Нас учили молчать

– Да, жаль. Давайте паспорт, оформлю карточку.

Протягиваю документы, и она неспешно записывает мои данные в толстый журнал. Хотя он выглядит потрепанным, заполнены всего несколько страниц – неудивительно, библиотеки сейчас не пользуются популярностью, интернет почти полностью вытеснил их.

После прохождения бюрократических процедур она выносит мне две подшивки газеты, отходит к стойке и оттуда продолжает следить за мной своими крошечными птичьими глазками.

Нужный номер находится не сразу. От следователя я узнала, что Аня Новикова пропала в 2004 году, 14 сентября. После того, как я пролистала ворох новостей об окончании учебного года в школе искусств, обновлении парка и объявлений в стиле «меняю корову на солярку», наконец, нужный разворот открывается передо мной.

Фото улыбчивой девочки, или скорее, уже девушки, со светлыми волосами, ровными зубами и чистой кожей. Рядом с фото текст:

«ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК! 14 сентября ушла из дома и не вернулась Аня Новикова, 17 лет.

Ученица второго курса агрономического техникума пропала в районе 7-9 часов, вышла от подруги из дома на улице Нарского и предположительно направилась домой, но дома не появилась. На помощь пропавшей поднялся весь город – жители обследуют территорию, расклеивают ориентировки и прочесывают лесополосу и поля.

Знакомые характеризуют Аню как положительную девушку и уверяют, что она не могла «загулять» и не предупредить родителей о своих планах. Мама Ани работает продавцом в продуктовом магазине «Белый медведь», а папа трудится на мебельной фабрике. Телефона у Ани не было.

В поисках задействованы милиция, кинологи и добровольцы из числа местных жителей.

Приметы пропавшей: рост 168 см, телосложение худощавое, волосы русые, глаза голубые. В день исчезновения была одета в красную футболку с принтом из страз, голубые джинсы и белые кроссовки. При себе имела женский рюкзак, белый с золотистой фурнитурой.

Всех, кто обладает какой-либо информацией о местонахождении Ани, просят обратиться в районный отдел милиции по адресу: ул. Ленина, 54.»

Текст не дал мне ровным счетом никаких зацепок, обычная заметка о пропаже человека. Но фото… На нем я вижу девушку, удивительно похожую на мою сестру. Те же приятные в меру крупные черты лица, типаж девчонки из соседнего двора, который так любят американские режиссеры. Делаю фото заметки на всякий случай.

Покидая библиотеку, набираю сообщение Степану:

«Как ты?»

«Нормально»

«Без настроения сегодня?»

«Жена снова скандалит и обещает забрать ребенка»

«А теперь ей что не так?»

«Считает, я мало времени провожу с ним, по ее мнению, я просто худший отец в мире. Мой отец вообще бросил нас с матерью, а я горбачусь на работе каждый гребаный день, чтобы у моего сына было все!»

«Ты же знаешь, я на твоей стороне. Все будет хорошо. Ты прекрасный отец!»

«Это то, что мне нужно было услышать. Ты понимаешь меня лучше всех»

Я и правда всегда угадываю, что он хочет от меня услышать.

Как-то в воскресенье, когда я делала покупки в гипермаркете, стоя у стеллажа с пастой, я увидела через два ряда от себя Степана с женой и сыном. Он катил вперед тележку, а жена складывала в нее продукты с полок. Сын бродил кругами вокруг родителей и болтал без умолку.

Сердце мое забилось чаще, и я бросилась за стеллаж. Что такого в том, чтобы подойти поздороваться? Коллеги так поступают, а иногда даже мило болтают при встрече. Возможно, он бы представил мне свою жену: «Это Полина, моя супруга, а это Ева, мы работаем на одном этаже», «Приятно познакомиться».

Но я не подошла поздороваться. Я бросила свою корзину для покупок там, у стеллажа с пастой, и поспешила на выход. В этот день я собиралась приготовить лингвини с креветками и съесть ее под новый сезон Сестер Гарви, но вместо этого заварила лапшу и весь вечер листала короткие видео в телефоне.

Глава 7

Найти дом Новиковых было несложно. Я знала маму пропавшей девочки, магазин «Белый медведь» – один из немногих продуктовых, которые открылись в нулевых в нашем районе. Я много раз видела эту уставшую и вечно грустную женщину, и даже слышала о том, что ее дочь пропала, но в основном это говорилось с оговоркой, что девочка наверняка сбежала, а не была похищена, поэтому мне никогда не приходило в голову связать исчезновение Ани с историей своей сестры.

Одноэтажное здание из серого кирпича с двускатной шиферной крышей и грязными маленькими окошками, за которыми чахнут пыльные горшки с геранью – я видела этот дом много раз по пути в школу, но никогда не обращала на него внимания, он выделялся разве что виноградными лозами, свисающими с ограды. Этот виноград мы обрывали осенью, когда возвращались с уроков, голодные после долгого дня учебы.

Справа от калитки кнопка звонка, но я решаю сначала постучать. Напряженно прислушиваюсь, но до меня доносятся только обычные в это время звуки улицы – за спиной шурша шинами проносятся несколько машин, сверчки стрекочут в кустах. Наконец нажимаю на кнопку звонка и долго жду ответа.

Что я тут делаю? Какое-то безумие. Бегаю по городу в бесплодных попытках найти разгадку исчезновения моей сестры. На что я надеюсь? Прошло столько времени, и полиция оказалась бессильна.

Наконец слышу шаркающие шаги и скрип металлической двери – этот звук возвращает меня к реальности. Мне открывает женщина, которую я помню по магазину, но сильно состарившаяся. На ней рваный в нескольких местах халат на молнии и домашние тапочки, волосы седые и наспех собранные невидимками в пучок.

– Здравствуйте, я Ева, моя сестра… – я не успеваю договорить.

– Я помню тебя и твою сестру, проходи. – перебивает она.

За воротами небольшой сад, точнее, то, что было когда-то садом. Заросли кустов крыжовника и смородины по краям, несколько плодовых деревьев и покосившаяся беседка, увитая плющом, в глубине участка. Она знаком приглашает меня в дом:

– Я заварю нам чай.

В доме довольно неопрятно, и обстановка выглядит заброшенной. Ручка двери покрыта слоем старой грязи, на полу по углам комки пыли и волос, крошки и бумажки. Светло-коричневый линолеум с узорами и рисунком под паркет постелен криво и местами отходит от стен. Кухонный стол наполовину заставлен грязными кружками с высохшим содержимым.

Пока я жду, черепахового окраса кошка трется о мои ноги, я глажу ее и вспоминаю нашу с сестрой кошку Мурку. Мы умоляли маму взять ее, и это одно из немногих приятных семейных воспоминаний из детства для меня.

Она возвращается с двумя кружками чая, моя – в красный горошек на блюдечке с золотой каймой, ее – белая в розовых сердечках с размашистой надписью «Любимой мамочке».

– Как ты? Как папа? Я помню, что твоя сестра ему не родная, но он относился к ней лучше, чем мой муж к родной дочери.

– Спасибо, держимся. Но я здесь как раз затем, чтобы поговорить об Ане.

– Я знала, что ты придешь, и уверена, что это сделал один и тот же человек.

– Мне сказали, что полиция придерживается версии, что Аня сбежала из дома из-за своего отца, – я пытаюсь скрыть волнение и оставаться в ясном уме, но услышав о ее подозрениях, уже не могу успокоиться.

– Она бы никогда не сбежала, это я тебе точно скажу, и вот почему. Я собиралась бросить ее отца, и мы вместе с дочерью должны были уехать из этого города навсегда. Сумки были собраны. Она бы никогда не оставила меня, дочь долго уговаривала меня решиться и уйти от него, он бил нас обеих. С ним наша жизнь была кошмаром. Она и учиться-то не поехала, чтобы меня одну с ним не оставить, хотя могла поступить на бюджет. Осталась здесь и поступила в техникум, как я ни умоляла ее подумать о будущем.

– Вы обращались в полицию?

– Тогда еще милицию, – поправляет она, – конечно, обращались. Да только что они сделали? Пришли, поговорили, забрали посидеть трое суток. Так он вернулся и избил меня еще сильнее. Думала не выживу. Тогда дочь сказала – мама, надо бежать. По доброй воле он бы никогда нас не отпустил, скорее, убил бы обеих и прямо тут в саду закопал. Мы стали готовиться. Отложили денег. Дочь тайно устроилась на мебельную фабрику уборщицей и помогала мне копить. Когда она пропала, все деньги остались на месте. Они и сейчас там, я не смогла их потратить, даже когда муж умер, спился наконец, надеюсь, его там в аду хорошо поджаривают.

Она достает с полки над столешницей жестяную баночку от кофе, открывает ее и показывает мне – внутри свернутая пачка купюр.

Когда я отъезжаю от дома Новиковых, буквально через полкилометра на пути к моему дому машина глохнет и перестает заводиться. И надо же было такому случиться, чтобы моя машина заглохла прямо на дороге!

Я нахожу номер эвакуатора и вызываю его. Через долгих сорок минут, в течение которых я нервно барабанила по рулю и крутила в голове всевозможные варианты развития событий, эвакуатор наконец приезжает. Долговязый водитель лет сорока с недельной щетиной прикрепляет трос и подтягивает мою машину на платформу.

В сервисе две смотровых ямы, на одну из которых загоняют моего несчастного видавшего виды Жука. Я понимаю, это глупость, и, конечно, дело в немалом пробеге моего авто, но мне приходит в голову, что даже машина неспособна выдерживать гнетущую атмосферу этого города, не выйдя из строя.

Спустя две минуты после того, как я передала ключи мастеру-приемщику, я сижу со стаканчиком кислого на вкус кофе из автомата перед телевизором на потрепанном диване и листаю журнал «За рулем», который нашла на столике, в надежде успокоить разыгравшиеся нервы. Журнал не успокаивает, а ментальное состояние требует переключения, поэтому я иду к вендинговому автомату и, опустив в него купюру, взамен получаю шоколадку Марс и пару монет сдачи. Монеты оставлю, вдруг пригодятся кому-то более голодному.

Когда я возвращаюсь в комнату ожидания, на диване уже сидит мужчина, а по телевизору транслируют очередное шоу с поиском пропавших с помощью экстрасенсов.

«Благодаря им возобновляются уголовные дела, а к людям возвращается надежда! Прямо сейчас вы увидите, как работают сильнейшие ясновидящие страны! Весь Нижний Новгород охвачен паникой – в городе бесследно пропадают девушки. На место преступления выезжает Гурам Асанов – на его шестое чувство рассчитывает полиция.»

Я, погруженная в свои мысли, сажусь на свободное место рядом со вторым посетителем в надежде, что он тоже не горит желанием разговаривать. Но, конечно же, день, который начался с поломки машины, и дальше не будет удачным.

– Это как же мы должны любить обманываться, чтобы поколение, выросшее на сеансах Кашпировского, вырастило поколение, которое верит в экстрасенсов!

Я поднимаю на него глаза, и вижу мужчину среднего возраста, тем не менее одетого как старик – в брюки со стрелками, выглаженную рубашку неопределенного цвета и коричневую вязаную жилетку на пуговицах. Очки с толстыми стеклами делают его похожим на рыбу. Его вид кажется мне знакомым, и раздумывая, нужно ли отвечать на его реплику, я также пытаюсь вспомнить, где видела его раньше.

– Да, я тот самый учитель. Вы тогда были маленькая и не помните эту историю, но я вам скажу так – ее раздули до огромного скандала, хотя причин для этого было не то чтобы мало, а почти и совсем не было.

Я чувствую, что совсем не хочу продолжать этот разговор, но почему-то не могу встать и молча выйти, а вежливо прощаться с совратителем малолетних мне как-то неловко. Надо же было оказаться в одной комнате с Головановым! Мне сегодня везет. Надеюсь, он не решит исповедоваться мне прямо в комнате ожидания автосервиса.

– Если вы хотите, чтобы я вышел – подожду снаружи, – как будто читая мои мысли, говорит он.

– Нет, конечно, вы мне не мешаете, – проклятая вежливость отвечает за меня.

– Я приехал, чтобы перевезти больную мать к себе, но она в таком состоянии, что мне пришлось остаться и ухаживать за ней.

– Что у нее? – спрашиваю я.

– Рак поджелудочной и еще куча сопутствующих заболеваний – диабет, проблемы с сердцем.

– Проходит химиотерапию?

– Нет, в ее состоянии химия – это смертный приговор, поэтому лечение чисто паллиативное.

– Как вы справляетесь?

– Уход за больным человеком – это непросто, а если при этом весь город тебя ненавидит, то переносить всю ситуацию еще сложнее.

– Вам не кажется, что отношение справедливо? – после некоторой внутренней борьбы я решаюсь задать первый откровенный вопрос в нашей светской беседе.

– Вы мне, наверно, не поверите, как никто здесь не поверил, но не было ничего противозаконного.

– Хотите сказать, вы не заводили отношений с школьницей, будучи учителем?

– Все было не так, – вздыхает он.

– А как было? – спрашиваю я, забывая, что пару минут назад опасалась той самой исповеди, и уже ожидая, как он будет выворачивать правду, чтобы скрыть неприглядное.

– Я был одинок, жил с матерью, всю жизнь был невидимкой для женщин. Вот знаете, смотрит она на тебя, не важно кто, коллега в учительской, продавщица в магазине, врач на профосмотре в поликлинике – и не видит, как будто сквозь тебя смотрит. А она увидела. Увидела меня лично, такого, какой я есть, только с лучшей стороны. Мы не делали ничего такого, я готов был ждать до ее совершеннолетия. Я готов был жениться на ней.

Слушая эту псевдооправдательную речь, разглядываю его – замечаю редкие волосы, зализанные на макушку вбок, чтобы скрыть лысину, очки в роговой оправе – сейчас такие не носит никто, кроме глубоких стариков и хипстеров, к коим, конечно, этот средних лет мужчина не относится. Жилетка, судя по неровным петлям, скорее всего, связана вручную его матерью.

– Это не делает вас правым, – говорю я, продолжая разглядывать его одежду. – Даже если ничего не было, увлечь школьницу не предметом изучения, а собой – для учителя уже более чем достойно осуждения.

– Да-да, дисбаланс власти и все такое, с чем сейчас носятся психологи. Но я ведь любил ее, разве это не оправдывает меня хоть немного? Во все времена были пары, где мужчина намного старше, такой отец-муж, он направляет девочку, дает ей развиться в правильном направлении.

Я ощущаю, как внутри закипает возмущение, но осознаю, что ничего не докажу этому человеку с его извращенной логикой и понятиями, место которым в лучшем случае в девятнадцатом веке, поэтому меняю тему: