Нас учили молчать

Он вызвал мне такси в отдаленный район города, небольшой ресторанчик, который вряд ли найдешь в путеводителях для туристов. Восточная атмосфера, кабинки отделены полупрозрачными шторками, мягкий свет – довольно уютно и успокаивающе, хотя на романтическое место и не похоже – тем лучше, не люблю всю эту девчачью милоту.

Он в том же, в чем ходит на работе, но каким-то образом выглядит все же иначе. Заказывает плов по-имеретински, лепешку и чай. Он не пьет, но мне предлагает, заказываю только красное вино, есть не могу, горло перехватило от волнения. Хорошо, что он много говорит, потому что я еле выдавливаю из себя несколько фраз, как будто ни разу не была на свидании. Сердце выпрыгивает из груди и в животе бабочки.

Он рассказывает мне о своем детстве, о том, как ему рано пришлось повзрослеть после развода родителей. Мать, говорит он, только рыдала круглыми сутками и пила успокоительные горстями, даже не сразу смогла выйти на работу. Ему пришлось научиться готовить и оплачивать коммуналку, и еще много чего не отрываясь от учебы в школе. Меня переполняет гордость за него, как будто я уже имею право на этого удивительного человека, и я пытаюсь представить его школьником. От этих мыслей меня захлестывает сильная нежность к нему. Он особенный, и таких больше нет.

– Ты сегодня выглядишь не как обычно, – говорит он.

– Просто немного более неформально. Хотела выглядеть не как в офисе.

– Только посмотрите на нее, твоя кружевная блузка совсем прозрачная. Плохая девчонка!

От того что он сказал это, у меня внутри все сжалось, а по коже побежали мурашки. Это настолько выбивалось из наших обычных ролей, что шокировало меня. Я промолчала в ответ.

В тот вечер он отвез меня домой, попрощавшись так холодно, что я весь вечер гадала, где допустила оплошность и что сделала не так. Надо было поддержать флирт, а я сидела, как ледышка, и ничего не сказала в ответ, теперь он точно не захочет иметь со мной ничего общего.

Когда я думаю о Степане, в моей голове возникает не визуальный образ, первым делом я вспоминаю запах кожи, табака и чего-то неясного и сладковатого. Этот запах волнует и беспокоит меня. Я никогда не знаю, что он задумал. Каждая встреча для меня – тревожное предвкушение. Я боюсь не оправдать его ожиданий, выглядеть глупо, не дотянуть до его уровня. После встреч с ним я еще долго не могу успокоиться и не сплю полночи.

Как-то вечером он забрал меня из дома, и мы поехали по его делам, иногда он заезжал за мной, чтобы просто покататься, если был в моем районе. Мы остановились у незнакомого мне офисного здания, он вышел и пропал на сорок минут. Когда он вернулся, я возмутилась, но он просто сказал – я же не оставил тебя стоять на холодной улице, ты сидишь и ждешь в теплой машине. На этом он дал понять, что разговор окончен.

Из дневника Оли Звягинцевой, 16 сентября 2008 года

…Открываю дверь, Костя входит. Он такой высокий, что автоматически пригибается, проходя через дверной проем. На нем идеально белые кроссовки, я не понимаю, как он умудряется оставаться таким аккуратным в условиях нашей осени.

– Принес, как и обещал.

Он достает из пачки сигарет бумажку, свернутую в небольшой квадратик. Когда Костя разворачивает его, я вижу розоватый порошок. Мое сердце колотится, я такая трусиха, я слышала об этом, но сама не пробовала еще ни разу.

Мы решаем начать сразу. Он делает две дорожки, показывает, как это сделать, передает мне свернутую купюру.

Через минуту я чувствую невероятную легкость во всем теле. По позвоночнику как будто поднимаются щекочущие пузырьки. Я чувствую, как все проблемы отступают, я все могу, я все решу, я всесильна! Хочу говорить и говорить, но Костя берет меня на руки и несет в ванную. Он раздевает меня, но сам остается одетым. Ставит меня под душ, включает воду. Я чувствую струи воды, они стекают по моему телу, чувствую и руки Кости, он прижимается ко мне, его одежда мокрая, на него течет вода с моего тела, но он не отстраняется. Ощущаю себя как в сказке, все ощущения и заторможены, и обострены одновременно.

Глава 5

Сегодня у нас с отцом семейный вечер. Когда я была подростком, мы часто устраивали барбекю на заднем дворике, шли вместе за свиной вырезкой в ближайший мясной, вместе мариновали будущий шашлык, а потом разводили огонь в переносном чугунном мангале и жарили мясо, глядя на звезды. Папа рассказывал истории из своего детства, мы обсуждали события в моей школе или в его кардиологическом отделении. Я очень любила наши совместные вечера.

Мясной магазин все еще открыт и удивительно, продавщица там та же самая.

– Приехала навестить отца? Уже пора приезжать с внучатами, а ты все одна катаешься! Вот молодежь пошла, да? – поворачивается она к моему отцу, думая, что удачно пошутила.

– Рано нам еще! – отец всегда защищает меня от этих нападок, за что я ему благодарна.

Когда мы идем домой, на автобусной остановке я замечаю мужчину неопределенного возраста, который явно провожает нас взглядом сквозь толстые стекла очков.

– Пап, а кто это там на нас смотрит? – спрашиваю я.

– Да это тот самый, уволенный учитель. Помнишь ту мерзопакостную историю с одноклассницей твоей сестры?

– Так какого же черта он вернулся? Мне казалось, он давно здесь не живет. После такого скандала я удивляюсь, как его не посадили тогда!

– Не доказали факт совращения малолетней, вот и не посадили. Но всем все ясно и без доказательств. А уехать-то он уехал, да вот мать у него слегла, вот он и вернулся. Уезжать мать не хочет ни в какую, или, может, состояние не позволяет, живут теперь вдвоем. Те, кто помнят, что он натворил, обходят его стороной, не забылась еще та история.

– И чего он на нас пялится?

– А кто же его знает, может, рад, что в кои то веки не он герой дня.

Когда мы усаживаемся на вынесенных папой складных креслах с чаем в старых щербатых кружках и смотрим, как догорают угли, а в кастрюле остывают ароматные кусочки мяса, я решаю наконец завести разговор о том, о чем мы почти никогда не говорим.

– Пап, поговорим о маме? – я сглатываю подкативший к горлу ком.

У нас не принято обсуждать некоторые темы, и, хотя наши отношения довольно близкие, есть вещи, которые мы старательно обходим в наших разговорах.

– Ох, я так и знал, что сейчас ты поднимешь эту тему. Я прямо чувствовал! – папа встает и начинает нервно ворошить палкой угли в мангале.

– Я просто хочу разобраться, почему так вышло, что ребенка от человека, который ее бросил, она буквально обожала, а меня, твою дочь, дочь человека, с которым она даже не развелась после расставания, с трудом терпела в своем доме. Я была для нее «неудавшейся дочерью», «провальным проектом». Ты заменил мне обоих родителей, и я не чувствую, что мне чего-то недодали, любви или заботы, совсем нет. Я просто хочу понять.

– Ты была маленькой и не помнишь, да и не хотел я тебе говорить, и сейчас не знаю, стоит ли…

– Пап, скажи, как есть.

– Когда она стала жить с дядей Мишей после того, как мы разошлись, я обрадовался, что у нее наладилась жизнь и у Оли будет подобие отца, мужская фигура.

– Так и было, к чему ты ведешь?

– Я забрал тебя, когда узнал, что Миша… – папа замялся., – в общем, имеет нехорошие намерения относительно твоей сестры. И не только намерения… Люди говорили многое, город у нас маленький, и я не мог оставить тебя жить с ними. Как ты понимаешь, Оля не моя дочь, я не мог забрать и ее и жалею об этом каждый день. Для твоей матери отдать ее значило стать в глазах общества плохой матерью, а этого она допустить не могла. На людях она всегда должна была выглядеть идеальной женой и матерью. Видимо, она была рождена актрисой от природы. Она выбрала себе образ, и очень болезненно реагировала на любые подозрения на несоответствие выбранной роли. Я пытался заявить о происходящем, но опека ничего не сделала. Насколько я знаю, пришли, проверили обстановку в доме и решили, что опасности для ребенка нет. Когда твоя сестра сбежала и оставила эту записку, я совсем не удивился.

– Получается, мама тоже знала и ничего не сделала? Просто продолжила жить с ним, как будто ничего не происходит? Она любила только себя. Раньше я думала, что и сестру тоже, но этот человек не способен на любовь.

– Думаю, она гордилась ей, потому что Оля делала ее лучше в глазах общества, успешная дочь, спортсменка, самая популярная девочка в классе – думаю, она приписывала себе ее заслуги.

– Мне так жаль, что никаких вещей на память от Оли мне не осталось…

– Вообще-то… Не хотел я ворошить прошлое, думал, тебе будет тяжело, но если хочешь… Когда мама умерла, мы были еще женаты, ты знаешь об этом. Помнишь, мы продавали квартиру, чтобы купить тебе жилье в городе? Перед передачей ключей новым владельцам я вывез почти все вещи, большую часть раздал или выбросил, но вещи Оли не смог, ведь она твоя сестра. Несколько коробок лежат в гараже.

– Я могу взглянуть на них завтра?

– Конечно, ведь я сохранил их для тебя. Завтра пойдем и просмотрим коробки.

– Спасибо, пап, но я думаю, я должна сделать это одна. В твоем гараже, конечно, жутковатая атмосфера, но, думаю, я справлюсь.

– Хорошо, как скажешь. Только не кричи, если увидишь паука, сбежится весь район. Помнишь, как в детстве ты визжала от вида даже самого маленького насекомого?

– Я до сих пор ужасно боюсь пауков.

– А кровь? Как-то ты упала, разбила колено и снова упала, теперь уже в обморок, от вида крови. Ох и напугала ты нас тогда!

У папы есть история из моего детства, наверное, на любую тему. Мы сидим допоздна, пьем травяной чай из термоса и смотрим на звезды, пока папа не начинает клевать носом в своем раскладном кресле.

***

После насыщенного событиями дня я не могу уснуть и ворочаюсь с боку на бок. Мои попытки уснуть окончательно проваливаются, когда я слышу вибрацию телефона.

«Привет. Не разбудил?»

По фото понимаю, что это личный номер Артема, который я тогда так и не внесла в телефонную книгу.

«Нет, не могу уснуть»

«Прости, что поздно, хотел удостовериться, что ты в порядке»

«День тяжелый, но уже отдыхаю»

Я как будто боюсь показаться навязчивой, хотя это он пишет мне поздним вечером. И все же в каждом сообщении я оставляю ему возможность закончить диалог, если он того захочет.

«Я тоже рад. Могу чем-то помочь?»

«Вообще-то я не знала, как тебя попросить… есть одна вещь»

«Давай, Ева, не тяни уже, что там?»

«Сможешь организовать мне разговор с тем следователем, который вел дело моей сестры, когда она пропала?»

«Ты ее родственница, и имеешь право знать, как все было, я договорюсь. Завтра заедешь?»

«Спасибо большое, конечно, тогда завтра увидимся»

Мне некомфортно просить о чем-то Артема, но я должна разобраться, что тогда произошло, а всю картину тех событий в подробностях знает только тот, кто вел дело. Теперь все зависит от того, насколько он захочет со мной говорить. Пытаться уснуть теперь точно бесполезно, скорее всего, я пролежу, пялясь в потолок и гоняя в голове теории об исчезновении сестры, до самого утра.

Прямо за моим окном небольшой сад с парой плодовых деревьев и грядкой папиных помидоров. Папа увлекся садоводством не так давно, ближе к пенсии. Раньше он буквально ненавидел все, что связано с природой и землей, но видимо, с возрастом люди меняются. Теперь он смотрит на видеохостингах ролики о выращивании разнообразных овощных культур, и в этом году его урожай томатов обещает быть внушительным.

Эта сторона дома не освещается фонарями, а луны сегодня почти не видно, от чего вид из окна, такой приятный и уютный днем, ночью становится зловещим. Ветви старого сливового дерева раскачиваются на ветру и скребут по оконному стеклу, как сухие старческие руки.

Вдруг ветер затихает, и я слышу за окном неясный шорох. Может, кошки охотятся ночью? Когда я была маленькой, дворовые коты прыгали на подоконник и даже забирались в форточки к тем нашим соседям, кто не удосужился поставить сетку. Но сейчас старая деревянная рама заменена на стеклопакет, поэтому кошке не за что зацепиться. Встаю проверить и вижу, что в окне мелькает неясный силуэт. Можно списать это на мое разыгравшееся воображение, но я уверена, что там кто-то был. Кто мог заглядывать ко мне и зачем? Закрываю фрамугу и три раза дергаю ручку, чтобы удостовериться, что крепление надежно. Как всегда, мне нужно нечетное количество действий, иначе я не успокоюсь до завтра. Забираюсь в кровать с правой ноги и укрываюсь с головой, надеясь, что одеяло хотя бы на ночь укроет меня не только от холода, но и от тревожных мыслей.

Глава 6

В мое второе посещение отделение полиции показалось мне еще более грязным, неухоженным и казенным. Артем сказал, что следователь на выезде, а сам вышел поговорить с начальством о деле. Я ссутулившись сижу на неудобном стуле боком к столу, подперев голову рукой, и жду. На стене квартальный календарь с видами природы, над входом портрет президента. На подоконнике еле живое так называемое денежное дерево.

В отечественных сериалах обычно показывают ухоженные полицейские участки со свежим ремонтом, но это отделение выглядит совсем не так, как по телевизору. И все равно на минуту я представляю себя в сериале и снова вижу происходящее как бы со стороны – вот я сижу и ковыряю носком складку линолеума на полу, сейчас придет капитан Ларин, мы обо всем поговорим, и вопросы решатся сами собой, виновные будут наказаны, а справедливость восторжествует.

Следователь отдела полиции появился внезапно, когда я уже впала в легкий транс от разглядывания старых выцветших и местами отклеившихся обоев, и оказался пожилым полным мужчиной в мятой форме – синие брюки и светлая, когда-то белая, рубашка с пятнами пота под мышками и на спине, которую, кажется, давно пора освежить в стиральной машине. Он усаживается напротив меня, тяжело дыша, отпивает давно остывший растворимый кофе три в одном, который стоит на столе, наверно, с раннего утра. Разорванный пакетик от сухой смеси кофе лежит тут же, в углу стола, на стопках с документами.

– И что вы хотите? Я уже ввел в курс дела своего нового коллегу, – он почти огрызается.

Наша с Олей мать постоянно искала повод сорваться на нас. Видимо, поэтому моя сестра всю свою недолгую жизнь провела во лжи. Она врала буквально всем и без особой надобности – придумывала истории, чтобы оправдать опоздание, а иногда просто так, без цели. Я же из-за агрессии матери стала бояться любого представителя власти. В школе я буквально тряслась от страха при мысли о том, что учитель будет мной недоволен, на работе я как смерти боюсь своей начальницы, хотя она ни разу не повысила на меня голос. Любое столкновение с бюрократической системой наводит на меня панику. Когда меня останавливает сотрудник ДПС, я, всегда имеющая с собой комплект документов, включая страховку, ощущаю, как дрожат мои руки, а внутри разливается липкий щекочущий страх. Иногда я думаю, намного дольше, чем это кажется нормальным, о том, как водитель, которого я пропустила в пробке, едет дальше, мысленно одобряя меня – «какая вежливая девушка за рулем этого жука». Мне жизненно необходимо одобрение любого малознакомого человека. Мой худший кошмар – быть кому-то неприятной, неудобной, даже если этого человека я больше не увижу ни разу в своей жизни. Поэтому сейчас я просто замираю. Когда Артем заговаривает, я безумно благодарна ему.

– Брось, Михалыч, она же чуть ли не единственная родственница, тебе что, сложно ей рассказать? Давай введи в курс дела, а вечером с меня пиво.

– Ладно. Спрашивай, – он как-то резко перешел на ты, что я приняла за признак доверия.

– Насколько я понимаю, тело вы нашли в пересохшем пруду у кирпичного завода, так? – задаю я первый вопрос и замечаю красные капилляры на его щеках, признак высокого давления. С таким образом жизни и работой его ждет инфаркт в обозримом будущем.

– Все верно.

– Я была ребенком, когда моя сестра пропала, и мне, конечно, ничего не сказали. Не могли бы вы рассказать о событиях той ночи?

Он посмотрел на меня, потом недовольно и укоряюще на Артема, затем вздохнул, перевел взгляд обратно на меня и заговорил неожиданно многословно:

– Ладно. Уже столько лет прошло, дай Бог памяти. В ночь на пятое октября того года в наше отделение поступил звонок. Это была одна из жительниц, она мялась и мямлила, а потом выпалила, что видела, как девочка, похожая на Олю, стояла на углу у Октябрьской, а потом села в подъехавшую машину. Она и до этого звонила нам, тревожная, знаете, такая дамочка, из тех, что вызывают скорую и пишут завещание при малейшем признаке высокого давления или тахикардии. Мы, конечно, сомневались, стоит ли доверять, но поехали и проверили на месте. Естественно, никаких следов борьбы на том перекрестке мы не обнаружили, да и сама женщина подтвердила, что сначала девочка собиралась добровольно сесть к подъехавшему. Может, у них возникла какая-то размолвка. Были только отпечатки шин на обочине, судя по размеру, принадлежавших пикапу. Так называемую свидетельницу опросили, она была не уверена, что конкретно видела – может, как взрослый мужчина посадил в машину школьницу, а может, подростка просто забрал родственник или друг.

Следователь помолчал, как будто освежая в памяти произошедшее, а потом достал из ящика пластиковый пакет и показал мне.

– На следующий день в отделение пожаловала твоя мать. Она лила слезы в три ручья и отдала мне вот это, – протянул он мне пакет с листком бумаги в клетку.

На листке было написано почерком моей сестры:

«Мама, прощай, я решила начать новую жизнь. Поцелуй от меня Еву.»

– Твоя мать сообщила, что пропали не только вещи твоей сестры, но и деньги, которые они с отчимом собирали на поездку в Абхазию в сентябре, – продолжил он. – Мы опросили свидетелей с автовокзала и железнодорожной станции, но никто не видел ни твоей сестры, ни вообще одиноких девушек, уезжающих в этот вечер из города.

– Опросили ли ее парня, Костю Матвеева? – спрашиваю я.

– У него стопроцентное алиби. Он был в этот вечер в участке. – отвечает следователь.

– По какой причине? – я обескуражена, никогда не слышала, чтобы Костя, сын моего дяди и по совместительству бывший парень Оли, имел проблемы с законом. Хороший мальчик из хорошей семьи – моя сестра не выбирала проблемных.

– Поступил анонимный звонок, неизвестный сообщил, что Матвеев-младший хранит запрещенные вещества и более того, участвует в их обороте и употреблении, – следователь говорит это так, будто удивляться тут нечему, и его слова сами собой разумеются.

Я давно не была в N и еще дольше не общалась с Костей. Возможно, отец упоминал, что у него проблемы с наркотиками, но я, видимо, пропустила это мимо ушей, как и большую часть тех городских сплетен, что он передавал мне в свои редкие приезды.

– И что? Нашлись у него те самые вещества? – спрашиваю я.

Следователь в нерешительности покашливает.

– Нет, мы задержали его, провели обыск, но ничего не нашли.

– Понятно. – коротко отвечаю я.

– Если хочешь знать мое мнение, – вдруг оживляется следователь, который, очевидно, рад сменить тему, – эта девчонка была никому не нужна. Матери было удобно думать, что она сбежала, где-то обосновалась, и искать ее не надо. Тогда и шум поднимать не стоит, дочь самоликвидировалась, и личной жизни матери больше ничего не угрожало. Удобно! Это как с Новиковой.

– Какой Новиковой? – ошеломленно спрашиваю я.

– Я думал, ты помнишь. А, ну ты наверно мала была, когда это случилось. За пять лет до твоей сестры пропала другая девушка. Ничего общего в этих исчезновениях нет, да и у пропавших никаких пересечений мы не нашли, поэтому в серию объединять не стали. Да и две пропажи случайных девушек с перерывом в пять лет – это сложно назвать работой серийника.

– Расскажите мне о ней.

– Да и рассказывать нечего, пропала, семья не самая благополучная. Мы приезжали к ним на вызовы, отец бил мать смертным боем. Девочке на момент пропажи было семнадцать. В техникуме училась. Аня, кажется, уже столько лет прошло, и имя еле вспомню. Вот так и воспитывай дочерей, одни нервы, а толку никакого. Вот у меня два сына, гордость, продолжатели рода! Я считаю так – если сына не сделал, значит, не мужик!

Я молчу, не зная, что ответить. Интересно, кто бы ему рожал сына, если бы на свете не было девочек. Почковался бы, наверное.

Следователь разворачивает пакет, достает пластиковый контейнер, такой потрепанный жизнью, что всем, кроме владельца, понятно – его давно пора заменить на новый. В контейнере, судя по запаху, бутерброды с колбасой и сыром. Я понимаю, что мне пора уходить, если не хочу услышать продолжение рассуждений о жизни и гендерных ролях.

Артем провожает меня до машины.

– Конечно, ты понимаешь – история о том, что они задержали мальчика, но ничего запрещенного у него не нашли – полная ерунда, – говорит он.

– Его отмазали? – спрашиваю я.

– Возможно, родители. Возможно, за большие на то время деньги. Но наш почтенный блюститель порядка в этом не признается, да и копать уже никто не будет.

– Звучит логично. Слышала, Костя и сейчас употребляет, – я начинаю вспоминать подробности того, что рассказывал мне отец о жизни города.

– А в те годы страну просто захлестнула волна новых наркотиков. Я не удивлюсь, если узнаю, что Матвеев не только употреблял, но и торговал. Мы с тобой не застали самый пик, но в то время молодое поколение видело, что со старшими сделал тот самый дезоморфин, так называемый крокодил, в те годы как раз начали массово умирать его жертвы. Молодежь стала искать что-то другое, что-то свое. К сожалению, речь сейчас не о других путях в жизни, а просто о других видах наркотиков. Тут-то к нам и пришли амфетамин, экстази и прочие стимуляторы.

Тут наш разговор прерывает звонок телефона.

– Да, мам, буду к ужину. Да, я не сидел под включенным кондиционером. Мам, мне надо работать. Люблю тебя. – Артем нетерпеливо заканчивает разговор с матерью.

– Как у нее дела? – интересуюсь я не только из вежливости, мне всегда нравилась его заботливая, милая и добрая мама, которая тоже испытывала ко мне симпатию.

– Отец умер в прошлом году от инфаркта. Ничего не предвещало, и вот так, в один день… Ты, наверно, помнишь, они и не ужинали никогда друг без друга. Привыкает понемногу к другому распорядку жизни, первые полгода было совсем плохо, но сейчас она начинает восстанавливать старые связи. Недавно переехала к моей сестре и ее мужу, помогает с внуками, они оба много работают. Общается со старыми подругами, бывшими коллегами. В общем, старается жить дальше.

– Я не знала. Прими мои соболезнования, мне никто не говорил, что твой отец умер. Мне очень жаль, – я не знаю, как выражать сочувствие, и это одна из тех социальных ситуаций, в которых я чувствую себя максимально неловко.

– Спасибо. Это было большой неожиданностью для нас, но жизнь продолжается, даже когда лучшие люди уходят, – он открывает мне дверь машины. – Береги себя, поезжай осторожно.

Сажусь в машину и отъезжаю от участка, думая про себя о том, что еще скрывают жители моего города, кроме употребления запрещенки, взяток и, возможно, убийств молодых девушек.

***

Из отделения еду сразу в библиотеку. Здание районной библиотеки находится прямо на главной улице, красивая высокая деревянная дверь затесалась между двумя чудовищно безвкусными ярко-кричащими вывесками магазинов. За дверью такая же деревянная крашеная лестница, настолько старая, что скрипит буквально каждая ступень. Уже здесь я чувствую запах пыли и старых книг. В этом зале я провела одни из спокойных часов своего детства, поэтому и сейчас этот запах умиротворяет меня и заставляет дышать глубже и ровнее.

За стойкой я почему-то ожидаю увидеть старую библиотекаршу, Светлану Николаевну, хотя и во время моего детства ей было уже хорошо за шестьдесят, странно было бы ожидать, что в таком почтенном возрасте она будет продолжать вскарабкиваться на эту крутую лестницу. Но меня встречает женщина средних лет с недобрым выражением лица, вытирающая пыль со стеллажей с книгами. На ней вязаная жилетка поверх выглаженной рубашки со стрелками на рукавах, шерстяная юбка в еле заметную клетку и ортопедические туфли.

– Здравствуйте, я хотела бы просмотреть архив городской газеты, – выпаливаю я на одном дыхании.

– День добрый, ваша карточка? – оглядев меня с головы до ног, отвечает вопросом женщина.

– У меня была заведена карточка здесь, но в последний раз я посещала вашу библиотеку еще подростком, лет десять назад. Тогда тут работала Светлана Николаевна. Кстати, как у нее дела?

– Светлана Николаевна отдала Богу душу в прошлом году, теперь я за нее, – говорит она и испытующе смотрит на меня, как будто в этой скромной библиотеке хранятся букинистические сокровища, а я пришла с дерзким планом ограбления.

– Как жаль, хорошая была старушка. Так вы поможете мне?