В семнадцать все иначе

Экран засветился, пошёл помехами, потом появилось изображение — какой-то старый фильм. Она щёлкала каналы. Мелькали дикторы, кадры из сериалов, реклама сока, та самая, глупая и которую никогда не забудешь.

А потом — мультик. Старый, рисованный, с чуть выцветшими цветами. Мальчик и дельфин. Они плавали в океане, ныряли, смеялись — беззаботно, чисто, так, как умеют только дети.

Лея помнила этот мультик. Каждое утро перед школой, пока мама грела завтрак, она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела, как мальчик учит дельфина трюкам.

Чашка в руке дрогнула. Она поставила её на тумбочку — не попала, кружка глухо стукнулась о дерево, чай плеснулся через край. Она не заметила.

Мальчик обнимал дельфина за плавник, а по её щекам уже текли слёзы. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но тело не слушалось. Она уткнулась лицом в мамину подушку — в наволочку с вышитыми цветами, пахнущую порошком и маминым шампунем — и разрыдалась.

Она рыдала в голос, как ребёнок, которого никто не видит. Сжимала подушку руками, комкала, прижимала к лицу. А по ту сторону экрана дельфин всё так же беззаботно выпрыгивал из воды.

— Мама, — выдохнула она в подушку, и слово утонуло в ткани. — Мамочка…

Она не знала, сколько прошло времени. Просто лежала, уткнувшись в мамину подушку, и плакала. От счастья, от боли, от того, что всё это настоящее. Сама не заметила, как провалилась в сон — слёзы ещё не высохли на щеках, тело, вымотанное до предела, сдалось.

Через пару часов. Резкий, металлический звук.

Лея подскочила на кровати. Спросонья не понимала, где находится. Взгляд заметался — телевизор, тумбочка, жёлтые обои. Дома. Она дома.

Замок щёлкнул. Дверь начала открываться.

— Лейка! Ты дома? — раздался звонкий голос из прихожей. — Я тут пирожных купила, муравейники. Ты же любишь?

Голос мамы.

Она поднялась, чувствуя, как затекла шея. Шлёпая босыми пятками по линолеуму, вышла в коридор и остановилась на пороге кухни.

Мама стояла у стола.

Лея забыла, как дышать.

Мама была моложе. Лет сорок, не больше — подтянутая, килограмм на пятнадцать легче, чем Лея помнила. Яркая блондинка с обесцвеченными волосами, уложенными в лёгкую волну. На губах — коричневая помада, модная в те годы. Узкие джинсы, туфли на остром каблуке — даже дома не сняла. Светлые, почти прозрачные глаза смотрели цепко и быстро.

Она была красивой. Яркой. Совсем не похожей на Лею — тихую, зажатую, вечно сомневающуюся.

— Ты чего встала как вкопанная? — Мама обернулась и улыбнулась той самой быстрой улыбкой, от которой на щеке появлялась ямочка. — Иди сюда, помогай. А то я тут коробку разорву, она запечатана намертво.

Она уже возилась с картонной коробкой от пирожных, пытаясь поддеть крышку ногтем.

— Ну чего застыла? — Она подняла взгляд, чуть прищурилась. — Выглядишь уставшей.

Опять до утра за компом сидела? Я тебе говорила — глаза посадишь. Как линейка прошла?

Голос звенел привычно, мама гремела коробкой, ставила пакеты, поправляла блузку, говорила, не замолкая ни на секунду.

Лея медленно подошла. Шаг, ещё один. Она была выше матери сантиметров на десять — нависла, глядя сверху вниз. Глаза, опухшие от слёз, смотрели на каждую морщинку у глаз, на родинку над губой, на выгоревшие пряди.

— Доча?.. — Мама перестала улыбаться. — Ты чего? Что случилось?

Два года они не разговаривали нормально.

Короткие звонки по праздникам: «Привет, как дела? — Нормально. — У меня тоже.

Холодные сообщения. Обиды, которые копились годами. Гордость, которая не давала сделать первый шаг.

А теперь мама стояла здесь. С тревогой в глазах. Ждала ответа. И Лея не знала, как к ней прикоснуться.

— Мам… — только и выдавила она.

Она заплакала медленно, тяжело. Не вытирала щёки. Просто стояла и смотрела на мать.

— Как дела? — выдавила она хрипло, и это прозвучало так нелепо — слёзы по щекам, нос распух, а она спрашивает про дела, будто они встретились случайно в магазине.

Мама нахмурилась, приложила прохладную ладонь ко лбу Леи — тёплую, с мягким маникюром.

— Иди-ка, ляг. Я сама принесу еду.

Она хотела сказать: «Я скучала». Хотела обнять. Но развернулась и поплелась в комнату.

Села на край кровати, не включая свет. За окном темнело — сентябрьские сумерки. Она сидела, обхватив себя руками, и слушала, как тикают дедушкины часы.

Минут через десять дверь приоткрылась.

— Ты чего в темноте сидишь? — Голос мамы звучал непривычно мягко.

Щелчок — комнату залил тёплый жёлтый свет.

Мама поставила на тумбочку поднос. Тарелка с бутербродами — такими, какие получались только у неё: толстый ломоть хлеба, масло, колбаса. Гора. Кружка с тёмным чаем, лимоном и двумя ложками сахара. Блюдце с двумя кривыми, но жутко аппетитными муравейниками.

— Ешь давай, — мама присела на край кровати. — В понедельник в школу, а ты раскисла. Что за настроение?

— Спасибо, — прошептала она, беря бутерброд дрожащими руками.

Хлеб был тёплым, масло таяло на языке. Самое вкусное, что она ела за последние годы.

— Как линейка? — Мама хлопнула себя по лбу. — Я и замоталась с этими пирожными, с работой… Как прошло?

— Нормально. — Лея пожала плечами, отводя взгляд. — Классный новый. Молодой. Учитель литературы.

— О, смотри не влюбись, — мама подмигнула.

Лея поперхнулась чаем.

— Ладно, сиди, ешь. Я переоденусь, сил нет.

Она встала, разминая спину, и вышла. Лея слышала, как хлопнула дверь её спальни.

А через минуту тишину разорвал возмущённый голос:

— Лейка! Ты что, мармелад жрала в моей комнате?! И чай разлила на тумбочке! Я тебе сейчас дам «нормально»!

Лея так и осталась с бутербродом в руке. На губах расплылась глупая, мокрая улыбка.

Вечером Лея вышла в коридор. Остановилась у маминой двери. Та была прикрыта, но не заперта — через щель видно, как мама сидит на кровати, поджав ноги, и раскладывает пасьянс на тумбочке. На экране мелькала юмористическая программа.

Лея постояла. Хотела войти. Сказать что-то. Просто сесть рядом, положить голову на плечо. Но мама, не оборачиваясь, бросила:

— Закрой дверь, дует.

Лея прикрыла. Пошла на кухню, налила воды. Вернулась в комнату.

Потом вышла в туалет — и снова остановилась у маминой двери. Теперь оттуда доносилось: «Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре…» — и тяжёлое дыхание. Синди Кроуфорд. Мама пыхтела перед телевизором, в спортивных лосинах, махая ногами.

Лея прошла мимо. Тихо. Почти на цыпочках.

Несколько раз за вечер — проскользнуть по коридору, услышать голос, ворчание. Не войти. Не обнять. Просто быть рядом.

Лея лежала на кровати, уставившись в потолок. Телефона нет. Интернета нет.

«Как мы вообще не сходили с ума?» — подумала она, прислушиваясь к тишине.

Ни уведомлений, ни ленты новостей, ни тупого скроллинга перед сном.

И тут за стеной заливисто расхохоталась Юлька. Соседка. Звонкий, чуть визгливый смех.

Лея хмыкнула и перевернулась на бок, глядя в стену.

«Ну да, чего бы тебе не смеяться, — подумала она с лёгкой завистью. — Ты же через десять лет выйдешь замуж за миллионера, будешь жить в трёхэтажном коттедже. А он сейчас, наверное, тусуется в другом районе и даже не подозревает, что ему светит такое счастье».

Она фыркнула в подушку.

— Ржать тебе, Юлька, ржать, — прошептала она в темноте. — А мне вот теперь разбирайся со всем этим.

За стеной снова рассмеялись — и Лея, сама того не заметив, улыбнулась.

Глава 4. Первый выходной

Утро ворвалось в комнату резким рывком — одеяло улетело в сторону.

— Подъём! — Голос мамы звучал бодро и беспощадно. — Я на работу, чтобы к моему приходу всё сверкало! Полы помыть, пыль протереть, и ужин чтоб был!

Она выразительно провела большим пальцем по горлу, глядя на дочь.

Мама уже стояла в дверях — на каблуках, с сумкой наперевес, накрашенная, пахнущая духами «Диамант».

— И дверь за мной закрой! — крикнула она уже из коридора.

Хлопнула входная дверь. Стало тихо.

Лея сидела на кровати, лохматая и сонная. Посмотрела на часы — половина восьмого утра воскресенья.

— Господи. Я и забыла, какая у меня мать-командирша.

Встала, поплелась закрывать дверь, по пути зацепилась ногой за угол кровати и выругалась шёпотом.

В ванной Лея взяла «Детский крем», покрутила в руках. Пахло прошлым.

— Ну, здравствуй, молодость, — усмехнулась она и выдавила каплю на палец.

Провела ладонью по гладкому лицу.

— Красота. И главное — даром.

На кухне стояла тарелка с яичницей. Рядом — три кружка колбасы, поджаренные до хруста, и ломоть свежего белого хлеба.

Лея села на табуретку и заметила записку. Мамин почерк — круглый, торопливый:

«Доча, я на работе, завтрак на столе. Под тарелкой деньги — тебе на день. Уберись, как обещала».

Она отодвинула тарелку и увидела две сторублёвые купюры.

— Это же целое состояние.

Лея позавтракала, убрала тарелку в раковину и посмотрела на ведро с тряпкой, которое мама предусмотрительно оставила посреди кухни.

Потом на окно.

Полы никуда не денутся.

На улицу Лея выскочила, когда дождь почти перестал лить.

Побежала по своему двору, перепрыгивая через лужи и разбрызгивая воду. Задела мокрую ветку — та сбросила на неё целый водопад капель.

— Ай! — Лея отскочила, отряхиваясь, и рассмеялась.

Рядом рос куст боярышника. Она сорвала ягоду, обтёрла о край кофты и отправила в рот. Сладко. Крахмально. Чуть терпко.

Как раньше.

Лея медленно пошла к выходу со двора. На улице взгляд цеплялся за витрины ларьков и магазинов. Особенно за журналы, которые она обожала в юности, и за плакаты внутри.

«Как ему понравиться?» «Твой гороскоп на октябрь». «Постеры Серёжи Лазарева внутри».

Лея остановилась у витрины и улыбнулась. Все, что интересовало её в юности. Она посмотрела на ценник. Просто смех.

Она шла медленно, никуда не торопясь. Ей хотелось запомнить этот день целиком.

Перед ней показался мост. Тот самый, деревянный. Лея ступила на него и остановилась на середине. Посмотрела вниз. Вода текла мутная, несла ветки и мусор. Дождь оставлял на поверхности мелкие круги.

Она знала, что будет дальше.

— Тебя смоет наводнением, — сказала тихо. — Через восемь лет. Я помню.

Лея посмотрела на другой берег.

Старая заброшенная школа искусств. Деревянные рамы, выбитые стёкла, заколоченные двери.

— А ты сгоришь, — произнесла она. — Подожгут подростки.

Она замолчала.

Вот так это и работает. Люди живут, ходят на работу, покупают журналы, ругаются из-за домашних дел. Никто не знает, что через несколько лет какая-то привычная вещь исчезнет навсегда.

Она вытерла щёку, шмыгнула носом и пошла дальше.

У ларька возле дома горел тусклый свет. Продавщица сидела за окошком и листала журнал.

Лея сжала в кармане сотню.

— Девушка, брать будете? — лениво спросила продавщица.

— Буду. Всё буду.

Чипсы, мороженое, сухарики, жвачку с переводками, бутылку лимонада и самое главное…школьную пиццу.

Открыла пакет. Запах ударил в нос: солёные огурцы, жидкий кетчуп, бледно-розовая колбаса, сыр, как натертый пластик.

Но как же это было вкусно.

В голове всплыла картинка: утро, кофейня, стаканчик матча-латте на овсяном молоке. Она стоит у стойки, прикладывает карту к терминалу и даже не моргает, когда списывают четыреста восемьдесят рублей.

Четыреста восемьдесят.

За чай с пеной.

Лея посмотрела на свои сокровища и фыркнула.

— Четыреста восемьдесят, — повторила вслух. — А тут целый пир за сотку.

Дождь резко усилился, будто кто-то провернул кран, она схватила пакет и побежала.

Кроссовки хлюпали, вода набиралась внутрь, волосы лезли в лицо, а куртка моментально промокла на плечах.

Ей было всё равно.

Она — тридцатилетняя женщина в теле семнадцатилетней девочки. Бежит под ливнем и покупает дешёвые сухарики.

Чего ей до кроссовок?

Войдя в квартиру, она прислушалась. Мама ещё на работе.

Разулась и прошла в свою комнату. Стопка дисков у монитора. Плюшевый кролик на подушке, письменный стол, обои с цветочками, которые она ненавидела в семнадцать.

Всё как будто замерло во времени.

Она подошла к столу, выдвинула ящик. Стопка писем, перевязанная розовой ленточкой. Её почерк. Семнадцатилетней себя.

Лея села на край кровати и развязала ленточку:

«Марк, я не могу без тебя». Дальше — страницы и страницы. «Ты разбил мне сердце», «я не хочу жить», «если ты не вернёшься, я не знаю, что сделаю с собой».

Она читала и чувствовала странную смесь — жалость, стыд, нежность к той девочке, которой она была.

— Бедная ты моя, — сказала она тихо. — Если бы ты знала, что ты будешь смеяться над этим через годы. Но ты бы не поверила. Ты бы сказала, что я старая и ничего не понимаю.

Она сжала письма в руках, помолчала. А потом усмехнулась, вытирая непрошеную слезу. Не себя было жалко, а маленькую глупую Лею.

Лея включила компьютер. Системник загудел, монитор засветился.

Нажала на случайную песню — «30 секунд до Марса». Забавно, Лето не изменился ни капли даже в её время. Откинулась на спинку стула и вытянула ноги, пальцы во что-то уперлись под столом.

Взгляд упал на старую коробку из-под обуви. Вытащила, сдула пыль. Внутри — дневник в потрёпанной обложке, стопки бумаг, наклеек, вырезок из журналов.

И фотография.

Лея взяла её, перевернула.

Артур.

Молодой, в очках, с лёгкой улыбкой. Она украла её в десятом классе с доски почёта.

— Господи, я же спёрла тебя с доски почёта. А ты даже не заметил. — Она прижала снимок к груди — и расхохоталась. Громко, до слёз.

Она отложила фото, взяла письма. Неотправленные, исписанные её почерком, с кляксами и зачёркиваниями. Листала, качая головой.

Она открыла дневник, весь обклеенный сердечками.

Первая страница — «Я хочу, чтобы он заметил меня».

Дальше — стихи, которые она сочиняла ночами. Смешные, наивные, искренние. Листала и улыбалась, чувствуя тёплую, светлую грусть. Без боли, без надрыва. Просто память.

Потянулась за следующей тетрадью. Тонкой, в клеточку, с наклейками на обложке.

Анькина тема — «пошлые фанфики». Лея тогда отрекалась от них: мол, ничего такого. Сейчас открыла — и зашлась смехом.

«Артур шёл по коридору и я чуть не умерла… Он поправил очки и я поняла что люблю его навсегда. Лучше я буду просто сматреть на него из далека».

Лея давилась смехом, вытирая слёзы рукавом.

— Боже, как же я на него «сматрела», — простонала она.

Перевернула страницу:

«Сегодня он был без пиджака и я увидела его руки. Я хочу потрогать его руку. Просто потрогать. Один раз. И умереть. Он как принц из книжки. Только настояший. И я его люблю.»

Лея упала на подушку, трясясь от хохота.

— Мужик без пиджака — господи, страсть-то какая!

Лея вытерла глаза и еле успокоилась, захлопывая тетрадь.

Дождь барабанил по стеклу. Лея сидела на полу, скрестив ноги. Рядом уже валялась пустая пачка из-под чипсов, крошки усыпали пол.

Бросила взгляд на часы в углу экрана — 16:42. И подпрыгнула.

Мама возвращается через два часа. В комнате — бардак. На кухне — гора посуды. В холодильнике — одинокий суп и засохший сыр.

Лея сорвалась с места. Она, тридцатилетняя женщина, привыкшая жить одна, носилась по квартире как угорелая. Схватила тряпку, протёрла пол, загрузила посуду в раковину и принялась тереть тарелки с такой скоростью, будто за ней гнались.

— Я взрослый человек, — бормотала она, натирая сковороду. — Я сама себе хозяйка. Я не должна бояться мамы.

Но она боялась. Потому что мама в две тысячи девятом была строгой и не терпела бардака.

Через полчаса кухня пахла жареными котлетами и пюре. Лея разложила всё по тарелкам, накрыла крышками, вытерла плиту и раковину. В комнате заправила кровать, открыла форточку.

Остановилась в центре кухни. Чисто. Пахнет едой. Ещё было время на безделье.

Руки машинально потянулись к телефону.

— Ага, как же, — напомнила себе Лея и поплелась в комнату.

Модем пискнул, зашуршал. Треск, шипение — и ровный гул соединения.

Только сейчас Лея поняла, что всё это время не дышала.

Ткнула мышкой в ярлык «ICQ». Программа загружалась медленно, с хрустом винчестера.

И вдруг — звук. «У-у-у!» Оповещение о входящих. И ещё. И ещё. Сообщения посыпались одно за другим, сопровождаемые кривыми смайликами из скобочек и двоеточий.

Первое — от Ани: «Лейка, ты чё пропала?! Я тебе сто раз написала!:))) Ты видела, что Пашка лох в „Одноклассниках“ написал? Я ржуу!)): D»

Второе — от Жени из параллельного: «Привет! У вас новый учитель литературы будет? Говорят, молодой и красивый! :* Завтра узнаем?»

Третье — от Иры, с которой сидели за одну парту в прошлом году: «Лей, ты дома?? я скачала „Гарри Поттера“ третьего, если хочешь, скину на флешку, а ты мне диск с Властелином колец)))»

Лея сидела, уставившись на экран, и по щекам текли слёзы. Она уже не считала, сколько за этот день она плакала. Эти кривые смайлики, простые, наивные сообщения.

Положила руки на клавиатуру. Пальцы отвыкли от тугого хода, от громкого клацанья.

Строчила Ане одним пальцем, как раньше — про Пашку, про то, какая Ленка дура, что запала на него. Аня отвечала мгновенно, сообщения сыпались одно за другим, и Лея почти слышала её голос.

А потом на экране появилось сообщение, от которого Лея застыла.

«У нас первым русский, потом литература. Ты же помнишь, да? Твой любимый Артур Евгеньевич ^^ ХД))»

Пальцы застыли над клавиатурой.

Школа. Завтра. Уроки.

— Ну нет, — прошептала она. — Только не это.

Мурашки высыпали на спину.

— Нет-нет-нет. Я вернулась в тело семнадцатилетней — а значит, мне придётся переться в этот ад? Каждый день? В восемь утра? Сидеть за партой?

Она упала лицом на сложенные руки.

— Я взрослая женщина! Я плачу налоги! А теперь я должна делать вид, что мне интересно, как Марьиванна вещает про интегралы?!

Она зажмурилась.

— Не пойду. Пусть выгоняют. Пусть ставят двойки. — Она уже нервно дёргала ногой под столом. — Я скорее второй раз спрыгну с тарзанки, где чуть не сдохла от страха, чем снова сяду за парту.

Она прошла через это один раз. И ей хватило.

Глава 5. Снова в школу

Дверь в комнату распахнулась с таким грохотом, что Лея подскочила на кровати. Зрение ещё толком не сфокусировалось.

— Ты что, издеваешься?! — Мамин голос ворвался в комнату.

Она стояла на пороге, уперев руки в бока, в халате и с мокрой тряпкой в руке.

— Семь утра! Я тебя полчаса бужу! В школу через сорок минут, а ты дрыхнешь! Чтобы через пятнадцать минут была на кухне!

Лея моргнула, пытаясь осознать реальность. Открыла рот — но мать уже развернулась и вышла:

— И не вздумай ныть! Сама виновата, что ночью не спишь! Живо!

Дверь хлопнула. Лея сползла с кровати, чувствуя, как каждый сустав хрустит после бессонной ночи. Прошлёпала в ванную, встала под прохладный душ. Зашипела, но хотя бы глаза открылись.

Она вылетела из ванной, ещё мокрая, с капельками на висках — и тут же наткнулась на маму.

— С мокрой головой на улицу?! Менингит схватишь! Сядь!

— Мам, так я спешу…

Мать сорвала полотенце с её плеч и начала яростно тереть ей голову, как маленькой. Лея стиснула зубы. Вот оно. Та самая причина, по которой она мечтала вырасти и свалить.

Она почти собралась, доставая закатившуюся ручку под стол, как взгляд зацепился за розовую бумажку под столешницей. Лея изогнула шею, почти касаясь щекой пыльной поверхности.

Маленький стикер, приклеенный снизу полки. Розовый, с блёстками. Аккуратным, чуть дрожащим почерком, гелевой ручкой:

«Артур снился: 13 мая, 4 июня, 8 июня, 23 июля, 9, 10 августа».

Лея смотрела на эти строчки. Она не помнила, когда написала. Не помнила, как клеила. Но почерк был её — тот самый, с круглыми буквами и наклоном вправо.

— Боже. Я с ума по нему сходила.

Она наспех отклеила и убрала в ящик.

Лея влетела в коридор, на ходу хватая с вешалки серый плащ с огромными пуговицами. Сунула одну руку в рукав, второй пыталась нащупать второй.

— Да чтоб тебя! — Плащ выскользнул и упал на пол.

— Лейка! Ты что, не ела?! — Голос матери из кухни.

— Ела, мам! — соврала она, натягивая плащ и застёгивая на ходу.

Схватилась за ручку двери — и тут створка распахнулась сама, и на неё вылетела Анька.

— БУ!

Лея заорала — тонко, с визгом, который, кажется, услышали во всём подъезде.

Анька согнулась пополам, схватившись за живот. Хохотала так, что не могла вдохнуть, сползая по косяку на корточки.

— Ты бы… ты бы видела своё лицо! — выдавила она.

Из кухни донёсся мамин голос:

— Что за крики?! Я сейчас выйду, и вы обе у меня получите!

Лея прижала ладонь к груди. Смотрела на Аньку — та же дурацкая, шумная, с растрёпанными кудряшками.

— Ты придурочная, — сказала Лея так нежно, что Анька удивлённо подняла бровь.

— А ты трусиха. Пошли, а то опоздаем. Твоя мать опять на взводе, отсюда слышу.

Они влетели в кабинет литературы, когда звонок уже прозвенел. Лея распахнула дверь — и класс замер.

Все головы повернулись.

— О, опаздывающие, — протянул кто-то с задней парты.

— Чё, уснули в туалете? — хихикнул парень с первой парты.

Лея застыла в дверях. «Я старше вас на тринадцать лет, — подумала она. — Я могла бы быть вашей матерью. Почти.»

Но от их взглядов всё равно хотелось провалиться.

Она посмотрела вперёд.

Артур стоял у своего стола, опираясь ладонями о столешницу. Серый пиджак, рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Очки чуть съехали на нос — он поправил их привычным жестом, глядя на неё поверх стёкол.

— Проходите, девушки. «Мы уже начали», — сказал он негромко, и голос прозвучал мягче, чем она ожидала.

Лея прошла к своей парте и села, стараясь не смотреть по сторонам. Анька толкнула её локтем:

— Фух, я думала, он нас заставит стоять у двери.

Артур стоял у доски, спиной к классу, и писал мелом тему урока. Почерк аккуратный, с лёгким наклоном. Он писал медленно, будто давая им время проснуться.

— Русский язык. Повторение. Правописание безударных гласных в корне слова.

Кто-то с задней парты громко вздохнул.

Артур повернулся, стряхнул мел с пальцев и обвёл взглядом класс. Задержался на спящих, но ничего не сказал — только поправил очки и взял журнал.

— Откройте тетради, запишите число.

Лея послушно вывела:

Третье сентября, две тысячи девятый год.

Смотрела на цифры и не могла поверить, что это реальность.

— Итак. Диктант:

«В осеннем лесу было тихо и пустынно, только изредка слышался шорох падающих листьев».

Лея опустила голову и начала писать. В прошлой жизни клавиатура заменила всё: письма, заметки, списки покупок. А теперь пальцы болели и словно забыли, как давить на стержень.

«В осеннем лесу…» — написала она и остановилась. Буквы вышли кривыми, детскими. Она отложила ручку. Откинулась на спинку стула и уставилась в окно. Серые облака плыли за стеклом.

«Не буду, — решила она. — Какой смысл? Я это уже проходила. Дважды».

Артур медленно расхаживал вдоль кабинета, заложив одну руку в карман, в другой — раскрытый учебник. Читал текст диктанта ровно, без лишней интонации.