В семнадцать все иначе

Лея смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Артур остановился у окна и обернулся.

— Соколова, вы меня слушаете? — спросил он негромко, с лёгкой насмешкой.

— Да, — ответила она тихо. — Слушаю.

Опустила глаза в тетрадь.

— Это ад, — прошептали губы.

Анька покосилась на её тетрадь.

— Ты чего как курица лапой? — прошептала она.

Лея не ответила. Заставила себя дописать. Буквы выходили корявыми, но уже разборчивыми. Артур дошёл до конца ряда, развернулся и пошёл обратно к доске. Проходя мимо, на секунду замедлил шаг, бросил взгляд на её тетрадь, но ничего не сказал.

— «Только изредка слышался шорох падающих листьев…»

Лея вдруг заметила: «листев» вместо «листьев».

— Твою мать, — сказала едва слышно.

Анька дёрнулась, толкнула локтем. — Ты чего? Он же услышит.

Лея зачеркнула слово, написала сверху правильное. Она глубоко вздохнула.

«Наверное, я за что-то искупаю грехи — решила она. — Просто один день переживу. А там будь что будет».

Перелистнула страницу, чтобы продолжить писать, — и наткнулась на них.

Сотни розовых сердечек, мелких, старательно выведенных. А внутри каждого — имя.

«Артур». «Артур». «Артур». Снова и снова.

Лея резко захлопнула тетрадь. Щёки вспыхнули. Взрослая баба. Тридцать лет. Прячет тетрадку с сердечками, как малолетняя дура.

Анька наклонилась ближе:

— Ты чего? — Она покосилась на закрытую тетрадь. — Что там?

— Ничего, — ответила Лея слишком быстро. — Всё нормально.

Остаток урока Лея просидела как на иголках, яростно охраняя тетрадь, написав пару предложений, которых сама не понимала.

Звонок прозвенел спасительно. Она собрала сумку и попыталась выйти, забыв подождать Аньку.

— Вы не сдали тетрадь.

Голос Артура догнал её у двери. А у нее там розовые сердечки.

Она медленно обернулась.

— Тетрадь, Лея. Диктант нужно сдать.

Лея прижала сумку к груди.

— Я не дописала. Мне плохо. Голова кружится.

Он прищурился, изучая её лицо.

— Плохо? Может, в медпункт?

— Нет! — слишком резко. — То есть… я просто отойду. На воздух.

Он не сводил с неё глаз.

— Лея, — сказал он тише, чтобы не слышали другие. — Ты не собираешься, случайно, сбежать со второго урока? Литература — через десять минут.

Кровь прилила к лицу.

— Нет, — прошептала она. — Я вернусь. Честно.

Он смотрел ещё несколько секунд. Потом кивнул.

— Хорошо. Иди. Но тетрадь принесёшь на литературе. Без вариантов.

Лея почти бежала по коридору, пока не растворилась в потоке учеников. Отошла к запылённому окну и вытащила розовую тетрадь. Сердечки. На полях, на обратной стороне страниц. Глупые, детские, пылкие — все пошли в утиль, бумага порвалась с сухим треском.

«Теперь можно. Сдать и свалить».

Когда до звонка оставалось три минуты, она подошла к кабинету литературы.

Чуть постояла на пороге, глядя на его спину. Стиснула зубы и подошла.

— Тетрадь, — тихо сказала Лея. Протянула, держа за самый край.

Он обернулся, взял, взглянул на обложку, потом на её лицо.

— Спасибо. Голова прошла?

— Да, — соврала она, глядя на полку с книгами. — Всё в порядке.

Она уже разворачивалась — пока не прозвенел звонок, пока можно было исчезнуть, — когда он сказал, не повышая голоса:

— Урок через две минуты, Лея. Садись на место.

В голосе не было приказа, но была та самая учительская твёрдость.

— Или не совсем прошла, — попытала она сдать назад.

— Если плохо — нужно было идти в медпункт. А не приходить сдавать тетрадь за минуту до урока. Садись. Литература важна.

Звонок прозвенел прямо у неё над головой. Одноклассники обтекали её. Кто-то толкнул плечом. Лея сделала шаг. Потом ещё один. Прошла к своему месту у окна и обречённо опустилась на стул.

— Чего ты как пришибленная? — шепнула Анька.

Лея не ответила.

Артур закрыл дверь. Тишина опустилась на класс. Он взял томик. — Достоевский, «Преступление и наказание».

Она читала «Преступление и наказание» трижды.

В семнадцать — потому что надо. В двадцать четыре — потому что интересно. В двадцать девять — потому что наконец начала понимать Родиона Романовича. Ей бы тоже иногда хотелось взять топор и…

— Открываем тетради, записываем тему.

Он диктовал, писал на доске. Она смотрела на его спину — ткань рубашки натягивается при движении.

— Лея, — раздался его голос. — Ты записала?

Он смотрел на неё через весь класс.

— Да.

— Хорошо.

А она сидела с пустой тетрадью без сердечек и думала: побег не удался.

На литературе он говорил о теории «сверхчеловека», о моральных терзаниях Раскольникова.

— Итак. Раскольников делит людей на две категории. Кто скажет — какие?

Тишина. Кто-то на задней парте зашуршал обёрткой. Пашка делал вид, что читает. Женя грызла ручку.

— Обыкновенные и… — Артур выждал паузу, обвёл взглядом класс. — Собственно, никто не помнит?

— Материал и необыкновенные, — сказала она. — Те, кто имеет право переступить через закон ради высшей цели. Наполеон — его пример.

Класс повернулся. Лея прикусила губу, уже жалея.

Артур не ответил сразу. Взглянул на неё поверх очков. Потом кивнул.

— Верно. Раскольников причисляет себя ко второй категории. Дальше — вопрос. Прав ли он? Имеет ли человек право на такое деление?

— Нет, в этом вся его беда. Он придумал теорию, чтобы оправдать себя. А когда дошло до дела — не смог. Потому что он не тот, за кого себя выдаёт.

Он…обычный. И знает это. Наказание начинается не с каторги, а уже с этой мысли.

Анька смотрела на неё, приоткрыв рот. С задней парты кто-то присвистнул.

Артур медленно опустил книгу.

— Интересно, — сказал он. Не «молодец», не «хорошо» — «интересно». — Ты читала критические статьи?

— Нет, — ответила Лея прямо. — Я просто думать умею.

Он не отвёл взгляд.

— «Просто думать умею?» — переспросил он. — Хорошо. Запишите мысль Леи. Наказание для Раскольникова начинается раньше суда.

— Лейка, — шепнула Анька, наклонившись. — Ты с ума сошла? Ты отвечаешь? По литературе?

Лея промолчала. Щёки почти покраснели.

Когда звонок прозвенел. Класс взорвался шумом. Лея поднялась, взяла сумку и вышла. Больше ни минуты здесь. Никаких уроков.

Именно у поворота к раздевалке на лестнице её и засекли.

— Опа, а куда это наша умница так спешит?

Серега. Главный кошмар её школьной жизни. Пустые светлые глаза, мокрая чёлка, прилипшая ко лбу. Он стоял у окна раздевалки с парнями из параллельного.

Лея попыталась пройти мимо, но он шагнул вперёд, перегородив путь.

— Куда это ты собралась, не рано ли?

Парни хихикнули.

— Может, у неё месячные, — бросил один и явно был доволен собой.

Она попыталась обойти, прижимаясь к стене. Сергей шагнул следом, встав вплотную.

— Чего молчишь? — Он наклонил голову, разглядывая её сверху вниз. — Уже всё своему Евгеньичу показала? А нам покажешь, что под юбкой прячешь?

Лея стиснула зубы. Она почти забыла, как молча подставляла щёки, потому что не умела иначе. Одно хорошо — перед ней теперь не проблема, а сгусток гормонов с куриными мозгами.

— Первый и последний раз, Серёг. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты идёшь на хуй, или я за себя не ручаюсь.

Он не поверил, что это вышло из её рта.

— Чего?

Парни перестали хихикать.

— Ты глухой? — Лея не отвела взгляд. — Тронешь меня ещё раз — я тебя закопаю. Понял?

Серега отступил на шаг.

— Дура, — буркнул он, отворачиваясь и сплёвывая на пол. — Больная.

Махнул рукой своим, парни потянулись, и толпа ушла к лестнице.

Лея стояла неподвижно, пока шаги не стихли. Плечи мелко задрожали. То, о чём она мечтала с пятнадцати. Только что случилось.

И ничего. Никакого удовлетворения. Только больно и глухо. Разве что от волнения ещё шумело в ушах.

Она выхватила плащ с крючка и понеслась на улицу. К чёрту уроки. К чёрту всё это.

Холодный ветер ударил в лицо, смешиваясь с первыми каплями дождя. Она шла быстро, почти бежала, перескакивая через лужи.

Свернула в арку, ведущую к мосту. Пусто, сыро. Мокрые скамейки, голые ветки, лужи, в которых отражалось серое небо.

Лея остановилась под навесом заброшенной беседки, оперлась руками о перила и выдохнула.

— Какой же это бред — прошептала она. — Я не должна ходить в школу!

Она стёрла рукавом капли с лица — и услышала шаги. Кто-то шёл по дорожке, не спеша, но уверенно. Обернулась.

В нескольких метрах от беседки стоял Артур. Без зонта, в тёмном пальто, накинутом на плечи как у персонажа французского кино. Смешной.

— Я знал, что ты сбежишь, — сказал он. — Я шёл за тобой от школы. И не хочу подключать твою маму, Лея.

— Вот тебя-то мне и не хватало, — пробубнила она.

Он услышал, но не подал вида. Шагнул под навес, стряхивая воду с плеч.

— У меня нет привычки отпускать учеников посреди учебного дня — он выдержал паузу. — Я не собираюсь наказывать, и к директору не потащу, если ты объяснишь, что произошло.

Он сунул руки в карманы.

— Сергей? Или кто-то ещё?

Лея отвернулась, вцепившись в перила.

— Не твоё… не ваше дело, — осеклась.

Он заметил эту осечку. Прищурился.

— Хорошо. Не моё дело, — согласился он неожиданно мягко. — Тогда постой здесь. Приди в себя. Я подожду.

Он отошёл к краю беседки, прислонился к колонне и достал из кармана пачку сигарет. Закурил, пуская дым в сторону дождя.

— У тебя пять минут, — сказал он, не оборачиваясь. — Потом я отведу тебя в класс. Не потому, что я злой, а потому что сбегать — не выход.

Он затянулся, глядя на серое небо.

Лея нагло покосилась на сигарету.

— Не угостите?

Он удивился, медленно повернул голову.

— Во-первых, тебе нет восемнадцати. Во-вторых, угощать ученицу сигаретой — это перебор даже для меня.

Стряхнул пепел.

— В-третьих, наглость — второе счастье, но с твоими лёгкими я бы поаккуратнее. Ты и так еле дышишь после бега.

— А курить перед учениками — не наглость?

Он замер с сигаретой в руке. На лице — лёгкий стыд и неожиданное веселье. Кашлянул, пряча улыбку, и быстро затушил сигарету о перила.

— Попался, — признал он тихо. — Да, непрофессионально. Ты права.

Выкинул окурок в урну, повернулся к ней.

— Знаешь, Лея, ты сегодня уже второй раз меня удивляешь. Это тревожно.

«Тревожно» она горько усмехнулась.

— Нет, правда, — продолжил он. — Ты смотришь на меня так, будто я тебе должен тысячу и не отдаю.

Помолчал.

— Я просто хочу понять, что с тобой происходит. Если нужна помощь — скажи.

Лея молчала. Этот двадцатипятилетний пацан в очках предлагает ей помощь.

Даже трогательно.

Увидев её напряженное лицо Артур, отступил на шаг.

— Прости. Не должен был лезть в душу. — Он посмотрел на неё. — Но я должен тебя вернуть. Возвращайся в класс.

Он развернулся и пошёл к школе, не оборачиваясь. Лея посмотрела ему в спину. И демонстративно пошла в другую сторону.

Артур обернулся, услышав шаги — быстрые, удаляющиеся.

— Лея, — окликнул он, и голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Стой!

Она не остановилась.

— Вот куда тебя понесло?

Глава 6. То, чего не должно быть

Она неслась — врезаясь в лужи, разбрызгивая грязную воду.

В груди горело. От злости. От Артура, который умничал и не понимал, что ей плевать на учёбу. Что она уже всё это прошла, выучила, забыла — и не хочет снова.

Всё, что у неё было — это семнадцать лет. Чёртова молодость, которую она так хотела вернуть, а теперь жгла.

Она влетела в подъезд, хлопнув дверью. Подбежала к квартире — и забарабанила кулаком по двери. Мать на смене до восьми. Никого.

Шарила по карманам — пусто. Ключи остались дома. Утром, когда Анька влетела с её «БУ», она схватила рюкзак и побежала, даже не вспомнив про связку.

— Да твою ж… — зашипела она, прислонившись лбом к холодному дерматину.

Она сползла по косяку, села на грязный половик. Минуты тянулись. Где-то наверху шумела вода.

Уже собралась спускаться на улицу, как услышала шаги. Снизу. Тяжёлые, медленные, шаркающие.

Тело среагировало раньше, чем разум. Она шагнула к перилам — и застыла.

Из полумрака лестничного пролёта проявилась фигура. Сгорбленная, в цветастом халате и тапках на босу ногу. Седая голова, морщинистое лицо.

Бабушка Маша. Соседка с первого этажа.

Которая умерла четыре года назад.

Старушка подняла голову — и их взгляды встретились. Глаза мутные, белёсые и смотрят прямо на неё.

— Леечка…

Голос скрипучий, сухой

Лея не слышала, что та сказала дальше. В ушах зашумело, перед глазами заплясали тёмные пятна.

Из горла вырвался — тонкий, высокий всхлип.

А потом она заорала. Дико, истошно, на весь подъезд:

— А-а-а-а!

Зажмурилась изо всех сил и рванула вниз по лестнице. Вслепую, наощупь. Врезалась плечом в стену, ободрав кожу, едва не полетела кубарем — удержалась за перила и побежала дальше.

— Лей! Лейка, ты чего?! — донеслось сверху, испуганное. — Девка, ты что, белены объелась?!

Но Лея уже вылетела на улицу.

Она неслась, не разбирая дороги.

«Она была в гробу». Я видела. Я помню!

Она помнила всё. Как гроб опускали в автобус. Как пахло хвоей и землёй. Как бабка Зина с третьего этажа крестилась и шептала: «Царствие небесное».

Она вылетела на проезжую часть, не посмотрев по сторонам. Визг тормозов резанул по ушам. Уазик — старый, зелёный, соседский — остановился в сантиметре от неё. Из кабины высунулся дед Миша, красный, злой.

— Ты охренела, дура?! — заорал он, стуча ладонью по рулю. — Жить надоело?!

Лея смотрела на него — живого, злого, настоящего — и не могла вымолвить ни слова. Дед Миша. Тоже живой. Он умрёт через два года. Инсульт. Прямо за рулём этого уазика. Она помнила, как машина въехала в столб.

— Зачем меня сюда вернуло? — прошептала она. — Зачем.

Она сделала шаг назад, пошатнулась — и её вырвало. Желчью, прямо на асфальт. Слёзы текли — не от боли, от ужаса.

— Твою мать… — прохрипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Твою мать, блять…

Она выпрямилась, шатаясь и побежала. Всё вокруг было знакомым до мурашек — детский сад, стадион, парк, больница, — и каждое здание дышало, жило, не знало, что с ним станет.

Она забилась за гаражами где-то в соседних дворах за парком — туда, где пахло ржавчиной, мокрыми псинами и прелыми листьями. Сползла по стене, вжалась спиной в металл и зажмурилась. Перед глазами стояла бабка Маша — живая, с мутными глазами и белыми губами.

— Нет, нет, нет… — зашептала она, раскачиваясь вперёд-назад. — Этого не было. Я не видела.

Она вцепилась пальцами в волосы, рванула. Стало хуже.

— Проснись! Проснись! — завизжала она.

Ударила себя по лицу. Раз. Два. Скула заныла, губа лопнула. Но ничего не изменилось.

Гаражи остались гаражами.

Она завыла — навзрыд. Плечи тряслись, она размазывала слёзы и кровь по лицу грязными ладонями и не могла остановиться.

— Я хочу домой, — шептала она в пустоту. — Я просто хочу домой. В свою кровать. В свою жизнь. Я не просила этого. Я не просила…

Из глубины гаражей донёсся тяжёлый шаг, лязгнула дверь. Мужик — на вид пенсионер, в промасленной майке-алкоголичке — вышел на свет. В руке старая «Нокиа».

Он остановился в паре метров и смотрел. Как она бьётся, как раздирает себе лицо, как воет, раскачиваясь.

— Господи, — выдохнул он тихо, почесал небритую щёку и поднёс телефон к уху. — Алё. Скорая? Да, наркоманка тут у нас. На Горького, за гаражами. Приезжайте, а? Я вас встречу.

Потом убрал телефон и сделал шаг вперёд.

— Эй, — позвал он осторожно. — Слышь, девка. Ты как? Живая там?

Лея не подняла головы. Продолжала раскачиваться, вцепившись в волосы, и тихо скулила.

Мужик вздохнул, покачал головой и отошёл к выходу из гаражей — встречать бригаду.

Силы кончились. Она просто завалилась на спину, в мокрую траву, в грязь, которая противно чавкнула под ней. Раскинула руки и уставилась в небо.

Серое. Низкое. Беспросветное.

Капли дождя падали на лицо, смешиваясь со слезами и кровью на разбитых губах. Холодная вода пропитывала одежду, грязь впитывалась в волосы. Тело казалось чужим. Тяжёлым. Пустым.

— Я хочу домой, — прошептала одними губами. Звука не вышло. Только воздух.

Мужик обернулся на дорогу и увидел вдалеке синие проблесковые маячки. Выдохнул и пошёл встречать.

Фельдшеры подошли быстро — парень и женщина. Пенсионер молча указал на Лею и отошёл, закуривая.

— Ну-ка, ну-ка, — женщина присела на корточки, бегло окинула взглядом лицо, разбитые губы, ссадины на костяшках. — Сознание есть? В глаза мне смотри.

Лея не реагировала.

— Зрачки в норме, на свет реагируют, — бросила она парню. — Пульс частый, но ритмичный. Видимых повреждений нет, кроме ссадин. Лицо расцарапала сама, похоже.

Парень присел, взял за запястье.

— Алкоголь? «Наркотики?» —спросил он громко, будто она была глухой.

Даже не моргнула.

Мужик буркнул из-за спины:

— Я ж сказал — наркоманка. Глаза пустые, себя не помнит.

— Ты бы помолчал, — оборвала его женщина. — Не видишь — человек в шоке. Психоз, может быть.

Она осторожно провела рукой перед лицом Леи. Ноль реакции.

— Ладно. Поднимаем.

Скорая остановилась у приёмного покоя. Хлорка, казённые стены, яркий свет.

Санитарка помогла ей раздеться — стянула мокрую, грязную одежду, натянула больничный халат. Лея позволяла делать с собой всё. Только когда рукав коснулся разбитых костяшек, чуть поморщилась. Палата на четыре койки, но занята только одна. Лею уложили у окна.

Через полчаса пришёл врач — молодой, в очках. Посветил фонариком, проверил рефлексы.

— Имя помнишь?

Лея смотрела сквозь него.

Он вздохнул, сделал пометку.

— Понаблюдаем. Завтра психиатр.

Дверь закрылась. Часы на стене тикали. Она лежала на спине, глядя в белый потолок. Не знала, сколько прошло — минуты, часы. А потом что-то дрогнуло.

Она моргнула. Первый раз за долгое время. Губы шевельнулись. Во рту пересохло, глотать было больно. Повернула голову к двери. В палате пусто.

И её прорвало. Тихий, надрывный всхлип, который вырвался сам собой. Прикусила губу, но слёзы текли по вискам, капая на подушку.

— Мама… — прошептала она осипшим, чужим голосом. — Мамочка…

Она не знала, зовёт ли ту, далёкую, холодную, или ту, молодую, которая ещё не знает, какой вырастет её дочь. Она хотела прижаться к кому-нибудь. К любой женщине, которая обнимет и скажет, что всё будет хорошо.

Села на кровати, свесив ноги. Пытаясь унять дрожь.

Дверь приоткрылась — вошла медсестра, та же, что принимала её. Обрабатывала ссадины перекисью. Шипело, пузырилось. Лея смотрела в стену.

— Мамин номер знаешь? — спросила она, когда рыдания стихли.

Лея кивнула.

— Меня в психушку положат? — спросила Лея.

Медсестра помолчала, прикидывая.

— Психиатр посмотрит завтра. Если решит, что опасна — положат в отделение. Если нет — отпустят домой под расписку родителей.

Она встала, но у двери обернулась.

— Я позвоню твоей маме. А ты постарайся поесть. Силы понадобятся.

Прошло около часа. В коридоре послышались шаги — быстрые, нервные, цокающие каблуками по кафелю. Дверь распахнулась с таким грохотом, что Лея вздрогнула.

На пороге стояла не просто мать — стояла фурия. На ней был хороший костюм — с работы, не для больницы. Она ворвалась в палату и остановилась, окидывая дочь уничтожающим взглядом.

— Ты хоть понимаешь, что ты творишь? — Мне звонят с незнакомого номера, говорят, что моя дочь в психушке! Ты представляешь, что я пережила?

Она не спрашивала, как Лея себя чувствует. Мерила палату шагами.

— Я из-за тебя с совещания сбежала! Сказала, что у меня ЧП! А ЧП — это то, что моя дочь решила под забором сдохнуть? — Наркотики? Ты что-то съела? Говори правду, я всё равно узнаю!

Лея молчала. Опустила голову, уставившись на руки

— Завтра приедет психиатр, — отрезала мать, поправляя пиджак. — Не хватало ещё, чтобы ты в дурку загремела.

На глазах у неё стояли слёзы, но она не подошла. Сжала сумочку так, что кожа заскрипела.

— Ты решила меня убить. Твой классный звонил, сказал, что ты сбежала со второго урока. Я бегаю, тебя ищу, а твой чёртов телефон утоплен. Где я найду деньги на новый?!

Она говорила с такой обидой, будто не дочь лежала в больнице после припадка в кустах, а мать была главной жертвой.

— Ты меня ненавидишь, Лея. Я для тебя пустое место! — Она наконец подошла и притянула её за плечи.

Лея подняла голову. Она смотрела на эту громкую, яркую женщину, которая держала её в руках и жалела себя.

Раньше, в прошлой жизни, Лея упала бы на колени, и уже вымаливала прощение.

— Мам, — тихо, сказала она. — Меня на скорой увезли. Нашли в грязи. Мне правда нужно жалеть тебя?

Мать отстранилась. На миг в серых глазах мелькнула растерянность.

— Я из-за тебя с совещания сбежала, под удар себя ставлю, а ты мне тут права качаешь?

Губы задрожали. Она демонстративно всхлипнула и вылетела в коридор. Дверь захлопнулась. Каблуки застучали по коридору — быстро, зло, обиженно. Лея смотрела на закрытую дверь. За стеной плакала её мать — громко, навзрыд, для кого-то, кто мог бы её пожалеть.

Ночь прошла тяжело. Тошнота, давление, рваный сон. Под утро она задремала, но ненадолго.

Разбудила медсестра с подносом — жидкая каша, чай в граненом стакане.

— Завтракай. Психиатр придёт через час.

Ровно в девять утра дверь снова открылась. Вошёл пожилой мужчина, невысокий, с внимательными карими глазами. Белый халат, папка с бумагами.

— Доброе утро. Меня зовут Виктор Сергеевич. Я психиатр. Ты не против, если мы поговорим?

— Я не сумасшедшая, — тихо сказала она.

— Я и не говорю, что сумасшедшая. — Он чуть улыбнулся, садясь напротив. — Я разговаривал с твоей мамой. Она сказала, что ты всегда была тихой, зажатой. А вчера — словно подменили. Расскажи, что случилось? Только честно.

Лея опустила глаза. Нужно было придумать что-то правдоподобное.

— Я поссорилась с подругой, — начала она, и нужная дрожь получилась вполне натурально. — Мы дружили с первого класса, а вчера она сказала, что я ей надоела.

Она посмотрела на врача. В глазах стояли слёзы.

— Я сбежала с урока, потому что не могла там сидеть. Думала, она пошутит, а она серьёзно.

Виктор Сергеевич слушал молча, не перебивая.

— И вчера, когда ты оказалась одна, ты просто не справилась с этим всем?

— Да. Я сидела в кустах за гаражами и думала, что я никому не нужна. Что подруга меня предала, что маме плевать. И меня накрыло.

Он вздохнул, закрыл папку и откинулся на спинку стула.

— Знаешь, Лея, я работаю с подростками больше двадцати лет. Твой случай — не редкость. У тебя острая реакция на стресс на фоне накопившегося напряжения. Я не вижу признаков психического заболевания

Он помолчал.

— Я не вижу оснований для госпитализации. Но я рекомендую тебе походить к психологу. Хотя бы несколько сеансов. И поговорить с мамой. Спокойно. Ты умеешь говорить спокойно?