Нас учили молчать

Для Игоря это второй брак, от первого брака у него есть сын, Костя, которому сейчас уже должно быть около тридцати. Моя сестра встречалась с ним в школе.

Не могу не отметить для себя, как они постарели с последней нашей встречи. Кристина выбегает из-за их спин и бросается мне на шею. В моей голове она все еще ребенок, но на вид уже почти девушка. Как будто здесь без меня как-то особенно быстро летит время.

Хоть Кристина и не родная для Нади и Игоря, они взяли ее из дома малютки в возрасте, когда ей не было еще и года, и любят ее так, как не каждую родную по крови. Кристина долгожданный ребенок, Надя, как выяснилось после свадьбы, не может иметь своих детей, поэтому, когда на пороге дома малютки, расположенного прямо в центре города напротив краеведческого музея, неожиданно обнаружился подкидыш, мои тетя и дядя поняли, что это их шанс стать родителями, и приложили все усилия, чтобы малышку отдали им на удочерение. Проблем с оформлением документов не возникло, и скоро девочку стали растить и баловать как родную.

– Ева, проходи, не стой на пороге! Кристина по тебе так скучала, уже с утра высматривает машину в окно. Мы испекли пирог к твоему приезду, – говорит тетя и пропускает меня в дверь.

– Ну вот и наша блудная племянница, совсем забыла нас! – дядя раскрывает передо мной руки для объятий.

– Простите, что не приезжала, много работы, сложно со временем, – отвечаю я, не желая признаваться даже самой себе, что избегала N из-за тяжелых воспоминаний, связанных с детством и исчезновением сестры. В этом городе я словно откатываюсь до подростковой версии себя и чувствую все те же страхи, тревоги и переживания, какие испытывала, живя здесь пятнадцать лет назад.

Но в этом теплом и хорошо знакомом мне доме мои сложные эмоции отступают. Здесь безусловно уютнее, чем в холостяцкой квартире моего отца. У каждой мелочи свое место, на стеллаже все те же старинные безделушки, которые перешли к Наде от ее матери, моей бабушки – фарфоровая кукла в пышной шуршащей юбке, игрушка-диаскоп в виде шара с маленькой фотографией внутри – смотришь в крошечное стеклянное окошко одним глазом и видишь Надю и Нину, мою мать, маленьких, Надя на руках у отца, у Нины смешные короткие косички с красными бантиками, и обе в платьях в красно-зеленую клетку. В диаскопе в виде ракеты фото Игоря и Нади, смеющихся, счастливых, на фоне первой машины Игоря – большое событие, покупка целого автомобиля! Рядами стоят тома классиков – собрания сочинений Горького, Толстого, мои любимые «Вечера на хуторе близ Диканьки», Беляев и, конечно, рассказы Чехова, читанные и перечитанные мной в долгие зимние вечера в гостях у тети. Я часто оставалась в этом доме, когда была ребенком.

– Вы сделали перепланировку? – я замечаю, что кухня теперь объединена с прилегающей комнатой, в итоге получилась большая кухня-столовая с овальным столом, накрытым клетчатой скатертью, и небольшой барной стойкой, как бы продолжающей кухонный гарнитур.

– Да, решили сделать небольшой ремонт. Игорь возился с ним чуть ли не полгода, но сделал все кроме мебели своими руками, – Надя явно гордится умениями мужа, который отвечает идеальному образу мужчины, заложенному в нас патриархальным обществом – глава семьи, способен обеспечить жену и детей, «рукастый», как сказали бы женщины ее поколения, мягкий и добрый в семье, при этом боец и защитник за пределами дома.

Надя никогда полноценно не работала, если не считать небольшой подработки в ларьке с мороженым в ранней молодости, и не жила одна, вышла замуж прямо из родительского дома, и она за мужем, как за каменной стеной. Мне не понять этого ощущения, я в свои двадцать семь все еще одна, работаю, чтобы обеспечить себя, а несколько непродолжительных романов не закончились даже совместным проживанием. Многие говорят, что я неплохо выгляжу, но годы убеждения матерью не прошли даром и глубоко в душе я стесняюсь себя, своей внешности и считаю себя недостойной сделать счастливым мужчину, как будто меня ему будет недостаточно, я не тот материал, из которого получается жена, даже слово «жена» мне кажется каким-то сакральным, настолько недосягаемым, что доступно только особенным женщинам, каковой мне не стать. Папа будет разочарован отсутствием внуков, хотя и ни разу не осудил и не дал понять, что пора торопиться с поиском спутника жизни.

Мы усаживаемся за круглый стол, на котором как по волшебству появляется мой любимый пирог с абрикосовым джемом, из тех самых абрикосов из плодового сада на участке, большой заварочный чайник в розовых крупных цветах, нарезки колбасы и сыра, тосты, домашнее имбирное печенье и еще много разнообразных закусок на любой вкус, простых, но тщательно продуманных и разложенных для долгожданного гостя с любовью.

Я рассказываю тете про свою жизнь в городе, успехи в работе, внутри себя благодарная, что она тактично не спрашивает про личное. Кристина вьется вокруг и ждет, когда мы перекусим, и можно будет позвать меня в свою комнату, чтобы показать всевозможные грамоты и дипломы, рисунки и поделки, которыми девочка гордится больше всего. Говорим и о предстоящих выборах в США и о том, как они повлияют на нашу страну, введут ли новые санкции и работает ли импортозамещение.

– Я вообще за Трампа. Ты видела, что творят эти демократы? Детям меняют пол! Детям! Разрешено все, и нам хотят то же самое устроить, – горячится Игорь.

– Не думаю, что это достоверные факты, – робко вставляю я.

– А эта история с домогательствами, вот что конкретно можно назвать домогательством? Что угодно. Так же как насилие это и реальные побои, и вот, например, ты проходил и толкнул человека, или, скажем, слишком сильно схватил, когда хотел обратить на себя его внимание. Это вопрос контекста и формулировок.

Я хочу ответить, что это подмена понятий, но потом думаю, что все равно ничего не докажу, и продолжаю катать по скатерти крошки печенья указательным пальцем.

Ни один мой разговор с родными не обходится без политических или социальных дебатов, но в этот раз тетя прерывает нас:

– За столом не место для таких разговоров. Кристина выступает в школьном спектакле через неделю. Ты, надеюсь, задержишься у нас и придешь поддержать ее? – спрашивает она.

– Ева, ну пожалуйста, я буду тебя очень ждать! Я так хочу, чтобы ты пришла и посмотрела, как я выступаю. У меня главная роль! – просит Кристина, в нетерпении одергивая на себе голубое домашнее платьице.

– Ради такого стоит остаться еще ненадолго! Конечно, я буду там, – отвечаю я.

На самом деле у меня есть более веские причины остаться. Тот факт, что сестре было за двадцать, когда она умерла, настолько поразил меня, что я решила пока не делиться этим ни с кем. Я чувствую, что я должна в память о сестре остаться и хотя бы сделать попытку разобраться, что произошло с ней. Где она была почти десять лет? Сбежала ли она тогда из дома? Почему вернулась? Как умерла? Я не хочу об этом думать, мысли тяжелые и придавливают меня как бетонная плита на груди, но забыть это и просто жить дальше я не могу. Мы с Олей не были подругами из-за разницы в возрасте, но я любила ее и, конечно, как робкий и стеснительный ребенок, восхищалась своей красивой и популярной сестрой, которую обожали все, начиная от одноклассников и заканчивая соседями и друзьями родителей. Мать, безусловно, выбрала ее любимчиком, но у меня не было ревности, и я не задавалась вопросом, почему она лучшая дочь, а не я. Это же очевидно, кто будет обращать внимание на маленькую забитую девочку, когда есть идеальный ребенок. Кроме того, у меня был отец, и его любви мне хватало за двоих.

Проводить меня выходит все семейство. Тетя завернула мне с собой мой любимый пирог, а Кристина нарвала цветов из сада.

Уезжаю от них с чувством внутренней теплоты, и немного более умиротворенная, чем была утром. Может быть, сегодня я наконец смогу проспать всю ночь, не вскакивая от кошмаров.

Из дневника Оли Звягинцевой, 15 сентября 2008 года

Сегодня в школе была дискотека, или как ее вычурно называют родители и учителя, «осенний бал». Если это бал, почему все пришли в джинсах? Я стащила у матери кофточку с леопардовым принтом и переоделась в подъезде. Рита в легинсах, обтягивающем кардигане, с завитыми и обильно политыми блестящим лаком волосами ждала меня на нашем месте.

Когда мы вошли в актовый зал, основной свет уже выключили, и диско-шар осветил набитое двигающимися в танце школьниками помещение сотнями разноцветных огней.

Дежурные учителя заняли свои посты по углам и следили, чтобы особо разгорячившиеся парочки соблюдали приличия. И только Голованов, наш классный руководитель, очевидно, пришел не препятствовать разврату, а насладиться видом старших школьниц, сменивших форму на более непринужденные наряды.

Костя встретил меня у сцены.

– Опаздываешь? Пойдем после дискотеки выпьем? Заедем в «Маячок», возьму твое любимое, грейпфрутовое.

Все школьники знают, что несовершеннолетним можно купить любой алкоголь в одном магазине с детским названием – продавщица там никогда не спросит, сколько вам лет. Я узнала о нем еще в тринадцать, и с тех пор мы закупаемся там после каждой дискотеки.

Когда заиграла «Между мной и тобой», мои одноклассники разбились на пары, и Костя увлек меня в толпу. Обняв меня за талию, он сказал:

– Слышал, завтра твои уезжают на свадьбу в город, может, пригласишь меня вечером? Возьму то, что тебе точно понравится. Такое ты еще не пробовала.

Глава 3

Для отпевания тетя хотела выбрать самый большой храм города, относительно новый, построенный на деньги местного мецената, или проще сказать бывшего криминального авторитета, при содействии главы администрации города, Кузнецова. Это нелепое произведение современного зодчества возвышается над кладбищем неуместной громадой, отбрасывая тень на добрую половину надгробий, а их накопилось за пару веков немало. Я настаиваю на проведении церемонии в той самой маленькой церквушке, где крестили меня, мою сестру, отца, бабушку и еще несколько поколений нашей семьи. Церковь окружена металлической кованой оградой, за которой ухоженный газон чередуется с аккуратными клумбами. Бутоны кустовых роз ярко выделяются на фоне окружающей их зелени. От калитки дорожка ведет к каменному крыльцу и гигантским, наверное, метра три в высоту, дубовым дверям. Когда мы проходим через гостеприимно распахнутые створки дверей, я испытываю давно забытое ощущение диссонанса – снаружи церковь кажется маленькой, а когда попадаешь внутрь, оказывается неожиданно просторной. Нас окутывает мягкий свет восковых свечей, а под потолком лучи солнца пробиваются из витражных окон, исчерчивая косыми полосами пыльный воздух. Потолок расписан сценами из Священного Писания, на стенах тоже миниатюры, изображающие различные эпизоды из Евангелия, и старинные иконы в массивных деревянных окладах. Вижу любимую сцену моей бабушки – Иисус с горы вещает для своей паствы. У него вдохновенное чистое лицо и открытый взгляд. Но мне всегда нравилась роспись в уголке – по притче о десяти девах. Пахнет ладаном и чадящими фитилями свечей, запах давно забытый, но знакомый и родной с детства, когда бабушка водила меня на воскресную службу и ночные бдения по большим праздникам. Крестный ход вокруг церкви и последующая служба в полночь тогда казалась мне, маленькой девочке, магическим действием, скорее сценой из Гоголя, чем из реальной жизни, и каждый раз при первом восклицании батюшки «Христос Воскресе»! я плакала от счастья и ощущения, что теперь все будет иначе, в этом году все вдруг станет хорошо, по-другому, не так, как раньше.

Я выбрала неброский гроб с обивкой темно-вишневого цвета, выбор похоронного декора здесь небогатый. Он, конечно закрытый, от тела сестры остались только кости, никто из гостей не захочет видеть открытый гроб, не считая, наверно, некоторых подростков, любителей острых ощущений.

В десять утра мы с отцом и тетей в церкви, Игорь и Кристина остались дома – он считает, что дочери еще рано участвовать в таких мероприятиях. Я могу только рассуждать про себя, правильно ли они поступают, оберегая Кристину от правды жизни, но не имею права голоса, ведь своих детей у меня нет. Конечно, я считаю, ребенок должен знать, что такое смерть, иначе в будущем, когда его родные начнут уходить, он воспримет это как невероятный шок. Но если уж родители Кристины так решили, я не спорю.

Я не ожидала, что будет так много людей. Местный телеграм-канал опубликовал новость о планируемых похоронах, и проводить мою сестру пришла целая толпа. В ней я вижу родителей Игоря – тихий, спокойный отец и властная, холодная мать, в каком-то смысле напоминающая мне мою. Семья Игоря – одни из старожил в N, как и моя, их предки обосновались здесь еще в восемнадцатом веке, всего через два столетия после основания городка. Удивительно, что N так и не вырос до сколько-нибудь приличного размера, ведь во времена Петра I здесь было развернуто масштабное строительство кораблей, а речушка, вдоль которой теперь ходят разве что рыбацкие лодки, тогда была судоходной. Те самые сосны, из которых царь построил свой флот по примеру голландского, до сих пор окружают N со всех сторон, и стоит лишь отъехать от города, по обеим сторонам дороги начинается настоящая хвойная чаща. Есть городская легенда, которая гласит, что по N как-то проезжал известный колдун, и ему настолько не понравились жители, принявшие его, под видом нищего, жестоко и зло, что он проклял город и обещал, что N не быть процветающим, а ждет его лишь упадок. Не знаю, стоит ли верить старым преданиям, или дело тут в повальной урбанизации, захватившей страну, но мой родной город и правда выглядит умирающим – ни крупных работающих предприятий, ни культурных центров, ни инфраструктуры. Развлекаться и делать покупки немногочисленные молодые жители N ездят в ближайший миллионник, тот самый, где живу я. Основную же массу населения составляют пенсионеры. Насколько мало здесь рожают детей, можно судить по тому, что из пяти школ, работавших в нашем с сестрой детстве, осталось всего две.

Пришли подруга моей сестры и ее бывший парень, Костя – сын Игоря, все такой же высокий и невероятно худой, он возвышается над толпой соболезнующих. Вид у него очень потрепанный, как будто он уже несколько дней не спал. Я не ожидала этого увидеть, думала, он уже давно перевернул страницу и живет дальше, не вспоминая о моей сестре.

Рита, подруга моей сестры, считается местной знаменитостью, и не по приятному поводу. Когда обе они учились в десятом классе, директору поступила жалоба о связи Риты с учителем истории, Головановым. Жалоба была от матери девочки – она нашла целую пачку писем, которые учитель и классный руководитель написал своей ученице. И Рита, и Голованов, естественно, все отрицали, но вся школа знала – между этими двумя что-то есть. Факт насилия так и не был доказан, ведь в письмах ничего на это не указывало прямо, но учитель больше не мог работать в школе, а также жить в N. Жители боялись за своих детей и не скрывали агрессии, редко кто решался высказаться в защиту Голованова. Он спешно уехал из города, и я уже много лет ничего не слышала о нем.

Замечаю, что прямо посреди церемонии к гробу пробирается глава администрации нашего города. Я узнала его по фото из газеты, которую папа забыл сегодня на столе после своего раннего завтрака. С ним пара сопровождающих. Сомневаюсь, что это охрана, в таком городке, как наш, даже для главного чиновника охрана – непозволительная роскошь. Возможно, это тоже сотрудники администрации.

Батюшка читает псалмы со всей ответственностью и вниманием, не наскоро, как делал это, когда мы хоронили бабушку. Еще бы, за похоронами наблюдает столько публики, сколько он видел разве что по большим церковным праздникам. Хор тоже не отстает, и вдруг мне вспоминается, что в этом церковном хоре какое-то время пела и моя сестра.

После отпевания ко мне направляется неиссякаемый поток соболезнующих. Я не привыкла к такому вниманию, мой внутренний воробушек-социофобушек сжимается, хочу, чтобы все быстрее кончилось. Мечтаю выйти отсюда, сесть в машину и заблокировать все двери. После, наверное, сотни пожатых рук и сочувствующих кивков, ко мне подходит Артем, и это одно из немногих лиц, приятных мне здесь. Видя его, я немного расслабляюсь.

– Привет. Ты как? Держишься? – озабоченно говорит он. – Если я могу что-то сделать для тебя, может, какая-то помощь, только скажи.

– Ничего, пока еще не окончательно расклеилась, – неуверенно отвечаю я. – Спасибо за твою поддержку, рада тебя видеть.

– Когда планируешь нас покинуть? Может, задержишься на пару дней? – он смотрит на меня снизу вверх, и я вижу в его глазах столько тепла и поддержки, что немного приободряюсь.

– Собиралась уехать сразу после похорон, но после новых открывшихся обстоятельств я думаю, что должна остаться, пока что-то не прояснится. Да и родных я давно не видела.

– Понимаю, сейчас не самый удачный момент, но, если захочешь немного отвлечься, если нужно будет поговорить – звони. Думаю, небольшая прогулка тебе не помешает. Ты тогда так быстро сбежала, что я не успел оставить тебе свой личный номер. Дай свой телефон.

Даю ему свой потрепанный XR (давно пора заменить защитное стекло, да и чехол видел лучшие времена) – он записывает телефон, прощается и оставляет меня на растерзание соболезнующим.

Тетя определенно превосходит меня в социальных коммуникациях – она то и дело пожимает протянутые к ней руки, кивает в ответ на выражения соболезнований, и для каждого у нее есть особенный, теплый и дружеский ответ.

– Спасибо, что пришли!

– Мы благодарны за вашу поддержку в такое непростое время!

– Дорогая, спасибо, что ты с нами сегодня, я это очень ценю!

– Да, большое горе для нашей семьи, как будто вскрыли старую рану…

Мне стыдно, что я думаю о том, как выгляжу, в такой момент, на похоронах сестры, но глядя на тетю мне начинает казаться, что окружающие сочтут меня недостаточно скорбящей.

Ко мне направляется глава администрации, я вижу, что сопровождающих он оставил в другом конце церкви.

– Михаил Валерьевич, – представляется он.

– Спасибо, что пришли, – сдержанно отвечаю я.

– Я ненадолго, не хочу мешать, просто хотел сообщить, если нужна какая-то помощь вам и вашей семье, обратитесь ко мне напрямую. Я дал распоряжение, чтобы вас пропустили на прием без записи, – он неуверенно покашливает, ожидая моего ответа.

– Спасибо. Мы очень ценим поддержку администрации, – не зная, что положено отвечать в такой ситуации, нахожу в своей голове клишированную фразу, которую где-то слышала.

– Еще раз примите мои соболезнования, – он пожимает мне руку, накрывая ее своими огромными ладонями, и уходит размашистыми шагами так же быстро, как пришел. За ним еле поспевая семенят двое его помощников.

Поговорив, наверное, с каждым гостем, и для каждого найдя подходящие слова, тетя берет меня под руку и увлекает к выходу – мы должны возглавить похоронную процессию. Толпа плавно перемещается за нами, самые близкие направляются вглубь кладбища, где сестру положат рядом с бабушкой и матерью. Мне вдруг приходит в голову, что в этой семье как будто умирают только женщины, ни одного надгробия с мужским именем на нашем участке пока нет.

После краткой речи гроб опускают в прямоугольную черную яму. В нашем краю земля не глинистая красноватая и не традиционно коричневая, а именно черная, это тот самый прославленный первыми советскими классиками чернозем, та самая целина, которая обещала только светлое будущее, но обернулась разочарованием и крушением надежд для целого поколения.

От вида этой ямы мне становится нехорошо. Очередной приступ навязчивых тревожных мыслей сопровождается желанием совершить компульсии, поэтому я стараюсь отвлечься и считаю: четыре предмета в поле зрения – ель, скамейка, надгробие, травинка. Три тактильных ощущения – шерстяное пальто тети, мое атласное платье, кожа на шее. Два запаха – хвойный от дерева и духи тети, как всегда слишком приторные на мой вкус, но уже родные и привычные с детства. Меня немного отпускает, и я чувствую силы, чтобы попрощаться с сестрой. Какая-то пружина внутри разжимается, и поток слез начинает стекать по моим щекам.

***

После тяжелого дня лежу, полностью эмоционально выжатая, в своей темной комнатке. Отец, наверно, уже спит. Вижу на экране телефона звонок от Степана.

– Алло? – в трубке его нетерпеливый голос.

– Привет.

– Чем занята?

Хочу рассказать о том, как прошли похороны, об отце, о воспоминаниях, связанных с сестрой. О том, как мне одиноко здесь и какой потерянной я себя чувствую в этом давно чужом мне городе. Но я боюсь показаться слишком откровенной, и говорю только:

– Я дома, точнее, в квартире у отца, недавно вернулась.

Жду, что он спросит что-то еще, но он молчит. Мне некомфортно от паузы в разговоре, и наконец я спрашиваю:

– А ты?

– Думаю о тебе.

– О чем?

– Как мы были у тебя в последний раз. Ты кусала губы, чтобы не закричать, помнишь? И просила меня закрыть тебе рот ладонью.

Я беззвучно киваю, забывая сказать вслух "да", и против воли от воспоминаний о нем в моей голубой икеевской постели я ощущаю возбуждение, к которому примешивается смутное ощущение тоски.

– Что на тебе надето? – спрашивает он.

– Мой обычный ночной лук – майка и трусики, – смущаясь, отвечаю я.

– Сними все, – скорее, не говорит, а выдыхает он в трубку глухим и хриплым голосом.

После того, как его дыхание снова стало ровным, а голос обычным, он говорит:

– Ну ладно, ты, наверное, занята. Созвонимся завтра, хорошо?

Глава 4

Первое мое воспоминание, связанное с нашей с Олей матерью – я шестилетняя бегу по лабиринту коридоров семейного общежития, в котором мы жили непродолжительное время, когда я была маленькой. Я прячусь в темном закоулке. Сижу там тихо, как мышка. Мать ищет меня. Знаю, если найдет, будет бить.

Отец забрал меня в десятилетнем возрасте, когда синяки уже невозможно было скрывать. Оле повезло меньше – ее отец умер, не дожив три дня до ее шестилетия. Она даже не очень-то помнила его. Наша мать – нарцисс, то есть, если бы она была жива и посетила психиатра, скорее всего, ей поставили бы нарциссическое расстройство личности. У нас с сестрой было все – побои, унижения, наказания молчанием.

Из воспоминаний в реальность меня возвращает вибрация телефона. Сообщение от Степана.

«Ты как? Я соскучился»

«Приезжай, если хочешь»

«Ты же знаешь, у жены будут вопросы, я не могу надолго уезжать из города»

«Ясно».

На самом деле, мне ничего не ясно. Наши отношения длятся второй год, и Степан ничего мне не обещал. Мы работаем в одном офисе, но на работе никто не подозревает о наших отношениях. Он руководитель одного из департаментов, не мой прямой начальник, но все же выше меня по должности. Началось все после очередного корпоратива. Мы отошли подышать на балкон, точнее, он курил, а я пряталась от шумной вечеринки.

Он скользнул в дверь, закурил и предложил мне. Я сказала, что не курю. Тогда составишь компанию, как пассивный курильщик, сказал он.

Мы стояли на балконе, глядя на огни вечернего города с тринадцатого этажа башни офисного центра. Из-за плотно закрытой двери доносилась музыка, коллеги отмечали успешно сданный проект, решили устроить вечеринку прямо в офисе, заказали закуски в ресторане на последнем этаже нашего здания и послали стажеров за выпивкой в ближайший алкогольный супермаркет.

Он, вероятно, выпил лишнего и внезапно разоткровенничался. «Жена давно приняла решение прекратить наши отношения. Мы чужие люди. Я сам вырос в семье без отца, и сына никогда не брошу, поэтому мы живем вместе, но ничего общего между нами давно нет.»

Мне стало жаль его, я привыкла видеть его собранным, строгим и полным жизненных сил, а тут он как будто стал проще, ближе ко мне, человечнее. Поэтому когда он поцеловал меня, я не отстранилась, и даже ответила, мне захотелось его приободрить. После поцелуя он огляделся, не видел ли нас кто. Вокруг никого не было. Он обнял меня, и мы стояли так, пока не услышали со стороны выхода приближающиеся голоса, и тогда он спешно покинул балкон, оставив меня в одиночестве. За дверью я услышала голос своей начальницы:

– Ну вот, надеялась к тебе присоединиться, – сказала она, видимо, обращаясь к Степану.

– Пойдем выпьем вместе, вечер только начинается, – ответил он и увел ее обратно.

Тогда я незаметно выскользнула с балкона, раздобыла стаканчик джин-тоника и заняла место у стены среди шумно веселящихся коллег, надеясь, что меня не потревожат, и я смогу спокойно обдумать то, что сейчас произошло.

С того вечера мы стали переписываться. Он говорил, что у него никогда не было таких эмоций к жене, что я особенная и единственный человек, которому он может полностью открыться. Мне так нравился наш секрет, чувство исключительности, из всех сотрудниц нашего многочисленного офиса этот удивительно умный, привлекательный и чуткий мужчина выбрал меня! Меня, в которой нет ничего особенного, в офисе есть девушки красивее меня, есть интереснее, но он пишет именно мне. Я боялась себе признаться, что я бы так и оставила все на этапе переписки и мимолетных переглядываний в офисе, потому что когда он начал настаивать на встрече вне офиса, тайной встрече, я испугалась. Но не хотела его обижать, в переписке он был такой ранимый, он открывался мне как никому. И что плохого может случиться? Мы поговорим так же, как говорим в сообщениях, но лично. Не будь ребенком – сказала я себе, и отправила ему сообщение с согласием на встречу.