НЕПРОЩЕНИЕ. Анатомия одной частной семейной драмы

Легка на помине!

Не открою. Ни за что не открою!

Пусть стучит! Постучит и уйдёт.

Вот бы так же легко запереть на замок беспощадные воспоминания, укрыться за крепкой дверью от своей бесталанной судьбы!..

Не помню, как доплелась до кровати.

Господи, я-то думала: всё в прошлом. Сколько лет, сколько горьких беспросветных лет я этим прошлым жила, словно путами повязанная… Сколько сил душевных, моральных положила, пытаясь от этого прошлого избавиться… И всё одна, от всех тайком, никому не жалуясь, никому не открываясь… И вот, поди ж ты, догнало меня-таки это прошлое, догнало! Мало, что ли, мне горя Николай мой принёс?! Вся моя жизнь кувырком полетела из-за такого же байстрюка… Столько лет страданий, чтобы всё снова повторилось?!

Хлынули слёзы, и я ничего не могла с ними поделать. Захлёбываясь, задыхаясь, я вжималась лицом в подушку, кусала её, только бы никто не услышал, как я вою.

Всю жизнь, всю свою долгую нескладную жизнь я не давала себе ни малейшей слабины, скрывала слёзы от посторонних глаз. Не имела права, иначе, наверное, не выдержала бы, давно бы сломалась. Мы, бабы, пережившие войну, в большинстве своём, не просто закалённые, мы ― из кремня, из стали ― двужильные, несгибаемые. Ничто не смогло нас сломить. Ни война, будь она проклята! Ни похоронки… Ни голод ― когда вымениваешь на рынке оставшиеся вещи на картофельные очистки, чтоб накормить пять душ, потому что продуктовые карточки на целый месяц украли… И репрессии пережили, искромсавшие не одну семью, в том числе, нашу. И пашешь изо дня в день на износ, хватаешься за каждую возможность «подхалтурить» после работы, потому что вечная угнетающая нужда, когда над каждой копейкой трясёшься, когда отказываешь себе во всём, чтобы как-то выжить… И годы одиночества ― щемящего безнадёжного бабьего одиночества…

И тут вдруг заявляется эта крашеная. И не одна ― с детьми…

И что-то там внутри надорвалось…

Я давным-давно смирилась с тем, что счастья женского мне не видать. Смирилась, что молодость уходит, красота увядает, а ты так и не узнала простых бабьих радостей! Каково это нарядиться в обновку и закружиться в вальсе ― не «шерочка с машерочкой»2, а опираясь на мужское плечо? Каково это ― засыпать, прижимаясь к крепкой мужниной груди? Наконец, просто вдохнуть, стирая, запах мужского белья ― не отцовского, сыновнего или зятева, а своего собственного мужика?..

Сколько лет я гнала от себя эти мысли. Гнала, потому что знала: нужно быть сильной, чтобы выжить, поставить детей на ноги, выучить. Мы многие тогда так жили. Не сегодняшним ― завтрашним днём. Надеждой на то, что, если уж не мы, так хоть дети наши получат свою толику счастья. Потому что наше счастье сожрала война, потому что доля наша такая ― женщин, принёсших в жертву войне свою юность, женскость, своих мужиков…

И я терпела. Столько лет терпела! Жилы из себя тянула, но терпела… Разве ж могла я позволить себе разнюниться, когда на руках у тебя пять душ: двое детей, старики родители, ну, и ты сама? И все толкутся в одной комнате в коммуналке, где вся твоя жизнь, вся ты ― как на ладони. Нет, не на ладони, ― на лобном месте!!! Ничего личного, ничего для себя! Где уж тут плакать?!

Вот и прорвалось…

Или надорвалось…

Я выла, вцепившись зубами в подушку, натянув на голову одеяло…

* * * * *

…Почему в квартире так тихо?

Ну, разумеется, уже глубокая ночь…

С трудом сползла с постели. Голова тяжёлая, тело ― будто не моё, ломит так, словно катком по нему прошлись. Ох-хо-хо, годы мои, годы скрипучие! Вот в такие-то минуты и вспоминаешь, что тебе уже шестьдесят шесть(!), что ты, по сути, уже глубокая старуха…

Осторожно, чтобы не разбудить спящих, потащилась на кухню. Попила воды, умыла распухшее лицо. На это ушли все силы ― будто тяжёлую работу проделала.

Присела.

Вот и эта табуретка, и этот раскладной стол, да и всё в этом доме ― каждая полочка, каждая деревяшечка, железка ― сделаны, собраны, прибиты умелыми Володиными руками…

Нам было так хорошо всем вместе! Пусть иногда шумно и беспокойно ― шутка ли, четыре поколения в одной квартире! Но нам-то не привыкать ― давно ли в одной комнате теснились?! А тут ― хоромы, у каждого своя комната, отдельная…

И вправду, хорошо было!

Так больше уже не будет. Никогда. Потому что самое обидное, самое горькое в моей жизни снова повторяется с жестокой, беспощадной точностью. Мне ли забыть, как с того злосчастного дня, когда ОНИ заявились в мой дом, жизнь моя полетела под откос?!

И вот всё снова повторяется…

А всё эта крашеная!

Чего, спрашивается, притащилась? Вот так и вторгаются в чужую семью… Как змея вползает…

А она, змея эта, спросила, нужны ли они здесь?..

НАТАЛЬЯ:

Фу ты, не верится даже, что всё уже позади!

Ну, теперь-то уж можно дух перевести.

Мальчики, вырвавшись на волю, помчались по лестнице вниз. Топот подняли такой ― ну, чисто, стадо слонят! Я шикнула было на них, чтоб не шумели, да, куда там! Засиделись на одном месте (Бориска уже даже носом клевать начал), разве ж их теперь утихомиришь?

А я, наоборот, ― ну, чисто выжатый лимон.

Вышло, правда, совсем не так, как хотелось. И всё равно я не жалею, что всё это затеяла. Главное, первый шаг сделан. Так-то вот!

Ну, а что до этих людей…

Алевтина Николаевна мне, в общем-то, понравилась. Примерно такой Виталик её и описывал, хотя, сколько там раз он её видел? Не знаю, конечно, насколько она искренна, но приняла нас, вроде бы, нормально. О Витальке всё расспрашивала.

И, главное, мы ж договорились встретиться, когда Владимир Иванович поправится. Правда, будет это уже после Нового Года.

Но, может, оно и к лучшему, что мы сначала с ней познакомились. В таком-то деле от женщины многое, если не всё, зависит. Это уж я точно знаю, по себе знаю. Так-то вот…

Нужно будет накануне Нового Года позвонить, поздравить. Заодно и напомнить о себе.

Ну, хорошо, а если вдруг Владимир Иванович не захочет видеться, снова откажется?

Нет, не надо о таком думать, а то, не дай боже, накличу! Будем надеяться, что всё получится. Должно получиться!

А вот что до Вероники, так для меня эта сестрёнка Виталькина пока что загадка.

Интересно, что она сейчас чувствует, узнав, что у неё есть брат? Ну, а что бы я чувствовала на её месте? Даже не знаю… Ну-у-у, обрадовалась бы, наверное… Только я не удивлюсь, если она не захочет делить отца, ревновать станет ― привыкла же, что всё внимание ей одной.

Что ж, пусть знает, что она у своего отца ― не единственная. И у её брата и наших детей не меньше прав, чем у неё и её сына! Так-то вот!

И всё равно непонятно, как же так вышло, что она только сейчас от меня о Виталике узнала?! Нескладно как-то получилось. Только, разве ж могла я предположить такое?! Я ведь хорошо помню, что Виталик рассказывал, как они общались. Правда, она ещё совсем дитём была. Почему же родители скрыли от неё, что у неё есть брат?

Может, и не нужно было миндальничать, и так вот прямо взять и спросить у Алевтины Николаевны: почему, собственно?! Интересно, как бы она мне в глаза посмотрела, а?

Ей богу, не успокоюсь, пока не докопаюсь до правды! Такие вот дела!

Впрочем, у меня тут сейчас вторая серия предстоит ― нужно ж теперь обо всём Виталику сообщить. Как-то так поаккуратней…

Я взглянула на часы. Божечки! Это сколько ж мы там пробыли? Почти три часа?! Совсем потерялась во времени! Виталька-то мой, небось, давно подъехал. И сейчас точно рвёт и мечет.

Только у меня отмазка железная ― я ж его отговаривала: не надо, мол, за нами приезжать, сами бы прекрасно на автобусе добрались. А он: заберу, да заберу! Так что нечего…

А вон и он ― наш красный «жигулёнок» (Виталька его «лялечкой» зовёт), стоит, как и условились, неподалёку от автобусной остановки.

Заметив машину, дети рванули вперёд. Где уж за ними угнаться по укатанному-то снегу, ещё и на каблуках! Пока добралась до машины, мальчики уже привычно толклись на заднем сиденье.

– Ты зачем, ёлки, это затеяла?

Ох уж, эти деточки, уже успели доложить!

Виталик произнёс это тихо и как-то бесцветно. Ни тебе возмущения по поводу долгого ожидания, ни тебе хоть каких-то эмоций по поводу услышанной новости.

– А ты что хотел? Давно надо было это сделать! ― парировала я. ― Ты сам прекрасно знаешь: я хочу, чтобы у Ромашки и Бориски был дедушка. Мы оба этого хотим. Так-то вот!

Этот свой ответ я отрепетировала заранее. В конце концов, я что, пошла на всё это ради себя? Нет, ради него и наших детей. Потому-то никто не смеет упрекать меня или уверять, что не нужно было этого делать!

– Знаешь, пап, ― неожиданно подоспела поддержка с заднего сиденья, ― мы хотим, чтобы у тебя тоже был свой папа! Правда, Бориска?

Младшенький, хоть и плохо понимал происходящее, с готовностью угукнул.

Виталик откинулся назад на подголовник и закрыл глаза. Так и сидел, молча, не двигаясь.

Дети тоже притихли.

Вот что прикажете делать в такой ситуации?

Так и не дождавшись мужниных расспросов, я принялась делиться своими впечатлениями о людях, которые, так уж вышло, ― его самая что ни на есть кровная родня. Рассказала ему про то, как приняла нас жена Владимира Ивановича. И о том, что отец его в больнице. И о сестре его сводной Веронике…

Наконец я выдохлась.

А Виталик так и не проронил ни слова.

Потом выпрямился, завёл машину и тронулся с места.

Что ж, понимаю: нужно время, чтобы переварить всё услышанное.

Как бы то ни было, дело сделано! И, кто знает, может так статься, что наша с Виталькой жизнь, и впрямь, повернула на новую колею? Такие вот дела!..

ВИТАЛИЙ:

Приехал я за своими чуток раньше, чем договаривались. Ещё не меньше четверти часа ждать!

Та ладно, ёлки, подождём.

Если честно, когда мои ушли, и я остался один, поначалу обрадовался даже. Обычно я только мечтать могу о покое в доме. Пристроишься, бывало, на диване отдохнуть с часик, телек посмотреть, а пацаны тут как тут ― толкутся чуть ли не на голове. А тут вдруг, ёлки, такая возможность ― спокойненько себе, без помех, хоккей посмотреть ― отборочный матч чемпионата СССР. Кайф!

Но потом ловлю себя на мысли, что что-то не то ― как-то не по себе мне в пустой квартире.

Смотрю хоккей, а на душе неспокойно: и куда это их понесло? А тут ещё и матч оказался фуфлыжным ― не игра, ёлки, одно расстройство!

Короче, как только матч кончился, я подорвался из дома.

Дороги почти пустые ― народ к телекам прилип. Еду себе не спеша ― скользковато, ёлки, да и куда спешить, собственно? ― времени навалом. Еду, а сам гадаю: интересно, куда это, всё-таки, Натаха намылилась с детьми на ночь глядя?! И, главное, молчат, как партизаны на допросе. Нужно было таки прижать её, допытаться. Теперь вот ломай голову!

Говорила: к знакомой какой-то. Та ладно, что это за знакомая такая, что мужу сказать нельзя?! Ну, точно хотела перед кем-то детьми похвастать. Они ж, бабы, это любят! То-то нарядила пацанов, как на именины. Ну, так скажи, чего тут секреты разводить?!

Нет, ёлки, что-то тут не сходится!

Если пораскинуть мозгами, может, речь идёт о покупке «с рук» подарков к Новому Году. Задолбал, ёлки, этот дефицит! Чтоб достать что-нибудь стоящее, нужно с высунутым языком хорошенько побегать. Ну, это точно не для меня. А вот для Натахи моей это уже давно стало делом привычным. Нынче развелась тьма-тьмущая фарцовщиков всяких там, спекулянтов! Вот у этих можно купить и шмотки импортные, и разные вкусности.

Что до шмоток ― этим добром мы себя в Германии обеспечили ― шкаф вон, ёлки, трещит, не закрывается, а вот с дефицитными продуктами посложней будет ― ладно там, консервы, а колбасой, мясом наперёд не запасёшься.

Только, опять же, к чему весь этот режим суперсекретности?!

Та ладно, может Наташка просто лично мне какой-то сюрприз на Новый Год затевает? Потому и не сказала. Только зачем, ёлки, пацанов на край света тащить? Оставила бы дома. Что, я бы с ними не посидел?

Да-а-а, выглядит не слишком убедительно! Но ничего более вразумительного в голову почему-то не приходило.

Та, ладно, ёлки, занятие безнадёжное!

Короче, припарковался я на видном месте рядом с остановкой.

Придётся подождать.

Сижу, ёлки, жду…

Пока ждал своё загулявшее семейство, я прошёл все стадии этого не слишком приятного занятия (вот не зря же умные люди говорят: нет ничего хуже, чем ждать и догонять!). Вначале музыку слушал (магнитофон-кассетник был первой «игрушкой», которую я в свою «лялечку» установил). Вроде, даже подремал чуток. Потом стал потихоньку заводиться: и чего это они там валандаются? Чем это, ёлки, можно заниматься, зная, что я их тут жду?!

Раздражение понемногу переросло в беспокойство: может, случилось чего?

Вот тягомотина!!!

Посмотрел на часы ― та ладно, всего-то минут на десять запаздывают. Просто жду я их тут уже почти полчаса, а кажется, ёлки, целую вечность! Так что паниковать ещё рано.

Выйти, что ли, пройтись? Снег, вроде, не идёт.

Прогуливаюсь себе вдоль пятиэтажки, вытянувшейся вдоль дороги, разглядываю горящие окна ― а вдруг увижу их в окне? Вот баран, ёлки! Ну, что мешало узнать адрес?! И с чего это я взял, что они ― именно в этом доме? Рядом, вон, другой, такой же. Одинаковые. Рядочками стоят. Черёмушки, ёлки!

Та, ладно! Ну, узнал бы я этот адрес, и что? Не вламываться же к чужим людям!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее стихи автора.

2

Благородные барышни, учившиеся в дореволюционное время в учебных заведениях, обращались друг к другу по-французски: «cher» (фр. дорогая) и «mon cher» (моя дорогая). Отсюда и пошло выражение «Шерочка с машерочкой».