Чужое лицо. Часть первая

Касс нервно барабанил пальцами по парте, когда дверь распахнулась.

В аудиторию влетела девушка.

Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, собранными в хвост. В одной руке — куртка, сползавшая с локтя, в другой — сумка, норовившая выскользнуть из пальцев. Она отчаянно пыталась удержать и то и другое, одновременно закрывая дверь ногой.

Парень с первой парты обернулся и присвистнул — тихо, но достаточно громко, чтобы она услышала и вспыхнула ещё сильнее.

— Вера Владимировна, почему вы опоздали? И почему ваши вещи не в гардеробе?

Значит, Вера.

Она всё ещё пыталась выровнять дыхание.

— У меня был выбор: либо прийти вовремя, либо сдать куртку.

Преподаватель вздохнул и указал на пустое место.

— И вы не справились ни с тем, ни с другим. Замечательно. Садитесь.

Вера села впереди, наискосок и чуть правее него. Так, что Кассу открывался идеальный обзор: линия её спины, напряжённые плечи, тонкая шея, волосы с выбившимися прядями.

Когда она поворачивала голову, чтобы переписать что-нибудь со слайда, он видел её профиль — тот самый изгиб носа, ту самую родинку возле уха. Она даже хмурилась, как Вайлет, и грызла карандаш.

Сердце, кажется, вообще остановилось.

Живая.

Настоящая.

В двух шагах от него.

Касс хотел дотронуться. Просто протянуть руку, коснуться её плеча и почувствовать тепло живого тела. Убедиться, что она действительно дышит.

Он поймал себя на том, что буквально пожирает её глазами, и резко дёрнул головой к окну.

За стеклом раскинулось серое небо, чернели голые ветви.

Ничего интересного.

Но Кассиэль смотрел туда с таким напряжением, точно пытался разглядеть в облаках божественное откровение.

Прошло пять секунд.

Взгляд сам собой вернулся к ней.

Кассиэль стиснул зубы и снова уставился в окно.

Он чувствовал на себе чужие взгляды. Девушки с соседних рядов уже откровенно косились на него — кто-то с любопытством, кто-то с лёгкой обидой, словно говоря:

«Эй, мы тут вообще-то тоже существуем».

Окно. Она. Окно. Она.

Вера обернулась вполоборота. Просто поправила лямку, предательски сползшую с плеча под серым свитером.

Кассиэль чуть не подскочил.

— Спокойно, — прошептал он одними губами.

Ангел скорее оторвал бы голову лесному троллю — голыми руками, в полнолуние, — чем согласился провести эти полтора часа ещё раз.

Звонка не было. Пара закончилась, когда профессор лениво махнул рукой:

— Идите. Всё равно скоро перерыв.

Аудитория взорвалась гулом, заскрипели стулья.

Но расслабляться было рано.

К Кассу подошли сразу две девушки: блондинка с нагловатым взглядом и другая, чуть ниже, с ямочками на щеках. Пара парней тоже повернулась к нему со своих мест.

— Привет, ты Денис, да? — спросила блондинка, глядя на него сверху. — Ты откуда?

— И чего ты забыл в нашей глуши? — добавил один из парней, скрестив руки на груди.

Кассиэль вежливо улыбнулся, автоматически включая своё обаяние. Он что-то отвечал про перевод, интерес к местной программе и о том, что здесь тихо и спокойно, но краем глаза продолжал следить за Верой.

Вера достала из сумки красное яблоко — яркое, глянцевое, аппетитное — и надкусила с хрустом. Только едва заметно повела головой в их сторону.

Она слушала. Просто делала вид, что ей всё равно.

— …и вот, решил попробовать что-то новое, — закончил Касс, стараясь включить своё умение нравиться на полную.

Компания, удовлетворив любопытство, разошлась отдыхать. В аудитории стало тихо.

Касс покосился направо.

Вера продолжала есть яблоко.

Хруст. Сочный, звонкий, от которого у него самого свело челюсть.

Она откусила небольшой кусочек и на мгновение замерла с закрытыми глазами, наслаждаясь вкусом.

Кассиэль почти улыбнулся.

Она ела так сосредоточенно, будто это было самое важное дело в её жизни.

Вера снова поднесла яблоко ко рту, собираясь откусить, — и вдруг замерла.

Их взгляды встретились.

Кассиэль смотрел на неё в упор, не моргая, совершенно забыв, что так нельзя.

Вера поперхнулась.

Кусочек яблока попал не в то горло. Она закашлялась, прикрывая рот ладонью, и резко отвернулась. Её уши вспыхнули.

Вера быстро, почти панически, завернула надкусанное яблоко в салфетку и убрала в сумку, даже не посмотрев на него.

Плечи сжались. Она уставилась в стол, теребя ворот свитера, и, кажется, была готова провалиться сквозь землю.

Кассиэль заставил себя отвернуться.

Хватит. Он и без того напугал её, нужно было хотя бы сделать вид, что его интересует происходящее вокруг.

Вернулся преподаватель. Студенты нехотя расселись по местам, снова зашелестели тетради.

Через несколько минут он снова посмотрел на Веру.

Она сидела, подперев голову рукой. Пальцы растирали висок. Пряди прилипли ко лбу, хотя в аудитории было прохладно. Вера потянула ворот свитера, словно ей не хватало воздуха, глубоко вдохнула и прикрыла глаза.

Кассиэль нахмурился.

Сначала он решил, что она просто устала. Или не выспалась. Судя по тому, как она влетела на пару, утро у неё началось не лучшим образом.

Но ей становилось хуже.

Она растирала уже оба виска, то и дело сглатывала и морщилась от света. Несколько раз принималась писать, однако почти сразу откладывала ручку. Даже со спины было видно, как тяжело и неровно она дышит.

Кассиэль чувствовал это.

Не её боль — лишь глухой отзвук. Неприятное давление в висках, слабую тошноту, тяжесть, которая не принадлежала его телу. Незнакомая энергия в помещении то сжималась, то расходилась волнами, совпадая с её дыханием.

Он медленно выпрямился. А что, если дело в нём?

Вера снова прижала пальцы к вискам.

За последние дни он почти не спал, несколько раз спускался к разлому и до сих пор не восстановился после закрытия аномалии. А сегодня ещё и увидел её. Удивительно, что энергия до сих пор не хлестала из него во все стороны, выбивая стёкла.

Что, если она чувствовала его так же, как он чувствовал её?

Мысль была безумной, Кассиэль просто сидел, глядя ей в спину.

Потом Вера тихо застонала и опустила лоб на ладонь.

Проверять догадку, дожидаясь, пока она свалится под парту, он не собирался.

Кассиэль захлопнул методичку, поднялся и, не обращая внимания на взгляд преподавателя, вышел из аудитории.

В коридоре Кассиэль прислонился спиной к стене, закрыл глаза и выдохнул.

Он собрал расползшуюся энергию, сжал её и стянул обратно к себе. Осторожно снял с Веры собственное присутствие — как снимают с плеч что-то тяжёлое.

Вскоре пришло облегчение.

Не его.

Её.

Только тогда Касс позволил себе выдохнуть. Постоял ещё немного, проверяя, не возвращается ли давление, затем вошёл в аудиторию, коротко извинился и сел на место как ни в чём не бывало.

После пары Вера вылетела первой.

Схватила сумку и уже у двери бросила на него короткий, колючий взгляд.

Кассиэль остался сидеть в опустевшей аудитории.

Он не знал, что делать. Впервые за очень долгое время.

Он что, мог убить её, даже не применяя силы? Просто находясь рядом?

Почему она настолько слаба? Почему так похожа на Вайлет? Почему он чувствует в ней её след?

Что это вообще такое?

Действовать нужно было мягко. Осторожно. Не делать резких движений и не подходить ближе, пока он не поймёт, как находиться рядом и не причинять ей вреда.

Как с диким сумеречным дромориком — маленьким лопоухим существом из нижних садов, которое при малейшей опасности сжималось в пушистый комок и телепортировалось в ближайшие кусты.

Кассиэль опустил голову на сложенные руки.

Как подойти к той, что боится даже дышать в твою сторону?

Он вдруг резко поднял голову. Зелень его глаз потемнела, стягиваясь к зрачкам, пока радужки не стали почти чёрными. Внутри что-то дёрнулось — знакомый спазм, который за сотню лет он научился распознавать безошибочно.

Аномалия. Где-то рядом.

Отголосок тянулся с юго-востока, со стороны старого парка за университетским корпусом. Что-то нестабильное. Пока не критичное, но достаточно плотное, чтобы его чутьё сработало.

Кассиэль выдохнул и поднялся.

Мысли о Вере — пока в дальний ящик.

Сначала работа.

Потом — безумные перерождения мёртвых возлюбленных.

Глава 7. Вера

Утром Вера, как обычно, спустилась в общий душ на первом этаже. Пахло сыростью и мылом. Вода была тёплой, но напор слабый — пришлось стоять под струёй дольше обычного.

Она наскоро вытерлась, натянула бельё и встала перед мутным зеркалом.

— Серая, как стена.

Вера перевела взгляд на столик. Юнка оставила тушь.

— Накраситься, что ли? Или брови подвести?

Ай, не сегодня.

Она натянула футболку с принтом «Я люблю споры о митохондриях». Мама подарила на день рождения — где она её только взяла, одни небеса знали. Джинсы сели как родные: старые, разношенные, те самые, которые Вера не выкинула бы, даже если бы к ней приставили пистолет.

В пакет отправились белый халат, тетрадь, пара ручек и яблоко на перекус.

Научный центр встретил её привычным гулом вентиляции и запахом реактивов. Вера толкнула тяжёлую дверь, прошла мимо вахтёрши и поднялась на второй этаж.

Лаборатория.

Её храм.

Она натянула халат и с наслаждением вдохнула знакомый запах. Её место было у второго стола, рядом с окном. Она села, разложила тетрадь и только тогда позволила себе скользнуть взглядом по аудитории.

Пусто.

Никакой светлой макушки. Никаких зелёных глаз. Никого.

Она с удвоенным рвением принялась протирать спиртом рабочую поверхность.

Колбочки не пялятся. Колбочки не сливают фотографии.

Колбочки молчат и не бесят.

После той странной пары Вера решила, что либо перенервничала, либо у неё действительно обнаружилась аллергия на одного конкретного блондина. Стоило Денису выйти, как головная боль исчезла.

Прошло два дня, а этот длинный так и не появился.

К концу второго Вере уже начало казаться, что он ей приснился. Или привиделся от недосыпа. Хотя каждый раз, когда открывалась дверь, она почему-то поднимала голову.

В конце недели Денис всё-таки появился на микробиологии.

Всё начиналось как обычно. Сонные студенты шушукались за своими столами, лениво раскладывая пробирки перед спиртовками.

И тут вошёл он.

Словно материализовался из утреннего тумана.

Одна из девушек чуть не выронила пробирку. Вера закатила глаза.

Денис. Высокий, светловолосый, с этой своей расслабленной походкой. Белый халат был небрежно перекинут через локоть. Он тихо сказал что-то профессору, тот кивнул, и новенький прошёл к свободному месту.

Вера снова посмотрела в тетрадь.

Вот и прекрасно. Пришёл — и пришёл. Велика важность.

Профессор монотонно распределял студентов, а Вера машинально записывала тему занятия, краем глаза наблюдая, как Саша пододвигается к Андрею, а Миша лениво перетаскивает пробирки к Лене.

— И последняя пара: Вера и Александр. Второй стол. Микроскопия грибных культур.

Вера взяла тетрадь и поплелась к криворукому Сашке, заранее готовясь следить, чтобы он снова ничего не разбил.

Но вместо него за вторым столом сидел Денис.

— Мы с ним поменялись. «Ты не против?» —спросил он, чуть наклонив голову.

Вера остановилась. Оглянулась по сторонам, проверяя, точно ли он обращается к ней.

— Зачем?

Денис почти театрально откинул с лица светлую прядь и улыбнулся так, что ей стало дурно.

До чего же хорошенький…

Вера мысленно дала себе подзатыльник.

— Я спрашиваю, зачем ты тут расселся?

Кажется, Денис был ещё и глухим.

Улыбка немного сошла с его прекрасного лица.

— Я… просто хотел сесть поближе к отличнице. Чтобы быстрее адаптироваться. Так ты против?

Твою мать.

Это было как в кино. Сейчас ещё музыка романтическая заиграет, и кто-нибудь включит вентилятор, чтобы его блондинистые волосы красиво развевались.

— Ну ладно. Подвинься. Надеюсь, хотя бы конспект с прошлых занятий у тебя есть.

Денис невинно взглянул на неё и покачал головой.

Вера закрыла глаза. Эта пара будет бесконечной.

Студенты оживились, зашелестели листами, начали пододвигаться друг к другу ближе. Денис натянул халат. Тот явно был ему коротковат: рукава заканчивались выше запястий, ткань натянулась на плечах. Сам парень стоически делал вид, что так и должно быть.

Вера обещала себе не разглядывать его, но пока проигрывала.

Между ними выстроились ровные ряды горелок, колб с реактивами и чашек Петри. Баррикада из стекла и химии.

Денис положил руки на стол, и Вера снова отвлеклась. На этот раз — на его кисти. Царапин было много: красные, совсем свежие, и тонкие белые, оставшиеся давно. точно он регулярно лазил через кусты шиповника и принципиально не пользовался калиткой.

— Ну что? — Его голос вырвал её из мыслей. — Сначала познакомимся или сразу к делу?

Он продолжал смотреть на неё своим изучающим взглядом. В висках на мгновение неприятно сжалось, но Денис едва заметно отодвинулся, и ощущение сразу пропало.

— Вера?

Она дёрнулась, едва не смахнув со стола горелку.

— А? Да, к делу, — выпалила она. — Грибы не терпят промедления.

Вера схватила первую попавшуюся пробирку и принялась яростно протирать её, хотя та была идеально чистой.

Господи. Я сказала: «Грибы не терпят промедления».

Денис наклонил голову. В его зелёных глазах было столько непонятной нежности, что Вера просто не могла понять, откуда она там взялась.

— Понял. Тогда не будем заставлять их ждать.

Он потянулся к микроскопу. Вера напряглась, чувствуя, как горят щёки.

— Значит так, — не выдержала она. — Давай сразу расставим все точки. Я — Вера, учусь на биолога. Люблю бактерии, ненавижу, когда кто-то трогает мои реактивы. И да, у меня иногда бывает румянец. Такая пигментация. А если ты что-то там видел у кого-то в телефоне, это твои проблемы, а не мои. И незачем на меня так смотреть. Понятно?

Она говорила быстро, почти тараторила, а под конец даже сама себе не поверила. Но отступать было уже некуда.

Денис выслушал её с совершенно серьёзным лицом.

— Денис. Бактерии люблю чуть меньше. Обещаю не трогать твои реактивы. Пигментацию принимаю. — Он немного помедлил. — А что именно я должен был увидеть в телефоне?

Он не видел.

Дура.

Он же новенький. Конечно, он мог ничего не видеть.

— Ничего, — буркнула Вера и прикусила язык.

Они по очереди начали склоняться над микроскопом.

— А почему именно бактерии? — Денис не унимался.

— Люди слишком много треплют языком, а бактерии — нет. Передай предметное стекло.

Она покосилась на него. Денис улыбался.

— И всё?

— Что — всё?

— Только поэтому, они же все одинаковые?

Вера забрала у него стекло и осторожно уложила под зажимы микроскопа.

— Нет. Они кажутся одинаковыми, только если ничего о них не знаешь.

— А если знаешь?

Она подвинула препарат и подкрутила настройки.

— Даже генетически одинаковые клетки ведут себя по-разному. Одна делится, другая замирает. На каждую влияет среда, случайные изменения, да сотни факторов.

Денис перестал улыбаться.

— Значит, одинаковое начало ещё ничего не решает?

— Ну, конечно, нет. — Вера пожала плечами. — Помести их в разные условия, и очень скоро получишь две совершенно разные культуры. Внешне похожие, но уже не одинаковые.

Вера подняла голову и обнаружила, что он снова смотрит на неё.

— Да, — тихо произнёс он. — Понимаю.

А вот Вера ни черта не поняла.

Они кое-как дописали отчёт, подробно описав строение мицелия и спор, и их наконец распустили.

Голодные студенты посыпались в соседние магазины за шоколадками и булками, кто-то отправился в курилку. Вера решила, что на сегодня с неё приключений хватит. Собрала вещи и, не оглядываясь, направилась прямиком в своё убежище с гирляндами.

Денис, как ни странно, увязался следом.

На улице Вера терпела его присутствие метров двадцать, затем остановилась и одарила блондина подозрительным взглядом.

— Ты за мной идёшь?

— Нет. Мне в ту же сторону.

— Серьёзно?

— Да. Извини.

Вера покачала головой, но ничего не сказала. Они прошли ещё немного по заснеженной аллее.

— А завтра ты будешь на парах? — спросил он.

Вера остановилась снова и уставилась на него.

— Э… да. Я всегда на парах.

— Хорошо. Тогда удачи.

Денис развернулся и пошёл обратно — в ту самую сторону, откуда они только что пришли.

Вера осталась стоять посреди аллеи. Проводила его удаляющуюся светлую макушку взглядом.

Красивые.

Всегда.

С приветом.

Глава 8. Касс

Кассиэль считал, что всё прошло неплохо.

Вера не потеряла сознание, не попыталась убежать и даже позволила ему сесть рядом. Разговаривала. Сообщила, что завтра снова придёт на занятия.

Все поставленные задачи были выполнены.

Правда, в конце она смотрела на него так, словно подозревала в умственной отсталости, но это можно было считать незначительной погрешностью.

До квартиры Касс добрался уже затемно. Задёрнул шторы, отодвинул от стены стол и провёл ладонью по воздуху. Пространство под пальцами дрогнуло. По стене прошла тонкая светлая трещина, расширилась и разошлась в стороны.

За ней открылся переход. Кассиэль шагнул внутрь.

На Небесах было тепло.

У перехода его встретил дежурный в светлой форме. Узнал, нахмурился и заглянул в журнал.

— Валь-Арден? Ты же закончил отчётный период на прошлой неделе.

— Закончил.

— Тогда зачем вернулся?

— Мне нужно в архив.

Дежурный поднял на него глаза.

— Основание запроса?

Кассиэль молча взглянул на него.

— Ты в Сибири был?

— Нет.

— Тогда не мешай. У меня ноги мёрзнут уже третью неделю.

Он прошёл мимо, не дожидаясь ответа.

Архив занимал нижние уровни восточной башни Цитадели. Чем древнее были документы, тем глубже приходилось спускаться. Наверху хранились недавние отчёты, журналы наблюдений и протоколы вмешательств. Внизу — записи о переходах душ, повреждениях энергетических контуров и тех случаях, о которых Небеса предпочитали лишний раз не вспоминать.

Касс начал с общего фонда.

Запросил исследования посмертных следов. Затем материалы о нарушении естественного перехода. После этого — старые дела о случайном воздействии хранителей на смертных.

Каждый запрос пришлось объяснять.

Первый день не дал ничего.

На второй он нашёл упоминание об осиротевшем маяке. Такие метки хранители накладывали на смертных, когда требовалось найти конкретного человека среди тысяч энергетических контуров. Маяк запоминал носителя целиком: внешность, голос, структуру энергии. Обычно он исчезал вместе со смертью человека.

Обычно.

В примечании указывалось, что при сильном вмешательстве в момент смерти маяк мог получить дополнительный заряд и пережить носителя. Не душа. Не сознание. Только энергетическая запись — пустая форма, продолжающая искать того, кого больше не существовало.

Кассиэль перечитал примечание трижды.

Следующую неделю Касс метался между Землёй и архивом. Разломы открывались в жилом доме, на складе, под старым мостом; он закрывал их, писал отчёты и возвращался к записям. После восьмого перехода свежие царапины уже не затягивались, а на выходе из приёмного зала пришлось ухватиться за колонну. Зато у него были три части одного ответа.

Вторая обнаружилась в материалах о повреждениях формирующегося человеческого контура. Осиротевший энергетический рисунок мог годами дрейфовать в потоке, пока случайно не сталкивался с ещё не сформировавшейся душой. Тогда чужая структура прикреплялась к ней и начинала навязывать телу записанную форму.

Сам человек при этом не становился прежним носителем. Не получал его памяти, характера или души. Он оставался собой — только рос внутри чужого рисунка, постоянно расходуя силы на его удержание.

В документах таких людей называли живыми аномалиями.

Из тех, кто рождался, почти все умирали в первые годы жизни. Редкие носители доживали до подросткового возраста. Самому старшему из описанных было двадцать пять лет, и его контур разрушился во время попытки стабилизации.

Ни одной живой аномалии старше двадцати пяти архивы не знали.

Вера прожила двадцать три.

Касс долго смотрел на эту строчку в собственных записях.

Она продержалась не потому, что чужой рисунок оказался безвредным. Её собственный контур всё это время подстраивался под него, удерживал и не позволял заменить себя окончательно.

Вера была не слабой копией Вайлет.

Она двадцать три года носила на себе чужую форму и всё равно выросла собой.

Три года назад Вера приехала учиться в город, построенный над старым разломом.

Три года назад аномальная активность начала расти.

А теперь сюда прибыл он.

Вот почему его энергия отзывалась на её присутствие. Вот почему рядом с ним ей становилось плохо. Маяк узнавал создателя и начинал работать.

Касс разложил записи на столе и заново сверил симптомы, которые успел заметить: головные боли, тошноту, затруднённое дыхание, учащённый пульс. По архивной шкале это была уже не начальная стадия.

Если расчёты не ошибались, без вмешательства Вере оставалось меньше года. Возможно, значительно меньше.

Кассиэль закрыл глаза.

Сто семь лет назад Вайлет умерла у него на руках. Он должен был отпустить её. Вместо этого прижал к себе, влил в угасающее тело столько энергии, сколько смог, и повторял одно и то же:

Не уходи.

Останься.

Не бросай меня.

Сам того не понимая, он закрепил на ней маяк и зарядил его попыткой удержать уходящую душу. Душу он не удержал.

Маяк остался.

Восемьдесят четыре года он дрейфовал в потоке, пока не столкнулся с другим, ещё не сформировавшимся человеческим контуром.

С Верой.

Никакого предназначения. Никакого родства. Никакого второго шанса.

Просто чудовищно редкое совпадение.

— Раздери меня адский пёс…

Касс опустился на ближайшую скамью.

Это он оставил на незнакомом ребёнке чужое лицо. Он заставил её организм двадцать три года удерживать то, что давно должно было исчезнуть. И теперь одним своим присутствием ускорял распад.

Но смерть носителя была не единственной угрозой.

Когда живая аномалия больше не могла удерживать чужой рисунок, накопленная энергия высвобождалась разом. У детей это обычно заканчивалось коротким выбросом. Взрослый контур мог разорвать пространство вокруг себя и открыть новый проход.

Вера находилась рядом со старым разломом и носила в себе энергию одного из Высшего Порядка. Её распад мог снести не одну комнату. Возможно, не один корпус.

По инструкции Касс должен был зарегистрировать источник, передать координаты Надзору и прекратить самостоятельное вмешательство.

Веру изолировали бы. В документах её назвали бы носителем, нестабильной структурой, мобильным источником — чем угодно, только не человеком. Её устранили бы до начала распада.

Это не считалось убийством. Живые аномалии всё равно долго не жили, а своевременное устранение сохраняло жизни окружающих.

Касс мог бы повторить то же самое.

Ей осталось меньше года. Может быть, несколько месяцев. Если всё закончить раньше, она не будет мучиться и не потянет за собой сотни людей.

Оправдание было крошечным. Жалким. Но существовало.

Кассиэль сжал лист так сильно, что бумага хрустнула под пальцами.

Даже если Вере оставался один день, этот день принадлежал ей.

Он не собирался отнимать его только потому, что Небесам так было удобнее.

Вера не была его возлюбленной или внезапно подаренным вторым шансом. Она была почти посторонней девушкой, с которой он провёл одну лабораторную работу. Но маяк на ней оставил он, и отдавать её Надзору Касс не собирался.

Он останется в городе, будет закрывать разломы и перехватывать тварей, научится сворачивать собственную энергию и продолжит искать способ отделить чужой рисунок. В отчётах сигнал можно было приписать старому разлому. Лгать почти не придётся — достаточно не писать всей правды.

А если способа спасти её не существовало…

Кассиэль не позволил себе закончить эту мысль.

Он вернулся в квартиру поздней ночью. На столе лежали старые записи, принесённые для сравнения энергетических схем. Касс раскрыл потёртую тетрадь, и из неё выпала фотография.

Вайлет стояла в своей мастерской возле картины в тяжёлой раме. Нарядная, яркая, уверенная. Волосы уложены мягкими волнами, в руке кисть. Она улыбалась в объектив так, точно прекрасно знала, что человек по другую сторону камеры не сможет отвести взгляд.