НЕПРОЩЕНИЕ. Анатомия одной частной семейной драмы

Ну и, естественно, застав нас на пороге, он давай допытываться: куда да зачем? Что делать? Выкручиваюсь на ходу: нужно, мол, к одной давней знакомой по делу. Только это ― пока секрет, потом тебе всё расскажу.

Он в ответ: что за секреты? И одних, мол, вас не отпущу ― на улице холодно и темно (сейчас уже в пять тьма кромешная).

– Раз так, ― говорит, ― сам вас и отвезу. Чёрт с ним, с хоккеем!

Такие вот дела!

Тут до меня, наконец, дошло, с какой это стати он сегодня раньше вернулся ― хоккей! Ну, конечно же! Совсем из головы вылетело! Ну, оно и к лучшему.

– Ты же хотел хоккей посмотреть ― вот и смотри себе на здоровье!

Ну, и для усиления ― аргумент, перед которым ещё ни один мужик не устоял:

– Виталичка, ты ж только с работы ― голодный. Пока разогреешь, то да сё… Тебе ещё помыться надо. А мы сами вполне справимся.

Короче, сторговались на том, что он подъедет за нами, как только хоккей закончится.

Честно говоря, это даже неплохо будет, если он за нами заедет. Я ж не теряла надежды, что, выслушав меня и увидев своих внуков, таких ладненьких, воспитанных, дедушка всё же не устоит и непременно позовёт Виталика в дом. И вот тогда я спущусь вниз и скажу своему мужу, что, мол, отец хочет его видеть. И Виталька мой сначала, естественно, растеряется, а потом обрадуется. И он войдёт в дом своего отца и скажет: «Здравствуй, папа!»

Фу ты! Чуть не расплакалась…

Так вот, быстренько смекнув всё это, достала я из шкафа мужнины брюки и свитер, развесила их на спинке стула, чтоб переоделся, когда за нами ехать будет (надеюсь, муж мой наивный не обратит внимания, что брюки я ему подсунула выходные и совсем почти неодёванный свитер ― тот, что из Германии).

Виталька мой любит красивые вещи. Хотя, кто ж их не любит?! Но у него это всё потому, что в детстве страшно стыдился своего обшарпанного вида. Даже на выпускной школьный не пошёл, потому что в доме, где мать и отчим крепко пили, деньги не задерживались, и ему попросту нечего было надеть. Единственные более-менее приличные брюки он накануне порвал. Ну, не идти же, в самом деле, на выпускной в штопанных штанах! Даже на свадьбу нашу ему костюм моя мать справила ― он тогда только-только с армии вернулся, гол, как сокол. Такие вот дела!

Теперь-то совсем другое дело ― за три года в Германии мы приоделись. А ещё мебели прикупили, хрусталя ― всё, как у людей! Ну, а главное, скопили на «Жигули» первой модели. Так-то вот! Теперь у нас, у единственных во всём дворе, есть машина, ну, кроме соседа-инвалида дяди Миши с его «Запорожцем» с ручным управлением, который он от государства как ветеран войны получил.

Так что Владимир Иванович должен понять, что нам от него ничего, совсем ничего не нужно. Ничегошеньки! Только, чтоб у мужа моего, пусть бы и с запозданием, был отец. Ну, а у детей наших ― дедушка…

Уже в автобусе, пока он тащился на другой конец города, меня начало трясти. Хорошо хоть Бориска отвлекал ― у него всю дорогу рот не закрывался: а это что такое? а там что?..

И вот мы, наконец, возле нужного дома. Подъезд нашли.

Чем ближе момент встречи, тем больше мандраж. Ромашка, будто понимая, что со мной творится, крепко сжимал мою руку. Сыночка мой родной, на каждом повороте лестницы он ободряюще заглядывал мне в глаза. Бориска же пыхтел впереди, цепляясь обеими ручками за стойки перил, самостоятельно взбираясь по ступенькам в своих новеньких ботиночках.

Между вторым и третьим этажами Бориска выдохся. Пришлось уже на буксире тянуть его до четвёртого этажа.

Вот и нужная дверь, оббитая коричневым дерматином.

И тут вдруг на меня такой панический ужас накатил, что впору развернуться и бежать прочь.

Как нас здесь встретят?

И вообще, может, не стоило всё это затевать?

Стою и трясусь вся. Сердце колотится, как бешеное. А сама думаю: ну, хорошо, вот уйдём мы сейчас, а решусь ли я когда-нибудь снова на такое?

– Мам, ты чего? ― это Ромашка.

– Помните, что я вам говорила: рты держать на замке, ничего не трогать, и вообще, чтоб я за вас не краснела!

Я вдохнула поглубже и решительно позвонила…

Дверь открыла Вероника.

Честно говоря, я понятия не имела, как выглядит сводная сестра моего мужа. Знала только, что ей где-то года двадцать два – двадцать три. А тут стоит девчонка лет восемнадцати, не больше. Поначалу даже подумала: может, у неё сестра младшая есть?

Потом всё же спросила:

– Ты Вероника?

Хотя ошибиться тут было невозможно ― ну, просто одно лицо с нашим Ромашкой! Вот, будь она постарше, можно было бы подумать, что это не я, а она ― Ромкина мать.

Даже в домашней одежде ― нейлоновом стёганом голубом халатике (тогда все такие носили, я себе из Германии таких два привезла ― голубой и розовый) и без всякой косметики она выглядела красивой и уверенной в себе. Пожалуй, даже слишком красивой. И чересчур уверенной…

Я ощутила укол ревности. Виталик-то мой ничуточки не хуже, вот только не было у него таких тепличных условий, как у этой холёной девочки, его сестры!

Я поздоровалась, спросила Владимира Ивановича.

И, как назло, оказалось, что его дома нет. Ни его, ни его жены. Такие вот дела!

Мой план продолжал сыпаться!

Ромашка нетерпеливо повёл плечиком. Ох, прости, сыночка, это я слишком сильно сдавила его!

Ну, вот уж нет, я не отступлюсь, доведу таки это дело до конца! Дождусь Алевтину Николаевну. Кто знает, может, оно и к лучшему, ― поговорю сначала с ней, а то, неровен час, встанет между отцом и сыном…

Вероника приглашать нас в дом не спешила. Я её понимаю: я бы тоже не пустила в дом бог знает кого! Но, когда она узнает, кто мы…

Я решительно представила Веронике её племянников.

И тут меня ждал очередной «сюрприз»! Виталикина сестра вела себя так, как будто не понимала, о чём идёт речь. Вернее, о ком. А уж после её заявления о том, что у неё, мол, никакого родного брата нет, пришла моя очередь удивляться:

– Как же нет?! А Виталик?

Боже ж ты мой, я, наверное, не меньше сотни раз прокручивала эту встречу в голове: что скажу, как буду убеждать… Вот только мне и в голову не могло прийти, что Вероника может не знать о том, что у неё есть брат ― Виталька-то мне не раз и не два рассказывал, как он в детстве встречался с ней у бабушки дома!

Ситуация всё меньше походила на мой такой тщательно продуманный план.

Ну, и что ж теперь делать-то?!

Так мы и стояли с сестрой моего мужа, растерянно глядя друг на друга…

ВЕРОНИКА:

Пока невесть откуда взявшаяся родня общалась с мамой, я отправилась огорошивать новостью мужа.

Макс, естественно, обалдел.

Ладно, «обалдел» в отношении Макса ― слишком громко сказано. Для стороннего наблюдателя ― он просто спокойно слушал и многозначительно молчал.

Но я-то ― не сторонний наблюдатель, свою драгоценную половинку знаю!

Дело в том, что в плане выражения эмоций Максим у нас ― не самый большой любитель фонтанировать (его любимый футбол не в счёт). С этой функцией в нашем тандеме успешно справляюсь я. Даже с избытком. Поэтому время от времени приходится Макса активизировать.

– Н-у-у… И что ты по поводу всего этого думаешь?

– Думаю, брат ― это неплохо. Главное, чтоб мужик оказался нормальный. А там… жизнь покажет…

– Максик, ты у меня ― воистину светоч философской мысли! И в самом деле, какой ещё возможен вариант, кроме как «жизнь покажет»?!

Я присела рядышком с мужем на диван, прижалась к нему и уставилась в телевизор. Значит, так и будем сидеть и ждать, что же она (жизнь то есть) нам покажет…

Хоккей уже закончился, по телеку шёл какой-то детектив. Но я и не пыталась уловить сюжет картины ― мысли в голове устроили настоящее столпотворение.

Итак, сбылась розовая мечта моего детства: у меня появился брат!

Правда, мне с ним не нянчиться ― теперь для этой цели у меня завёлся Кирюша. И не пошептаться с ним перед сном ― для этого у меня имеется «подружка» ― Макс. И перед мальчишками не похвастать: мол, придёт брат и покажет всем, как за косичку дёргать! Свою косу я отрезала год назад. Да и смельчаков, рискующих её подёргать, лет эдак с десять не наблюдалось. Мой новоиспечённый брат ― взрослый, женатый и вообще, совершенно чужой для меня дядька.

И всё же, жуть как интересно: какой он?!

Но ещё важней понять, почему от меня скрыли сам факт его существования, тогда как я всю жизнь мечтала иметь брата или сестру (о чём, кстати, с завидной регулярностью, но безуспешно напоминала родителям)?!

Из своей кроватки подал призывный вопль Кирюша, до этой самой минуты увлечённо беседовавший со своим любимым мешочком. В силу каких причин этот висящий в изголовье пёстрый клеёнчатый мешочек с Кирюшиными гигиеническими принадлежностями стал его любимым собеседником, навсегда останется загадкой. Но энтузиазму, с которым наш сын с ним общался, мог бы позавидовать сам Марк Туллий Цицерон.

Кирюше, видимо, надоело развлекать мешочек. Он и так перевыполнил план по послушанию, дав нам время спокойно поговорить.

Карапузик мой дорогой, твоя непутёвая мать совершенно тебя забросила!

Я вытащила Кирюшу из кроватки и вернулась с ним на диван. Блаженствуя на маминых коленях, наш сын радостно пускал пузыри.

– Послушай, Никишка, ― Максим обнял меня за плечи, ― а ты что, и правда, ничего не знала? Совсем-совсем ничего?!

– Со-всем-со-всем. И, честно говоря, меня прям-таки распирает от любопытства!

– Понятное дело…

Мы замолчали ― было о чём подумать…

Тишину не нарушал даже Кирюша, разомлевший под мамиными руками, поглаживавшими тугой животик.

Когда паузе надоело висеть в воздухе, Макс нарушил молчание:

– Я так понимаю, сегодня Кириллу придётся обойтись без купания? А ещё у меня чаёк кончился, ― Максим скорчил виновато-просящую физиономию. ― Сделаешь?

Чай мой муж любит самозабвенно. Кружка с остывшим чаем (продукт, на мой вкус, абсолютно несъедобный), который он будет прихлёбывать на протяжении нескольких часов, всегда должна быть у него под рукой. Он и ко сну не отходит без обязательного полулитрового ведёрка крепкого чая, желательно приготовленного моими руками (причём, чем крепче, тем ему лучше спится, ― проверено ежедневными испытаниями).

Услышав про чай, меня окатило холодной волной: гости почти битый час в доме, а им даже чашку чая не предложили! Это ж надо было так огорошить бедных хозяев, чтобы все правила хорошего тона из организма напрочь вылетели!

Я передала Кирюшу Максу и ринулась на кухню, движимая запоздалым приступом гостеприимства.

Пока закипал чайник, я по-быстрому соорудила на подносе импровизированное угощение: вазочку с печеньем, мандарины, поставила сахарницу, чашки, и поспешила к гостям.

Наталья от чая попробовала было отказаться, вдруг резко засобиравшись домой. Просто она не знала, что от моей мамы уйти ненакормленным ещё никому не удавалось.

Зато детей соблазнить печеньем и мандаринами не составило труда.

Ну, а я вернулась на кухню ― Макс-то от своего вечернего чая ни за что не откажется! По степени привязанности к этому божественному напитку мой муж может соперничать даже с Маруськой ― признанной чаёвницей.

Чёрт, за всеми этими событиями я напрочь забыла не только про сына, но и про бабулю! Как она там?

Я вышла в прихожую, осторожно приоткрыла дверь в её комнату ― посмотреть в полглазика.

Бабушка мерила шагами три с половиной метра свободного пространства самой маленькой в квартире десятиметровой комнатки. Раньше это была детская ― то есть моя комната, но накануне свадьбы бабуля проявила поистине космическую щедрость, уступив нам свою, восемнадцатиметровую, с балконом. А в придачу, украсила её двумя уютными креслами с круглым журнальным столиком ― её нам свадебный подарок, хотя и комнаты было более чем достаточно!

Двигалась она, как часовой на посту: пару шагов туда, разворот, пару шагов обратно…

Да, похоже, я недооценила степень её потрясения!

Заметив мой любопытствующий глаз в щёлочке, Маруська повернулась ко мне спиной и замерла у окна, устремив взгляд в чёрный проём, окаймлённый по углам узорной ледяной рамкой.

– Булечка, я чаёк заварила, ― бодренько начала я, приоткрывая дверь наполовину, наверняка зная, что от чая бабушка ни за что не откажется. ― Хочешь, принесу сюда? ― самое время было подлизаться.

Однако подхалимаж не сработал. Она даже позы не поменяла.

– Булечка, ну, чего ты?

Я подошла к ней, приобняла за плечи.

Я люблю свою бабушку. Очень люблю. Человеку постороннему она может показаться несколько жестковатой, порой даже суровой. Но я-то знаю, что добрей и заботливей моей булечки в природе не существует. Это под её сказки я засыпала; это она часами выписывала со мною палочки и крючочки в тетрадке в косую линейку; это её руки бережно и терпеливо в отличие от нежных, но торопливых маминых рук расчёсывали и заплетали в косы мои волосы, пришивали белые воротнички на школьную форму; это она встречала меня со школы, потом из института вкусным обедом. А её непревзойдённые пельмени ― ничего вкусней в своей жизни я не пробовала и могла слопать их, наверное, сотню или две. Но мне почему-то столько никогда не давали…

Только повзрослев, я начала понимать (да и то, весьма приблизительно!), каково это ― работать на двух работах, тянуть на себе семью и дом. И не так, как сейчас, ― с центральным отоплением, газом, горячей водой в кране, ванной, полуфабрикатами из кулинарии. Печка-груба; неподъёмные вёдра с углём, которые нужно притащить из дворового сарая на третий этаж(!); примус на керосине, неистребимый запах которого намертво въедается в руки; мытьё и стирка в тазике; очередь в общий туалет в коммуналке; городская баня с тазиками-шайками по воскресеньям… А после, как бы ни вымоталась за день, найти в себе силы и терпение, чтобы внучка уснула под убаюкивающие звуки твоего голоса…

– Ну, что ж ты так разволновалась, бабуль? Пустяки ― дело-то житейское! ― я попробовала перевести дело в шутку, пародируя Карлсона из любимого мультика. ― Давай-ка попьём чайку, а потом, когда они уйдут, мама нам всё объяснит.

– Да что тут объяснять? И так всё ясно! ― бабушка нервно повела плечами, высвобождаясь из моих объятий.

Н-да-а, дела наши, похоже, посерьёзней будут, чем показалось поначалу…

Дальше пообщаться не получилось, так как я услышала, что гости уже в прихожей.

– Пойду, попрощаюсь.

Не знаю, почему, но я чувствовала себя перед бабушкой ужасно виноватой.

Проводив гостей и затворив, наконец, за ними дверь, мама повернулась ко мне:

– Теперь, Никуша, я в твоём распоряжении. Мне многое нужно тебе объяснить…

– Знаешь, мамуль, главное, что ты в курсе всего этого. Меня ведь больше всего испугало, что между тобой и папой могут возникнуть проблемы. А раз так… Я, конечно, уже почти что померла от любопытства, но нам пора Кирюшу купать. Так что расскажешь мне всё позже. А вот тебе лучше бы сейчас бабулей заняться. Там у нас, похоже, серьёзные проблемы назревают … ― и уже вслед, ― я люблю тебя, мам!

АЛЕВТИНА НИКОЛАЕВНА:

Стоило дочке упомянуть о бабушке, сердце сжалось в недобром предчувствии. Чего греха таить, я, собственно, именно потому и не стала, в своё время, посвящать мать в историю с Володиным сыном, так как совершенно не была уверена, что она, с присущей ей категоричностью, воспримет всё правильно. Скорее, была уверена, что проблемы будут.

Вот уж, когда уместно вспомнить про «всё тайное, которое всегда становится явным»…

Я постучала.

Мама стояла возле окна. Она слышала, как я вошла, но головы не повернула. Судя по демонстративной позе и не менее демонстративному молчанию, я поняла, что дела совсем плохи, и мне предстоит нелёгкое объяснение!

Плохо, что всё случилось так неожиданно, и у меня не было возможности её подготовить.

– Мама, давай поговорим!

– О чём тут говорить?! И так всё ясно!

– И что же тебе ясно?

– Явились… родственнички? Рада? Целоваться будешь? ― в её голосе сплелись гнев и язвительность.

– Мама, ты о чём?

– О чём?! О том, что твой Володенька… Ловко же столько лет скрывал свои грешки! Он… он… ― такой же, как они все, ― кобель и лгун!!! Только и умеют, что байстрюков плодить! ― она бросала эти ядовитые слова через плечо, не глядя в мою сторону.

– Мама, ― я изо всех сил старалась говорить спокойно, ― ты же разумный человек, как ты можешь такое говорить?! Ты это о ком ― о Володе?! Ты же совершенно ничего не знаешь! Володя…

Договорить мне она не дала:

– Выгораживать пришла?!

– Мне не за что выгораживать Володю, мама! Но, вся эта история… Всё не так просто. Если ты дашь мне возможность объяснить, то поймёшь, что ты сейчас категорически не права. И повернись, пожалуйста, невозможно так разговаривать, Мой муж никогда мне не лгал. И ничего не скрывал. Я с самого начала знала о существовании Виталика.

– Виталика? Виталика! Виталика!!! ― трижды повторённое имя каждый раз звучало по-разному: сначала с недоумением и даже, как будто, с непониманием, потом со злостью и, наконец, с брезгливостью. ― Что, сыночек у вас завёлся? Поздравляю! Ловко же они окрутили тебя!

– Мама, да что с тобой такое? Ты хоть слышишь себя?! Я тебе что ― девочка неразумная? ― я уже едва сдерживалась.

Даже зная, каким порой крутым бывает нрав моей матери, я была ошеломлена столь неприкрытой необъяснимой агрессией ― она буквально клокотала злостью.

– Так, мама, давай-ка поговорим спокойно.

– О чём тут говорить?! Защитница! Отлично же тебя обработали! Ну, так беги к своим родственничкам! Беги!!! ― она снова отвернулась к окну.

– Нет, так разговаривать невозможно.

Какое-то время мы стояли молча, каждая по-своему справляясь со своими эмоциями.

Мне показалось, что плечи мамины вздрагивают. Захотелось подойти, обнять её. Казалось, стоит сделать шаг, и закончится весь этот кошмар. Но в этот момент мама заговорила вновь.

Голос её звучал с какой-то безнадёжной обречённостью:

– Вот увидишь, увидишь, как всё, ВСЁ!!! полетит к чертям! Только, когда спохватишься, поздно будет!.. ― Пауза. ― Все они одинаковые… И этот тоже с червоточиной. С двойным дном… Как все они… ― последние фразы она произнесла тихо, себе под нос, но я услышала.

Сколько себя помню, мама всегда сторонилась мужчин, давно свыкнувшись со своим одиночеством. Беспросветным одиночеством вдовы, не дождавшейся мужа с войны. Но мне ещё не доводилось видеть с её стороны столь неприкрытую злость, если не ненависть.

– Мама, ты же сама знаешь, что по отношению к Володе ты сейчас несправедлива, ― я старалась говорить примирительным тоном. ― Какое двойное дно? Володя никогда от меня ничего не скрывал. Повторяю тебе: я знала о Виталике. Ещё до свадьбы знала. А вот ты, ничего не зная, абсолютно ничего(!), делаешь какие-то совершенно дикие выводы!

– Не знаю?! И знать не хочу! Всё! Хватит! Не желаю больше об этом говорить!

– Мама, тебе всё же придётся выслушать меня!

– Оставьте ме-ня в по-ко-е! ― отчеканила она.

– Мама, да что с тобой такое?! Так же нельзя! Ты категорически не права!

– Я прошу, оставь меня в покое!!!

– Хорошо, мы обсудим всё, когда ты успокоишься…

Понимая, что сейчас убеждать её в чём-либо бесполезно, пришлось отступить.

Выйдя из комнаты, я услышала за спиной звук запираемого замка.

Этого ещё не хватало! Двери комнат в нашем доме никогда не запирались. Замки на дверях достались нам от прежних жильцов, но сами мы ими не пользовались ― не было нужды. А не сняли их, чтобы не уродовать двери. Даже наши дети, поженившись, просто плотно прикрывали дверь своей комнаты, и этого было достаточно. Поэтому демонстративно запираемая на замок дверь была, ох, каким недобрым знаком!

Когда-то, много лет назад, я задавалась вопросом: правильно ли поступаю, скрыв от матери существование Виталика? И вот оно ― подтверждение того, что я была права, когда не спешила посвящать её. Могу представить, что было бы, если б она ещё тогда узнала обо всём!

Как и многие люди её поколения, прошедшего войну, моя мать была порой слишком категоричной и бескомпромиссной в своих оценках и симпатиях. Ей, привыкшей долгие годы обходиться без мужчины, полагаясь во всём только на себя (прям, как в песне: «я и баба, и мужик…»), непросто было принять чужого мужчину в дом. Даже если речь шла о зяте. Но, надо отдать должное Володе, он сумел-таки её завоевать. Со временем мама не просто признала зятя ― она души в нём не чаяла. В чём-то даже идеализировала. Она сумела оценить его хозяйственность, его золотые руки, лёгкий уживчивый характер, заботливое отношение ко мне и нашей дочери, и, что не менее важно к ней ― тёще, к которой относился, как к матери.

Разумеется, мой муж в полной мере заслуживает тёщиного уважения и любви. Только не стоит забывать, что быть идеалом ― занятие обременительное, а порой и довольно рискованное ― слишком многого от тебя ожидают. Не потому ли кумиров рано или поздно низвергают с пьедесталов?

Сейчас же, судя по всему, сбылись мои наихудшие опасения. Мамина реакция не предвещала ничего хорошего.

Переодевшись, наконец, в домашнюю одежду, я снова направилась к маминой комнате ― я никак не могла допустить, чтобы всё так безобразно завершилось.

Решительно постучала в запертую дверь:

– Мама, открой, пожалуйста!

МАРИЯ СЕРГЕЕВНА:

Не держат ноги, совсем не держат! Дрожат ― шагу не ступить…

Так и осталась стоять, прислонившись лбом к запертой двери.

Они снова здесь!

Почему, зачем они явились?!

Знаю: они пришли, чтобы забрать его. Так уже было однажды: тогда, стоило им явиться, и вскоре он ушёл. Ушёл и больше не вернулся. Не вернулся…

Но нет, он же, вроде бы, здесь? Ну, конечно, здесь! Иначе, зачем бы они снова явились за НИМ?..

Господи, путается всё…

А ЭТА… ОНА изменилась ― тогда ОНА была старая. А теперь молодая… И мальчонка тогда был один, а теперь уже двое… Всё путается…

Голова раскалывается.

Главное, не открывать дверь, не впускать ИХ в дом! Господи, зачем, зачем ИХ впустили?!

Нет, что это на меня нашло? Это ― НЕ ОНИ. ЭТИ ― другие. И пришли, вроде, не за НИМ.

В голове стало проясняться.

Говорили же про Володю, зятя. Выходит, эти двое ― Володины дети? Так я и знала! Знала ― никому из них веры нет! А Алевтина, дурёха, ему верила… Они всё время твердили про какого-то Виталика. Виталик… Кто такой Виталик? Вроде бы, Володин сын… А эти тогда кто? С ума можно сойти!..

Боже мой! Нужно остановиться и всё обдумать.

Хотя… О чём тут думать? Снова, снова всё то же самое: ложь, годы-годы лжи, и вдруг, как… как обухом по голове… когда не ждёшь, ― нате вам, получите!..

Чёрт бы побрал всё их кобелиное племя! Годами живёшь вот с таким, печёшься о нём, срастаешься с ним всеми клеточками, доверяешь, а потом в один «прекрасный» день приходят ОНИ… И выясняется, что всё, что у вас было, что есть, ― сплошная ложь: у него давным-давно вторая, параллельная жизнь ― полюбовница имеется или другая семья, ребёнок на стороне…

Вот и зять мой, как выясняется, ничем не лучше! А я-то, дурища, убедила себя: мол, Алькин Володя точно не такой, он ― исключение. Думала, раз уж меня обошло стороной бабье счастье, так хоть дочери в жизни повезло. И что же, что? Как выясняется, все эти годы и этот жил двойной жизнью! И детей наплодил… Все они, мужики, одним миро мазаны ― подлые, лживые кобелины!

Это мы, бабы, годами готовы ждать суженого своего, беречь себя для одного-единственного, всю жизнь хранить ему верность, даже когда он за тридевять земель, и… когда уже в мире ином! А они…

Ну, почему так?! За что?!

Дуры мы, дуры! Всё всегда им прощаем! Шляются до свадьбы без удержу ― прощаем; женятся и продолжают по бабам бегать ― прощаем; живут на два дома, плодят безотцовщину ― прощаем, прощаем, прощаем!!! Бросают нас ради той, что помоложе, посвежее, а мы ждём… Ждём и надеемся… И снова готовы прощать…

А они… они этим пользуются…

Но Володя, Володя-то как мог?! А ведь всех нас, даже меня, сумел охмурить. Я же к нему лучше, чем к сыну родному, относилась! Поначалу ещё присматривалась. Потом прикипела, всей душой прикипела, думала: уж он-то ― не чета остальным. На божничку его вознесла… Вот не зря ж я им не верю, ни од-но-му не ве-рю!!! А ему поверила! Поверила, что любит он Алевтину, что нет для него ничего важней семьи. С Вероничкой носился: «Мизинчик мой, моя радость, моя гордость»… Шутил всегда: «мои дорогие бабоньки…», «тёщенька ― лучший друг человека».

И вот вам подарочек! И у этого байстрюки на стороне! А сколько лет скрывал! Таился, лгал все эти годы, глядя в глаза, сам же, наверняка, к байстрюку своему и к матери его втихаря бегал…

А Алевтина его выгораживает… Знала она, как же! Вот дурёха! Дурёха и есть, как все мы, бабы! Вцепится в мужика ― потерять боится, потому и терпит. И покрывает, естественно…

Стук в дверь ― как будто бы прямо в голове. Я отшатнулась от двери, к которой прижималась лбом.