Чужое лицо. Часть первая

Соколова Печатает...

Чужое лицо. Часть первая

Глава 1. Касс

Кассиэль опоздал к первому звону всего на девять минут и остался без печёных плодов адского дерева.

Их привозили с Нижних земель раз в неделю, вымачивали в горьком мёде и держали над синим огнём, пока толстая чёрная кожура не начинала трескаться. Под ней скрывалась горячая сладко-терпкая мякоть, а одного плода хватало, чтобы почти сутки не вспоминать о еде. Касс любил их с детства.

— Мне полагалось два, — сказал он, заглянув в опустевшее блюдо.

Распорядительница трапезной даже не подняла головы.

— Вам полагалось явиться к первому звону.

— Я завершил ночное дежурство за три часа до него.

— Это весьма прискорбно.

— Кассиэль, за вами ждут.

Он обернулся. Несколько служащих Высшего Порядка смотрели на него с тем спокойным раздражением, которое не предвещало поддержки в борьбе за завтрак.

Касс взял кубок с тёмно-красным соком и отошёл.

На Земле утро сложилось бы иначе. Там стоило Кассу улыбнуться, немного склонить голову и небрежно поправить прядь волос — и ему добавляли еду, уступали место или принимались извиняться, хотя сами ни в чём не были виноваты.

Его это забавляло.

На Небесах же подобные приёмы не работали.

Красивыми, обаятельными и сильными здесь были почти все. Чтобы тобой заинтересовались, ничего из этого было недостаточно.

В трапезной Высшего Порядка сидело не меньше десятка ангелов, выглядевших не хуже Касса, а двое — что он признавал исключительно из уважения к истине — даже лучше.

Один из них как раз доедал последний адский плод.

Касс сел напротив.

— Даже не начинай, — предупредил хранитель архивов.

Сариэль преподавал в Первой академии ещё тогда, когда Касс путал классы сущностей и считал знание мёртвых языков бесполезным. Теперь он заведовал архивом и носил подчёркнуто седые волосы: старшие любили напоминать молодым о возрасте прежде, чем те успевали усомниться в их мудрости.

За высокими окнами просыпалась цитадель. В галереях менялись дозоры, над внутренним двором зажигались назначения и предупреждения, а в Первой академии ученики уже расходились по занятиям — от боевой подготовки до прикладной демонологии.

Со стороны одного из учебных дворов донёсся грохот.

Несколько птиц сорвались с крыши цитадели.

Хранитель посмотрел в окно.

— Защитные контуры.

— Или алхимики.

Прогремело ещё раз, теперь сильнее.

— Алхимики, — согласился Сариэль и вернулся к еде.

Обычное утро на Небесах: караулы, донесения, лечебные покои и ни единого хора, какими человеческие легенды любили сопровождать всё возвышенное.

В детстве Касс представлял службу иначе. Ему казалось, что после Академии начнётся жизнь, достойная старых хроник: неизвестные миры, опасные сущности, великие спасения и он посреди всего этого — спокойный, собранный и непременно в хорошем одеянии.

Опасные сущности действительно появились.

Хорошее одеяние погибло на первом же задании.

Великие спасения чаще всего заканчивались тем, что люди ничего не узнавали, а Касс до глубокой ночи составлял донесение для небесной канцелярии.

Право на одиночную службу хранителя аномалий Касс получил чуть больше двух лет назад — по меркам Высшего Порядка совсем недавно. До этого его выпускали на Землю только в составе группы, под присмотром старшего и наблюдателя, чьей главной обязанностью было напоминать остальным о запретах.

Теперь Касс мог нарушать запреты самостоятельно. В отчётах его работа звучала просто: найти источник, закрыть разлом, уничтожить проникшую сущность и убрать следы до того, как люди начнут задавать неудобные вопросы.

После длительных заданий канцелярия закрывала земную личность хранителя: поддельные документы и записи исчезали, а связанные с ней человеческие воспоминания очищались. Касс считал эту процедуру неприятной, но необходимой. Сам он всё равно был уверен, что освоился на Земле превосходно.

Он умел пользоваться телефоном, однажды самостоятельно вызвал такси и уже почти не вздрагивал, когда земные двери открывались перед ним без прикосновения и всякой видимой магии.

Люди очаровали его сразу.

Не отдельные люди — с отдельными как раз следовало соблюдать осторожность, — а человечество в целом.

Смертные постоянно куда-то торопились. Опаздывали, ругались, мирились посреди улицы, ели на ходу, влюблялись за несколько дней и строили дома, прекрасно понимая, что однажды в них будут жить уже не они. Могли отдать половину жалованья за неудобную обувь, несколько часов выбирать цвет занавесей и не спать до рассвета, потому что хотели узнать, чем закончится выдуманная история о чужой жизни.

Касс находил их существование совершенно лишённым порядка.

И потому удивительно притягательным.

Во время первого самостоятельного назначения он почти час простоял возле автомата с напитками. Устройство принимало монеты, гремело внутренностями и выдавало смертному стакан с горячей жидкостью. Никакого преобразующего знака, ни единого энергетического узла. Только провод, кнопки и человеческая уверенность, что всё именно так и должно работать.

Касс приобрёл пять разных напитков, желая сравнить устройство в действии.

После этого двое суток не мог уснуть.

У ангелов всегда имелось потом. Если не сегодня — через год. Если не через год — через десять лет. Можно было отложить разговор, решение, признание, даже обиду. Время никуда не исчезало.

У людей исчезало всё.

Вероятно, поэтому они жили так жадно.

И, вероятно, поэтому ангелы раз за разом забывали, чем заканчивается чрезмерная близость со смертными.

— Ты снова изучаешь земные сводки? — спросил однажды Сариэль.

Касс перевёл взгляд на скреплённые тёмной нитью листы возле своего кубка.

— Это связано с моей службой.

— Несомненно.

Хранитель потянулся за кубком.

— За последние два года ты говоришь о смертных чаще, чем некоторые хранители.

— Потому что ваши хранители невыносимо скучны. Они наблюдают за человеком сорок лет, а затем записывают: «Существенных событий не произошло».

— Возможно, их действительно не произошло.

— Этот человек успел трижды вступить в брак, открыть пекарню, сжечь её, уехать на другой край страны и заняться разведением коз.

— Для равновесия мироздания всё перечисленное не имеет значения.

— Для самого смертного, полагаю, имеет.

Сариэль взглянул на Касса поверх кубка.

— Ты слишком ими увлекаешься.

— Я проявляю интерес.

— Именно так это обычно называется вначале.

Касс усмехнулся.

В Высшем Порядке любили истории о смертных и пересказывали их как предостережения.

Один ангел отказался возвращаться со службы ради человеческой женщины. Другой страж пытался остановить старение любимой и в итоге состарился прежде неё.

Подробности различались, но итог оставался прежним: кто-нибудь терял положение, бессмертие или разум.

Касс не понимал, как существа, способные удерживать границы между мирами, становились настолько глупы рядом с одним человеком.

Потом вспоминал себя в девяносто.

Это раздражало ещё сильнее.

— Я всё же не нахожу в этом никакого смысла, — произнёс он. — Ангелам известны последствия. Демонам тоже. В Академии существует отдельный свод о недопустимых связях, хотя его никто не читает без прямого приказа. И тем не менее каждый год кто-нибудь решает, что именно его случай окажется исключительным.

— Ты рассуждаешь из научного интереса?

— Из накопленного недоумения.

Касс замолчал. В девяносто лет Кассиэль считал себя взрослым.

У него уже были первые назначения, пусть и под надзором. Собственные средства. Отдельные покои в молодом крыле родовой цитадели и уверенность, что он достаточно знает о смертных, поскольку завершил соответствующий курс в Первой академии с высшим отличием.

Потом появилась Вайлет и за несколько месяцев доказала, что учебные своды ничего не знают ни о людях, ни о нём самом.

Они познакомились весной 1919 года в Лондоне. В тот день Касс завершил одно из последних учебных заданий на Земле и зашёл в небольшую кофейню неподалёку от мастерской, где Вайлет восстанавливала старые гравюры.

Свободным оставался только один стул — напротив неё.

К тому времени Кассиэль успел закрыть разлом в подвальном помещении, испортить новое одеяние и окончательно убедиться, что наставник намеренно выбирает для него самые грязные задания.

Вайлет посмотрела на его рукав, покрытый серой пылью, и сказала:

— Вы выглядите так, словно только что выбрались из преисподней.

— Уверяю вас, там значительно чище.

Она рассмеялась и позволила ему сесть.

Касс почувствовал себя странно довольным.

В пепельнице догорала забытая сигарета, на пальцах он отметил тёмные следы краски.

— Вы художница? — спросил Касс.

Она взглянула на свои руки.

— Реставратор. Возвращаю к жизни то, что люди испортили временем, сыростью и собственной неосторожностью.

— Должно быть, работы у вас достаточно.

— Люди удивительно талантливы, когда нужно что-нибудь испортить. А вы чем занимаетесь, кроме посещения преисподней?

Вопрос оказался сложнее, чем должен был.

Подготовленная канцелярией легенда утверждала, что он происходил из состоятельной семьи и путешествовал по поручениям отца.

Легенда не слишком отличалась от правды. Его семья действительно была состоятельной. Отец действительно любил давать ему поручения. Только обычно они не требовали земного пальто и человеческих документов.

— Занимаюсь семейными делами, — ответил Касс.

— Какими?

— Различными.

Она ухмыльнулась, но выяснять не стала.

— Кассиэль, — представился он.

Она повторила имя.

— Слишком длинно. Касс — значительно лучше.

Он собирался возразить. Потом решил, что сокращение звучит не так уж плохо.

— А вас как зовут?

— Вайлет.

Старший нашёл его через сорок минут.

К тому времени Касс успел узнать, что мастерская Вайлет находилась неподалёку, что она ненавидела портреты, любила старые гравюры и обожала шумные вечеринки.

Перед уходом Касс судорожно думал, какой повод придумать, чтобы встретиться снова.

— У меня есть повреждённая гравюра, — выпалил он первое, что пришло в голову.

Вайлет взглянула на него с явным сомнением.

— Мужчины обычно придумывают повод увидеться полегче.

— Но, гравюра действительно существует.

— Тогда приносите.

На следующий день Касс вернулся. И притащил неизвестно откуда добытую гравюру.

Она оказалась значительно дороже, чем он думал, и почти не нуждалась в восстановлении.

Вайлет долго рассматривала работу, потом перевела взгляд на Касса.

— Вы принесли мне редчайшую гравюру из-за трещины длиной с ноготь?

— Повреждение могло увеличиться.

— Несомненно.

— Вы сможете её восстановить?

— Смогу.

— В таком случае не вижу причин для насмешек.

Вайлет назвала срок, выписала квитанцию и пообещала прислать записку, когда закончит.

Касс пришёл раньше.

Через день — узнать, не возникло ли сложностей. Затем ещё через день — принёс книгу о старинных техниках восстановления, которую она не просила. После этого появился с другой гравюрой, действительно повреждённой, затем с картой, у которой отсутствовал угол.

На пятый раз Вайлет положила кисть и взглянула на него.

— У вашей семьи есть хотя бы одна целая вещь?

— Целые предметы не дают мне основания приходить сюда.

Она молчала.

Касс ожидал, что его попросят уйти. Вместо этого Вайлет указала кистью на старое кресло возле окна.

— Тогда хотя бы перестаньте стоять в дверях. Вы загораживаете свет.

Так у него появилось место в её мастерской.

Он приходил между заданиями, иногда всего на несколько часов. Садился у окна и наблюдал, как Вайлет отделяет повреждённую бумагу, смешивает растворы, подбирает краску под выцветшие линии. Она работала сосредоточенно и ругалась, когда прядь волос падала на лицо.

Иногда они разговаривали.

Вайлет расспрашивала его о путешествиях. Касс отвечал осторожно, каждый раз вспоминая, что не должен описывать события слишком точно. Она часто обвиняла его во лжи, но никогда не угадывала, в чём именно он лгал.

Иногда она позволяла ему читать вслух свои любимые детективы, пока работала. Постоянно перебивала, спорила с героями и заранее раскрывала преступления, почти всегда ошибаясь.

Иногда не обращала на него внимания весь вечер.

Касс всё равно приходил снова.

Мастерская постепенно стала для него привычнее собственных земных покоев. Он знал, какая ступень скрипит на лестнице, где Вайлет прячет хороший чай и какое окно заедает после дождя.

Вайлет тоже к нему привыкла.

Она уже не спрашивала, зачем он пришёл. Просто отодвигала книги со второго кресла или молча ставила перед ним ещё одну чашку.

Кассу казалось, что всё складывается само собой.

Он ещё не понимал, что Вайлет могла неделями приучать его к своему присутствию, а затем внезапно исчезнуть, чтобы проверить, станет ли он её искать.

Даже в девяносто лет Касс понимал, что подобные проверки не имеют ничего общего с доверием.

Ему следовало развернуться и уйти. Но.

Вайлет умела сделать так, что рядом с ней мир становился ярче. С ней Касс впервые понял, почему смертные не откладывают жизнь на потом. Она могла за один вечер подарить ему ощущение абсолютной близости, а следующим утром отстраниться и спросить, с чего он решил, что между ними что-то изменилось.

Она то позволяла приблизиться, то исчезала. Требовала откровенности, и сама лгала. Прогоняла, чтобы проверить, вернётся ли он. Иногда причиняла боль и ждала, что Касс докажет любовь, оставшись рядом.

Касс оставался.

Не только потому, что любил. Ему нравилось быть необходимым. Нравилось думать, что однажды Вайлет окончательно выберет его, если он окажется достаточно терпеливым, сильным и понимающим.

Сам он тоже не отличался благоразумием.

Требовал ответов, когда она не желала говорить. Ревновал к людям, не имевшим перед ним никаких обязательств. Возвращался после торжественных обещаний больше никогда этого не делать. Пытался исправить то, о чём его никто не просил.

Они изматывали друг друга, мирились, снова ссорились и принимали силу переживаний за доказательство правильности отношений. В девяносто всё, что лишает сна, кажется судьбой.

Потом Вайлет заболела.

Испанка добралась до неё быстро. Касс нашёл лучших доступных врачей, приносил лекарства, менял воду и сидел рядом, пока за стенами кашлял весь дом.

Он не умел лечить людей. Ангельская сила не заменяла человеческую медицину, а закон не позволял удерживать тех, чьё время завершилось.

Вайлет умерла у него на руках.

В последние мгновения он прижал её так крепко, точно мог удержать. По ладоням прошёл короткий выброс силы, но Вайлет не открыла глаз.

Он так любил её.

И не желал переживать подобное снова.

За сто семь лет Касс успел отгоревать, повзрослеть и перестать возводить первую любовь в ранг священного откровения. После Вайлет у него были другие женщины. С некоторыми отношения складывались легко, с некоторыми — не особенно. Никому он не обещал вечность и со смертными больше не связывался.

Так было разумнее.

Людей можно было любить всех сразу: изучать, защищать, спасать от того, о существовании чего они не подозревали. Человечество в целом не требовало признаний, не устраивало проверок и не умирало у него на руках.

Он давно научился вспоминать Вайлет без прежней боли. Но без грусти — так и не смог.

Массивные двери трапезной открылись.

На пороге стоял старший распорядитель Высшего Порядка. Он оглядел зал, сразу нашёл Касса и направился к нему.

В руках распорядитель держал свод, перевязанный чёрной лентой и скреплённый тремя печатями.

Касс насторожился.

Короткие назначения присылали на одном листе. Чёрная лента означала длительный выход, а три печати — ситуацию, которую кто-то уже безуспешно пытался назвать незначительной.

Старший распорядитель остановился возле стола.

— Кассиэль, собирайся. Ты отправляешься на Землю.

Касс поставил кубок.

На сборы дали немного времени. После проверки, инструктажа и короткой сводки Касс получил паспорт, студенческий билет и временный пропуск на имя Дениса Павлова.

По земной легенде он учился на третьем курсе биологического факультета и перевёлся в новый университет из-за переезда. Канцелярия подготовила оценки и список дисциплин, половину названий которых Касс видел впервые.

Ему досталась Сибирь.

Это оказался не посёлок среди лесов, как он сперва решил, а крупный научный город, выросший вокруг университета с закрытыми лабораториями и опасными производствами.

Находился он при этом в заднице мира.

Официально место выбрали ради месторождений и исследований. В действительности под университетом лежал старый разлом. Корпуса, лаборатории и пропускной режим позволяли следить за ним, а взрывы, перебои с электричеством и странные запахи легко списывались на неудачные опыты. Почти пятьдесят лет этого хватало.

Всё изменилось три года назад.

Сначала порталы появлялись раз в несколько месяцев. Потом — каждые несколько недель. Служащие закрывали один, но вскоре неподалёку открывался следующий, точно с той стороны раз за разом искали новое место для прохода.

Теперь Кассу предстояло выяснить причину, закрыть вторичные порталы и вернуть разлом в прежнее состояние.

— Справишься за три месяца, — сказал советник, особенно внимательно разглаживая край свода. — Там тихо.

— Разумеется.

Касс свернул свод.

Когда переход открылся, из него пахнуло морозом и хвоей, кажется, сосной. Среди низкого гула Кассу на мгновение послышалось собственное имя.

Он задержался.

— Что-то не так? — спросил советник.

Касс всмотрелся в дрожащий воздух перехода.

— Нет.

И шагнул вперёд.

Глава 2. Вера

Вера сидела на подоконнике, поджав одну ногу под себя, и смотрела на бесконечную череду заснеженных панелек. Зима была в самом разгаре, сессия уже дышала в затылок.

Третий курс. Старенькая, но чистая студенческая общага за это время стала Вере почти домом. Её соседку звали Аюной, но для Веры она давно была Юной или Юнкой.

Они превратили небольшую комнату в убежище двух ботаников: над письменным столом плакаты по анатомии соседствовали со схемами клеток, горшками цветов и фигурками молекул. Юна спала на верхнем ярусе металлической кровати, Вера — внизу, под старым пледом со звёздами. Рядом с подушкой сидел потрёпанный плюшевый медведь, привезённый из дома. На маленьком холодильнике стоял такой же маленький телевизор, у двери громоздился шкаф, а вдоль окна тянулась гирлянда, которую они не снимали с прошлого Нового года.

Над Вериной кроватью была розетка — старая, расшатанная, с торчащими проводами. Она часто вываливалась из стены, а когда Вера втыкала зарядку, её иногда било током. Юнка говорила, что однажды эта розетка её всё-таки убьёт. Они смеялись, хотя вообще-то было страшновато.

Иногда они ссорились из-за мусора, кружек или чужой расчёски, но в целом жили дружно. Могли полночи обсуждать преподавателей, чужие отношения и очередного придурка из группы. Юна умела слушать и не лезла с советами. Вера рассказывала ей больше, чем остальным, но всё равно далеко не всё.

На выходные Юнка уехала к родителям, и в комнате стало слишком тихо.

Вера от нечего делать водила пальцем по холодному стеклу. Где-то во дворе хлопнула дверь подъезда, и женский голос крикнул:

— Коля, козлина!

Обычный вечер.

Вере было двадцать три. В университет она поступила не сразу: почти два года после школы ушли на обследования, больницы и попытки понять, почему она так быстро устаёт и иногда теряет сознание. Врачи находили отдельные мелочи, но ни одна не объясняла всего. К третьему курсу Вера научилась не говорить о самочувствии без необходимости, а родители — паниковать при каждом её непривычно долгом молчании.

* * *

Учебная неделя началась как обычно. Вера открыла глаза и полежала, глядя в потолок. В висках неприятно тянуло, нос опять заложило, зато в коридоре не было очереди в душ. Определённо хорошее начало дня.

Она наспех расчесала волосы, затянула их в тугой хвост, натянула джинсы и растянутый свитер, который давно просился в стирку, но оставался самым тёплым.

Накинув рюкзак, Вера выскользнула за дверь.

На улице она на секунду зажмурилась от яркого света, свернула во дворы и пошла короткой дорогой через аллею. Ей нравилось, что студенческий городок был огорожен и машин здесь почти не было.

Панельные дома поднимались по обе стороны аллеи серыми стенами с облупившейся краской, но деревья в пушистых снежных шапках смягчали унылую геометрию, делая её почти воздушной и уютной.

Вера влетела в аудиторию запыхавшаяся, с красными щеками. Несколько человек повернулись на звук, но почти сразу снова уткнулись в конспекты и телефоны. Она выдохнула и проскользнула за первую парту у окна.

— Вера.

Она дёрнулась и подняла голову.

— Ответьте на вопрос: чем грамположительные бактерии отличаются от грамотрицательных?

— Грамположительные бактерии имеют толстый слой пептидогликана, который удерживает кристаллический фиолетовый, — начала она неуверенно, но постепенно голос окреп. — У грамотрицательных слой тоньше, зато есть внешняя мембрана. После контрастного окрашивания они становятся розовыми.

— Хорошо. «Хоть кто-то готовится», — сказала преподавательница и пошла дальше между рядами.

Вера снова уткнулась в тетрадь. Почерк выровнялся, мысли тоже.

С микробиологии их отпустили раньше, и до следующей пары оставалось полчаса. Живот громко заурчал.

В столовой почти не было очереди, только у витрины толпились её одногруппники. Вера пристроилась в хвост и принялась разглядывать пирожки.

Она уже почти подошла к кассе, когда за спиной раздался знакомый смешок.

— О, смотри. Помнишь фотографии у Макса в телефоне?

— Такое забудешь.

Вера продолжала смотреть на витрину.

— Эй, Вер, — позвал первый. — Новый лифчик нам не покажешь? Мы бы оценили.

Оба парня заржали.

Есть сразу перехотелось. Вера сжала зубы, повернулась и направилась к двери. Вслед ей никто ничего не сказал.

Пирожок так и остался в столовой.

К следующей паре Вера вернулась голодная и злая. Она только успела раскрыть тетрадь и достать ручку, когда те двое ввалились в аудиторию и уселись позади неё.

— Верка, — негромко позвал один. — Ну не дуйся. Дебильно пошутили. Извини.

— Полтора месяца прошло, а вам всё смешно.

— Да не над тобой мы смеёмся. Все знают, что Макс — мудак, — сказал второй.

Вера обернулась.

— А ты там вообще-то хорошо получилась, — добавил первый.

— Лучше вообще ничего не говори, — посоветовал ему приятель и всё-таки отвесил подзатыльник.

Вера закатила глаза и отвернулась, уткнувшись в тетрадь.

Поодиночке у них иногда появлялся мозг. Рядом друг с другом он бесследно исчезал.

* * *

Юна вернулась через два дня — раскрасневшаяся с мороза, с дорожной сумкой на плече и двумя пакетами родительских припасов. Тёмные, чуть раскосые глаза блестели, смоляно-чёрные волосы растрепались под шапкой.

Перед Верой она положила небольшой свёрток с шайбочками айруула — сушёного творога, который в семье соседки готовили для перекуса.

— Это тебе. Бабушка передала.

— Твоя бабушка знает, кто я?

— Моей бабушке необязательно знать человека, чтобы его накормить.

Разбирая сумки, она покосилась на раскрытый учебник.

— Ты опять сидишь над своими бациллами. Сходила бы на вечеринку, познакомилась с кем-нибудь.

— Мне и с пробирками хорошо, — ответила Вера. — Они хотя бы не предают…

Максим был её первым парнем и, как она тогда думала, первой любовью. Фотографии в белье он выпросил сам — неделями канючил, как маленький. Потом показал друзьям, а дальше они разошлись по курсу.

После этого Вера не перестала общаться с людьми. Просто больше не давала им ничего, что можно было использовать против неё.

С культурами было проще. Если в чашке Петри вырастало не то, значит, кто-то нарушил протокол. Никаких «я не думал, что так получится».

— Ты бы видела себя со стороны, — продолжила Юна. — Вся скрючилась, лицо серое. Пора уже забыть ту историю.

Вера не спорила. Пора бы.

Только говорить — не мешки ворочать, как любила повторять бабушка.

* * *

На следующее утро Вера снова шла к университету, натянув капюшон почти на глаза и спрятав руки в карманы старого пуховика.