здесь, сидел впереди — живой, глупый, с красными ушами. Не знал, что через несколько лет будет стоять в мокрой земле на перевес с оружием. Не знал, что Катя будет ждать его дома с двумя детьми и молиться, чтобы он вернулся.

Никто не знал. Они сидели в душном классе, писали формулы, строили планы на выходные, и понятия не имели, что их будущее — не только тихие вечера с семьёй, а грязь, страх и ожидание писем.

Лее стало дурно. Хотелось встать, схватить Артёма за плечи и заорать:

«Беги! Увези их отсюда!»

Но кто ей поверит?

Она опустила глаза, боясь посмотреть на других. На Вовку, который у окна рисовал драконов в тетради. На Серёгу, шептавшего соседу шутку. На Пашу, дремавшего на задней парте.

В памяти мелькнули сухие сводки новостей из взрослой жизни — которые она пролистывала, думая: «Какой ужас, бедные семьи», — и шла варить кофе.

А теперь эти мальчишки сидели перед ней — живые, тёплые. И она не знала, кто из них не вернётся. Кто уже лежит в земле, пока она тут дышит.

Глухое бессилие. Она вернулась в прошлое, думая, что это второй шанс. А оказалось — она знает финал и не может его изменить.

Она может только знать и смотреть.

Лея встала.

Просто встала, не дожидаясь звонка, не спрашивая разрешения. Собрала сумку и, не глядя на учительницу, пошла к двери.

— Лея, ты куда? — Голос химички донёсся издалека.

Она не ответила. Толкнула дверь плечом и вышла.

Дверь захлопнулась, отсекая гул класса. Коридор был пуст. Она шла быстро, почти бежала. Ей нужно было спрятаться. Влетела в женский туалет на первом этаже и замерла, тяжело дыша. Кабинок с дверями не было — только ряд унитазов, разделённых низкими перегородками. Иллюзия укрытия, за которой слышно каждый всхлип.

Лея прошла в самый дальний угол, уронила сумку на пол и села на корточки, прижавшись спиной к холодной стене. Смотрела на облупившуюся краску, на паутину в углу сухими глазами.

Через пару минут дверь распахнулась.

— Лей, ты тут? — Голос Ани дрожал. Она обогнула перегородки и замерла, увидев подругу на полу.

Не задавая вопросов, Аня опустилась рядом. Обхватила Лею за плечи, притянула к себе.

— Я за тобой выбежала, — прошептала она, гладя её по голове. — Химичка орала, что пожалуется. Пусть жалуется.

Лея молчала. Уткнулась лицом в Анино плечо.

— Просто посидим, — тихо сказала Аня. — А потом я отведу тебя домой, и ты ляжешь спать. Хорошо?

Лея медленно кивнула.

Через время за дверью послышались торопливые шаги.

— …я вам говорю, они там спрятались! Сорвали урок, убежали, а вы стоите и молчите! — Химичка, визгливая, срывающаяся. — Я буду жаловаться директору!

Дверь распахнулась.

На пороге — химичка, красная, взлохмаченная. За ней — Артур Евгеньевич. Он не решался переступить порог женского туалета — замер у двери, держась за косяк, смотрел поверх головы химички куда-то в стену.

— Вот! — Химичка ткнула пальцем. — Сидят! Сорвали урок! Вызывайте родителей!

Артур Евгеньевич медленно выдохнул.

— Мария Ивановна, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я разберусь. Идите в класс. И Аню с собой возьмите.

— Но они же…

— Я сказал — разберусь. Идите.

Химичка открыла рот, но осеклась. Развернулась и вышла.

— Аня, за мной! — бросила она через плечо.

Аня поднялась, отряхивая юбку. Посмотрела на Лею, потом на учителя. Сжала её плечо на прощание и вышла. Дверь закрылась.

Артур Евгеньевич всё ещё стоял на пороге. Смотрел в сторону — на трубы, на облупившуюся стену, на что угодно, только не на неё.

— Лея, — сказал он наконец. — Выходи. Пойдём в кабинет. Поговорим.

Она медленно поднялась. Закинула сумку на плечо. Он посторонился, пропуская её вперёд.

Они шли по коридору молча. Он — чуть позади. Лея смотрела прямо перед собой, на бесконечную линию дверей.

Он открыл дверь кабинета литературы.

— Садись.

Сел за свой стол, она — за первую парту. Напротив. Между ними — не больше метра.

Когда-то она мечтала об этом моменте. Сидеть с ним вдвоём в пустом кабинете, чтобы он смотрел только на неё. Мечтала до дрожи, до стихов в тетрадке под матрасом.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай, Лея. Что случилось?

Она молчала.

Артур достал из ящика её тетрадь и положил перед собой, не открывая.

— Позавчера ты сдала мне диктант. — Он помедлил. — Лея, там не диктант. Отрывистые строчки, обрывки фраз. Ни одного связанного предложения.

Посмотрел на неё.

— А вчера ты сбежала после второго урока. Я кричал тебе вслед, а ты даже не обернулась. Сегодня снова ушла с урока. Что с тобой происходит?

Лея тяжело вздохнула и подумала: «А что, если рассказать ему всё?»

«Я попала в прошлое, Артур Евгеньевич, мне тридцать лет, у меня под подушкой ваше фото, а ещё я видела мёртвых соседей».

Она подавила смешок.

— Вы меня не поймёте.

Он устало потёр переносицу под очками.

— Знаешь, за два года работы я слышал эту фразу от детей раз сто. Но они хотя бы пытались объяснить. Криво, косо, через слёзы — но пытались. А ты закрылась.

Она посмотрела на него и вдруг подумала: он всё равно уже решил, что с ней что-то не так. Хуже, наверное, не будет.

— Ладно, — сдалась она. — Только я не обещаю, что вам будет понятно.

Он придвинул стул чуть ближе.

— Я вдруг поняла, что я ни за что в этой жизни не отвечаю. Не выбирала семью. Время, в котором живу. Я просто оказалась здесь. Не по своей воле. В горле уже назрел тяжёлый ком. — И я смотрю на всё это — на школу, на уроки, на людей вокруг — и думаю: зачем? Если от меня ничего не зависит. Если не могу спасти никого.

Лея закончила почти шёпотом:

— Я не говорю о том, что я избранная и всё знаю. Мне искренне больно. От того, что я просто человек, который ничего не может сделать.

Он молчал. Долго. Взялся рукой за край парты, будто ища опору.

— Ты говоришь так, будто знаешь что-то, чего не знают остальные, — сказал он наконец. — Я не буду врать, что понимаю, о чём ты, но я вижу, что тебе плохо.

— Я просто не хочу снова проживать то, что уже прожила.

Её слова упали в пустоту класса.

— Что это значит? — повторил он осторожно.

Лея кусала губу, мысленно думая, как же посложнее увернуть от него правду.

— Ну, словно… я уже жила эту жизнь. — Она отчаянно пыталась отковырять заусенец на ногте, лишь бы не смотреть на него и краем глаза не заметить, как он вызывает санитаров.

— То есть, я ощущаю себя старше своего возраста. И мне тяжело находиться среди школьников.

Он свёл брови вместе, словно пытаясь выдавить из себя понимание, а потом тихо рассмеялся — невесело, но искренне.

— Это я понимаю. Я тоже иногда чувствую себя лет на сорок. Особенно после пяти уроков подряд.

Лея улыбнулась.

— И сколько тебе, по внутренним ощущениям?

— Думаю, в душе мне… лет тридцать.

Секунду — две. — Артур смотрел на неё, не моргая.

— Я должен сказать, что это звучит безумно. Но не скажу. Если в душе тебе тридцать… — Он горько усмехнулся. — Тогда это многое объясняет. Твои слова. То, как ты смотришь на меня, как на равного.

Лея почему-то ощутила, как лицо теплеет.

— Давай так. Я тебе верю, но раз мы оба взрослые люди, то и поступки у нас должны быть соответствующими. И если тебе плохо, не сбегай больше. — Он искал в её глазах понимание. — Ты всегда можешь прийти сюда. В этот кабинет. Я буду слушать.

Лея прикрыла глаза на секунду, и ей показалось, что это сон. Тихий кабинет, он, она, разговоры наедине — картинка была почти из её фантазии. Она не смогла сдержать довольную улыбку, даже если хотела бы.

— С…спасибо.

— Пожалуйста, — ответил он, чуть наклонив голову. — Но я вижу эту улыбку. И она мне не нравится, Лея. Ты сейчас подумала о чём-то, что я, вероятно, не хотел бы знать?

Он попытался придать голосу ровный, учительский тон, но вышло напряжённо.

— Да, — сказала она прямо ему в глаза. — Вы правы. Лучше вам не знать, о чём я подумала.

Он снял очки и нервно протёр переносицу.

— Лея. — Голос стал твёрже. — Я — твой учитель. И если наше общение продолжится, оно будет именно таким. Учитель и ученица. Ты понимаешь меня?

Она смотрела на него, а в голове только отчаянная усмешка: «Тридцатилетняя женщина, которой учитель объясняет, как можно улыбаться мужчине, а как нельзя».

— Поняла. Что ж тут непонятного. — Но губы всё равно изогнулись. — Хорошо, хоть думать не запрещаете. А то совсем бы с ума сошла.

Она видела, как дрогнули его пальцы, сжимающие край стола. Артур сжал губы в тонкую линию и отвернулся к окну.

— Иди, — сказал он, явно сдерживаясь, чтобы не вспылить. — На урок, Лея. Звонок скоро.

Лея встала и понеслась к двери, где в коридоре позволила себе взорваться.

«Я учитель, ты ученица», — рассмеялась она. Надо же, как страшно.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула.

— Нахрен школу.

Входная дверь хлопнула за её спиной. Она прошла под окнами своего класса — там, за стеклом, мучили математикой. Представила лица и усмехнулась.

Ларёк. Маленький, обшарпанный, с пожелтевшим ценником. Тогда ещё не было этих жутких картинок на сигаретах. Они были яркими, привлекательными.

— Мне тонкие, с клубникой, — сказала она, протягивая мятую купюру.

Продавщица, женщина лет пятидесяти с химкой на голове, прищурилась.

— А восемнадцать есть?

Лея посмотрела на неё. Устало.

— В душе все тридцать, тёть.

Продавщица хмыкнула. Окинула взглядом и рассмеялась.

— Ох, наглая ты. — Она сунула пачку в окошко. — Держи. И чтоб я тебя больше не видела.

Лея сунула пачку в карман и пошла прочь, закуривая на ходу. Горький дым с привкусом клубники и свободы.

Она остановилась у гаража. Ржавые ворота, покосившийся забор, голые кусты сирени.

Прислонилась спиной к холодному металлу и затянулась. Дым обжёг горло, она закашлялась, воспоминания пронзили голову.

Декабрь. Мороз. Они стояли здесь же, за этими гаражами, и тряслись не столько от холода, сколько от страха.

— Ты уверена, что нас не спалят? — спросила Аня, кутаясь в пуховик.

— Не ссы, — ответила Лея, хотя сама дрожала так, что зубы стучали.

Она вытащила пачку «женских» сигарет — розовые, с клубничным запахом.

— А если бабушка учует? — Аня взяла сигарету дрожащими пальцами. — Она меня убьёт.

— Жвачку жуй. И руки мой с мылом.

Лея чиркнула зажигалкой. Пламя метнулось на ветру, погасло. Прикрыла огонь ладонью, чиркнула снова. Аня наклонилась, прикурила и затянулась так глубоко, что закашлялась до слёз.

— Фу, гадость, — прохрипела она. — Зачем люди это курят?

— Чтобы казаться взрослыми, — усмехнулась Лея.

Они стояли, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Сигареты тлели в темноте, оставляя оранжевые искры. Где-то лаяла собака, и они вздрагивали каждый раз, когда слышали шаги.

Девочки долго жевали жвачку, дышали в воротники, проверяли друг друга на запах. И расходились по домам, делая вид, что ничего не было.

Лея усмехнулась, глядя на мокрый асфальт. Воспоминание растворилось так же быстро, как дым. Она снова пошла в никуда. Не думая. Мимо автобусных остановок, мимо детского сада, мимо маленьких магазинчиков прошлого. Гуляла до обеда, пока не устала. Потом — домой.

Проснулась с темнотой за окном. Половина девятого. На кухне пахло супом.

Мать стояла у плиты. На столе — пачка сухариков, те самые, что мама покупала ей к супу. Лея села, напротив тарелки. Вкусный запах ударил в лицо.