Демон моих снов

Демон моих снов

Она боялась темноты, пока та не протянула ей руку. Она боялась демонов, пока один из них не сказал её имя так, как никто никогда не говорил. И тогда она поняла: монстры не всегда приходят, чтобы уничтожить. Иногда они приходят, чтобы забрать тебя домой.

Глава 1. Тёплый камень

Стэйси Маккупер всей душой ненавидела зеркала по утрам. Они всегда показывали ей то, что она бы предпочла скрыть: серо-голубые глаза, которые уже успели сменить цвет с синего меланхоличного на раздражённый серый. Русые волосы, которые решили именно сегодня виться сильнее обычного, и, конечно, выражение лица, которое мама всегда называла «ты снова читала до полуночи и нифига не выспалась».

Она терпеть не могла эту особенность — глаза-хамелеоны, которые с головой выдают каждую эмоцию. Синему было место в книгах, в мечтах о далёких мирах, а серый… серый всегда значил лишь одно — реальность снова победила. Иногда ей казалось, что она родилась старухой: книг было слишком много, а понимание пришло слишком рано — мир ведь далеко не всегда справедлив. Хотя, если честно, о мире она почти ничего и не знала.

Она провела нежными длинными пальцами тонкой руки по стеклу, стирая капли утреннего конденсата от открытого окна, и на секунду замерла.

Ей показалось, или... Нет. Это просто утренний свет и сонливость. А может то, что она действительно до двух часов ночи читала «Таинственную историю Билли Миллигана» и теперь расплачивается за это ноющей болью в висках.

Плавно оттолкнувшись от раковины, она вышла из ванной. Её комната — её маленькое королевское убежище — встретила её привычным творческим беспорядком. Цикл «Короли Ардена» на подоконнике. Плакаты с динозаврами на стенах (мама до сей поры не понимала, зачем восемнадцатилетней девушке тираннозавр над кроватью). Стэйси улыбнулась своим собственным мыслям. Этот плакат принёс отец, когда ей было двенадцать, после того, как она в слезах смотрела документальный фильм и кричала, что «их всех убили». Ден тогда сказал: «Они жили, малышка, и это самое главное. Только сильные выживают». С тех самых пор, тираннозавр стал её личным талисманом.

Она часто вспоминала этот момент. Тогда, в двенадцать лет, она впервые заметила в глазах отца что-то, чего не могла толком объяснить. Там было не просто утешение, а какая-то тень личной, горькой правды. Словно он знал, как это — держаться, когда мир трещит по швам. И сейчас, стоя перед зеркалом, Стэйси вдруг подумала: а он всегда был полицейским? Или до этого успел побыть кем-то другим?

На спинке стула висела вчерашняя футболка с лисой, которую она так и не убрала, хотя обещала себе, что будет класть вещи на свои места.

Стэйси быстро натянула джинсы скинни, накинула на плечи лёгкий вязаный свитер и уже была готова выйти, когда её взор упал на прикроватную тумбочку.

Помимо книги, там лежало ожерелье.

Папа подарил его на восемнадцатилетие. Простое, неброское — золотая цепочка и тёмный камень, который был похож на обсидиан. Она не носила его каждый день, но сегодня почему-то решилась это сделать.

Она помнила, как отец вручил ей эту коробочку. В его глазах тогда было что-то странное, почти виноватое. «Носи его, дочка, — сказал он, слишком крепко сжимая её ладонь. — И не снимай. Никогда». Стэйси тогда отмахнулась от этого, решила, что отец просто растрогался. А сейчас, когда под пальцами чувствовалось его тёплое, будто живое, биение, до неё дошло: это был не просто подарок. Это было предупреждение.

Она застегнула цепочку. Камень тепло коснулся ложбинки между грудей, и… казалось нагрелся. Совсем немного. Будто до этого его кто-то держал в ладони. По коже в миг побежали мурашки. Странно... Это ведь просто камень, да?

Стэйси коснулась пальцами камня, слегка прикусив губу. Он снова был холодным.

— Да, надо бы действительно больше спать... Померещилось, наверное, — пробормотала она и вышла из комнаты.

На кухне витал аромат кофе и тостов. Отец, Ден, сидел во главе стола с привычной газетой в руках. Он всегда просыпался раньше всех — привычка полицейского, который привык к ночным сменам.

От плиты тянуло жареным хлебом и корицей. Крис по утрам всегда сыпала в тосты щепотку корицы — у неё был такой маленький ритуал, и от него даже самый обычный день становился чуть уютнее. Стэйси вдохнула этот запах вместе с крепким кофе, и на секунду ей показалось, что в мире вообще нет ничего страшного.

Увидев дочь в дверном проёме, Ден отложил газету и улыбнулся.

— Доброе утро, соня.

— Доброе, па. — Стэйси поцеловала его в щетинистую щёку и плюхнулась на стул.

— А ты вообще в курсе который час? — раздался голос Крис, которая стояла у плиты с чашкой в руках. — Я уже хотела тебе звонить, подумала, что ты решила проспать всё на свете.

— Мам, я не опоздаю, — выдохнула она, поправляя непослушную прядь волос за ухо. — У меня первая пара только в десять тридцать.

— Ну, конечно, в десять тридцать, — Крис покачала головой. — А ты знаешь, сколько я в твои годы успевала делать до этого времени. Ты бы удивилась. Ты пойми, я просто не хочу, чтобы ты проспала всю свою жизнь! Я хочу, чтобы ты высыпалась, но при этом была счастлива.

— Я знаю, мам. Ты говорила. Миллион раз. — девушка пыталась скрыть раздражение, прикусив щёку изнутри.

Крис только фыркнула, но не стала комментировать. Стэйси знала, что спорить с матерью — это все равно, что пустить себе пулю в колено. Крис была из тех, кто до потери пульса настаивает на своём, даже если сама понимает, что перегибает палку.

Ден переглянулся с дочерью и едва заметно подмигнул.

— Твоя мама права, — сказал он с абсолютно серьёзным лицом. — Ты слишком много читаешь. Читать вредно, особенно с фонариком телефона под одеялом.

Мама снова была права. Ну конечно. Как всегда.

— Папа, — она закатила глаза. — Ты сам вчера до полуночи сидел с книгой, может не будем портить утро разговорами о вредности ночного чтения?

Ден хитро прищурился.

— Это был не книжный роман, а отчёт. У полицейского работа, сама знаешь, никогда не кончается.

— Ну да, конечно, пап, — фыркнула Стэйси, хотя внутри у неё сразу потеплело. Их привычка спорить в семье всегда была чем-то вроде защиты, знакомой опорой, и именно поэтому так страшно всё треснуло в тот миг, когда камень у неё на шее вдруг нагрелся.

Крис улыбнулась уголком губ и отвернулась к плите. В этом была вся её суть — вечно ворчать без устали, но при этом смотреть на дочь и мужа с такой теплотой, что порой это граничило с безумием.

— Мам, — Стэйси поймала её взгляд, — у тебя бывало такое: просыпаешься и вдруг понимаешь, что вокруг всё уже другое? Ну, вчерашнее как будто уже и не считается?

Крис удивлённо подняла бровь.

— С чего это с утра такие философские разговоры?

— Да так... задумалась.

Крис помолчала, потом вытерла руки о полотенце и села напротив дочери.

— Знаешь, я каждый день просыпаюсь и чувствую, что мир меняется, — тихо сказала она. — И это не страшно, малыш. Страшно, когда ты этого уже не замечаешь.

Стэйси хотела спросить ещё что-то, но Крис уже поднялась и снова повернулась к плите.

— Ешь давай, а то опоздаешь.

За столом царила привычная семейная сцена: Крис рассказывала что-то о работе, Ден время от времени кивал, явно больше по инерции, чем по-настоящему вникая. Со стороны всё выглядело до странности спокойно — так, будто этот вечер ничем не отличался от сотен других. И на секунду Стэйси почти поверила, что это правда.

Но внутри у неё всё уже было разрушено.

Она ощущала перемену почти физически — тяжестью ожерелья у себя на груди, липким страхом перед сном, странным ощущением, что реальность вокруг неё медленно сдвигается, становится чужой. Ничего не осталось прежним, даже если родители продолжали жить так, словно мир не треснул по швам.

Сказать им правду она не могла. Не сейчас. Они бы всё равно не поняли.

Стэйси лишь натянуто улыбнулась и сделала маленький глоток холодного кофе, пытаясь выглядеть так, будто с ней всё в порядке.

Стэйси быстро проглотила тост, допила свой остывший кофе, который она терпеть не могла, и уже собиралась уходить, когда ожерелье снова нагрелось. В этот раз гораздо сильнее, что кожа под камнем начала покалывать. Она коснулась его рукой, но через мгновение тепло исчезло.

— Малыш, ты в порядке? — спросил отец, откладывая газету и смотрел на дочь так, словно сканировал её.

— М? — она подняла глаза. — А, да. Всё отлично. Просто... задумалась.

Ден смотрел на неё немного дольше обычного. Потом кивнул, но та не поняла, кивнул он ей или своим мыслям, и вернулся к чтению газеты.

Стэйси уже скрылась за дверью, а Ден всё ещё смотрел ей вслед, хотя мысли его были не о дочери. Его взгляд медленно скользнул к Крис: она стояла у плиты, слишком напряжённая, будто держала на плечах что-то тяжёлое.

— Крис, — тихо окликнул он.

Она лишь коротко отозвалась, не оборачиваясь:

— Что?

Ден помялся, подбирая слова.

— Я просто хотел, чтобы ты знала… я люблю тебя.

На мгновение она застыла, а затем медленно повернулась к нему.

— Ден, — в её голосе прозвучала настороженность, — что-то не так?

Он качнул головой, но это не помогло развеять неловкость.

— Нет. Просто… мне кажется, мы будто всё дальше друг от друга. Ты постоянно в делах, я тоже кручу свои заботы, и мы почти не остаёмся вдвоём.

Крис тяжело выдохнула, словно этот разговор давно висел между ними.

— Я стараюсь ради нас, Ден. Ради Стэйси. Я хочу, чтобы у неё было всё необходимое, чтобы она ни в чём не нуждалась.

— Мне важно, чтобы у тебя всё было хорошо.

— У меня и так всё хорошо, — ответила она, хотя в её голосе проскользнула неуверенность.

Ден промолчал, но в его взгляде на мгновение отразилось беспокойство. Он это уловил. И она тоже.

Стэйси шла в университет, и ожерелье снова напомнило о себе — лёгким, настойчивым биением. Она попыталась игнорировать это ощущение. Тщетно.

Холодная сырость цеплялась за кожу, пока девушка шла вдоль блестящего после дождя тротуара. И вдруг, будто кто-то резко дёрнул за нить памяти, перед ней вспыхнуло старое воспоминание: ей семь лет, она падает с велосипеда, колени содраны, а в горле — обида и слёзы. Тогда отец появился почти сразу, словно всё это время был рядом. Он легко поднял её, прижал к себе, аккуратно вытер мокрые щёки и с той самой спокойной улыбкой пообещал: ничего страшного не случится, она сильная, и он всегда будет рядом.

В тот день она поверила ему без малейшего сомнения. Рядом с ним даже боль казалась чем-то маленьким и быстро проходящим, а мир — безопасным местом, где не нужно бояться падать. Папа правда никуда не уйдёт.

Но сейчас эти слова звучали как чужие, почти пугающие. Стэйси продолжала идти вперёд, чувствуя, как с каждым шагом внутри всё сильнее нарастает тревога. Доверие к отцу трещало по швам, и всё же одна мысль не давала ей покоя: он что-то скрывал. Больше, чем говорил. Больше, чем она была готова принять.

И снова, будто заевшая пластинка, в её голове крутился один и тот же вопрос: когда же он, наконец, наберётся смелости и откроет ей правду?

Университет Бладлэнда встретил её привычным гвалтом студентов и гулом кофемашины у кофейной стойки.

Гул голосов смешивался со скрипом стульев и хлопками дверей. Где-то в конце коридора кто-то крикнул: «Привет!», а за спиной девушки громко смеялась кучка студентов. В воздухе тянуло дешёвым кофе, типографской краской от свежих распечаток и лёгким запахом пота с дезодорантом. От всей этой мешанины у Стэйси чуть заломило виски, и она на секунду зажмурилась.

Коридоры были полны студентов: кто-то спешил на пары, а кто-то стоял у стены и лениво скроллил ленту социальных сетей. Девушка почувствовала на себе взгляд, резко обернулась, но никого не было.

Она стояла посреди коридора, а вокруг всё время кто-то мелькал. Студенты смеялись, перебрасывались словами, обсуждали лекции, вечеринки, всякую ерунду. А она чувствовала себя как стекло: вроде и есть, а как будто её никто не замечает, и от этого становилось только хуже. Потом до неё дошло — сколько бы лиц ни было рядом, она всё равно одна. И от этой мысли стало тяжело, почти физически, будто холодный воздух резко сжал лёгкие.

Стэйси не успела сделать и двух шагов, как на неё налетела Вэнди. Подруга была как всегда: яркая, накрашенная, с уложенными чёрными кудрями и лёгким шлейфом духов, который слышался за метр.

— Стася! Привет! — Вэнди схватила её за локоть так, будто они не виделись, по меньшей мере месяц, а не вчера вечером. — Ты даже не представляешь, что случилось! Это просто катастрофа! Я умру прямо сейчас!

Стэйси вздрогнула от резкого прикосновения подруги — по телу прямо пробежала дрожь. Обычно она даже не замечала эту привычку Вэнди: хватать за руки, обниматься, лезть в личное пространство. Но сегодня от этого было почти больно. Она мягко, но настойчиво высвободила локоть и отступила на шаг.

— Что? — насторожилась Стэйси и приподняла бровь.

— Я не знаю, что мне надеть на завтрашнюю психологию! — выпалила Вэнди.

Стэйси моргнула. Раз. Другой.

— Именно это случилось? — переспросила Стэйси, не веря своим ушам. — Ты вообще серьёзно? Ты меня напугала.

— Да как же ты не понимаешь?! — возмутилась Вэнди. — У нас завтра первая пара с Мисс Диггори. Это же сама Диггори! Ты же знаешь, какая она. Если я приду в чём-то не том, она заставит меня весь семестр сидеть за задней партой и краснеть!

В мыслях девушка закатила глаза. Вэнди всегда могла устроить катастрофу вселенского масштаба из-за того, что не могла подобрать кофточку или носки, а звонить по ночам вообще было коронной выходкой её подруги.

— Вэнди, — Стэйси остановилась и посмотрела на подругу, — ты реально разбудила меня в два ночи из-за того, что не можешь выбрать наряд?

Стэйси смотрела на Вэнди и чувствовала, как между ними разрастается пропасть. Ей так и хотелось вывалить всё сразу — и про камень, и про холод, и про голос, который звучал у неё в голове. Только она уже понимала: Вэнди этого не поймёт. И от этой мысли внутри поднималась горькая пустота.

— Ну... — Вэнди отвела взгляд и закусила губу. — Мне просто было страшно.

— Мне знаешь ли, тоже.

Стэйси поймала себя на том, что смотрит на Вэнди слишком долго, и в памяти всплыл их первый день знакомства — совсем давно, еще в первом классе. Тогда Вэнди сидела за соседней партой, старательно выводя в тетради маленькие сердечки, и Стэйси показалось, что эта девчонка ужасно нелепая. Но почти сразу Вэнди подняла голову, улыбнулась и спросила:

— Хочешь, я и тебя нарисую?

С этого вопроса у них все и началось. Потом были бесконечные годы, в которых они делили между собой почти все: обиды, слезы, влюбленности, проваленные тесты и первые важные решения. Вэнди неизменно оставалась рядом — тихой опорой, привычной частью ее жизни. И теперь, в шумном коридоре университета, Стэйси вдруг ощутила, что между ними возникло нечто иное, новое и тревожно-непонятное, чему пока не находилось ни названия, ни объяснения.

— Ты совсем другая, — тихо заметила Вэнди.

Стэйси чуть заметно усмехнулась и кивнула.

— Знаю.

Слова, которые рвались наружу, так и остались внутри. Ей хотелось выложить всё без остатка: и про камень, и про странный сон, и про голос, который настойчиво звал её из темноты. Но она заранее понимала, что Вэнди не сможет этого принять. Не поверит. Не поймёт. И именно из-за этого внутри у Стэйси болезненно сжалось сердце.

Стэйси на секунду замерла, глядя на собственные ладони, будто видела их впервые. Ещё совсем недавно эти руки легко листали страницы любимых книг, а теперь они мелко дрожали — не от ветра и не от усталости, а от ледяного, чужого холода, поднявшегося изнутри.

Её не отпускало странное, почти пугающее ощущение: словно привычный мир дал трещину, и сквозь неё уже просачивалось нечто иное — тёмное, враждебное, совершенно ей не принадлежащее. И в этот миг она с болезненной ясностью поняла, что всё, что раньше казалось незыблемым и обычным, осталось где-то позади.

Утренний кофе, звонкий смех Вэнди, спокойные разговоры с отцом по вечерам — всё это стало частью другой жизни, той самой, что оборвалась в тот момент, когда камень у неё на шее впервые потеплел.

Ей казалось, что она не просто переступила порог университета, а оказалась на грани чего-то огромного и пугающе неизвестного. В этом новом мире её удерживало лишь одно: ощущение, что где-то рядом есть человек, уже знакомый с этой тьмой. А может, тот, кто ещё только войдёт в неё вместе с ней.

Стэйси уже хотела съязвить, слова почти сами слетали с языка, но она вдруг осеклась. И тут ее будто осенило — так ясно, что по коже пробежал холод: они с Вэнди говорят на разных языках. Для Вэнди катастрофа — это неудачно подобранный наряд. Для Стэйси — то, что она сама не может объяснить, даже когда пытается разобраться в себе. И в этот момент она остро почувствовала, как между ними поднимается невидимая стена. Что-то внутри тихо шептало: эту стену уже не сломать. Она прижала руку к ожерелью — на этот раз тепло было сильным, почти болезненным.

— Эй, ты чего? — спросила Вэнди.

— Ничего. — Стэйси убрала руку. — Просто не спала всю ночь. Устала. Спать хочу.

Она не сказала подруге про ожерелье. Не сказала, что камень пульсирует в такт её сердцебиению. Не сказала, что ей кажется, что за ней следят. Потому что если бы она сказала, Вэнди бы рассмеялась. Посоветовала бы «меньше читать свои книги» и «ложиться спать раньше, чтобы высыпаться».

А Стэйси и так не спала.

Весь день ожерелье вело себя необъяснимо. На паре по истории оно нагрелось, когда преподаватель сказал о средневековых замках. На обеде — когда Вэнди спросила, верит ли она в демонов.

Стэйси почувствовала, как камень у неё на груди снова потеплел, будто в ответ: «Да». Она уже собралась отшутиться, даже рот открыла, но слова застряли в горле. В итоге только пожала плечами и улыбнулась. А внутри у неё всё сжалось. Демоны. До этого утра она в них вообще не верила. Теперь ей чудилось, что их тени сидят в любой темноте, а голоса слышны в каждом шорохе.

— Чего? — переспросила Стэйси.

— А что такого? — Вэнди пожала плечами. Всякие тёмные силы, подвалы, ритуалы. Говорят, в нашем городе есть места, где можно вызвать дьявола.

— Ты серьёзно? Или прикалываешься?

— Прикалываюсь, конечно, расслабься. — Вэнди засмеялась. — Ты просто слишком часто пересматриваешь «Сверхъестественное». Дин и Сэм — это не реально. Обычные актёры.

Стэйси улыбнулась, но внутри у неё что-то предательски сжалось. Остаток дня тянулся медленно, как патока. Пары смешались в серую массу. Девушка ловила себя на мысли, что слишком часто проверяет камень рукой, нагрелся он снова или нет. Камень молчал. Это пугало её больше.

Она шла по пустынным улицам, и город вокруг казался ей чужим. Дома те же, фонари те же, а чувство совсем другое — будто кто-то накрыл реальность тонкой прозрачной плёнкой. За спиной ей чудились шаги: она резко оборачивалась, а там никого. Ветер шевелил листву, и в этом шорохе ей слышались голоса. «Ты не одна», — будто говорил ветер. Хотя, может, ей это просто померещилось?

Домой она вернулась поздно вечером, когда на город уже утопал в сумерках. Родители уже спали — вернее, мама спала, а папа, судя по свету в гостиной, ещё читал. Стэйси на цыпочках прошла в свою комнату, разделась и легла на кровать. Волосы разметались по подушке.

Ожерелье она не сняла. Камень всё ещё был тёплым, но теперь это казалось правильным, почти уютным. Будто кто-то держал её за руку.

Стэйси закрыла глаза и почти сразу провалилась в липкую, душную темноту. Тело уже не чувствовало тяжести одеяла, а лёгкие наполнил холодный, спертый воздух с сыростью и каким-то сладковатым запахом, как от старых цветов. Она попробовала пошевелиться, но мышцы будто одеревенели.

Первое, что она почувствовала — холод. Такой, от которого хотелось сжаться в позу эмбриона. Второе — звук. Тысячи маленьких крыльев бились о каменные стены. Третье — запах. Сырость и вековая пыль.

Она открыла глаза. Она больше не была в своей комнате. Она стояла в центре замка на холодном полу, покрытым влажным мхом. Настоящего замка — с высокими сводами, факелами на стенах и тьмой, которая сгущалась в каждом углу.

Она подняла голову и увидела их: чёрное, живое облако, которое кружилось почти под самыми сводами. При свете факелов их крылья казались почти прозрачными, и от каждого взмаха в воздухе разлетались крошечные искры, прямо как пыльца. И среди этого хаоса она вдруг заметила, что мыши не просто летают — они ходят кругами вокруг неё, будто она и была центром их вселенной. Хлопанье крыльев отдавалось по сводам замка глухим эхом.

Стэйси сжала пальцы в кулаки, до хруста в суставах, чтобы унять дрожь.

— Это всего лишь сон, — сказала она вслух. Голос звучал глухо, как сквозь толщу воды. — Обычный сон. Я сейчас проснусь.

Но она не проснулась. Мыши кружили, и их тени скользили по стенам, создавая различные узоры. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и звук разнёсся по коридорам громким эхом. А затем шаги. Медленные, уверенные. Кто-то шёл прямо к ней. Она хотела сбежать, но ноги налились свинцом и не слушались.

Стэйси сделала неуверенный шаг вперёд. Камень на ожерелье вспыхнул жаром.

Она проснулась резко, будто её выдернули из воды. Сердце колотилось где-то в горле, а потом опустилось в пятки. Простыни были влажными от пота. Комната за окном всё ещё была погружена в ночь. Где-то под коркой, она понимала, что это не просто сон — это было началом чего-то большего.

Она села на кровати, прижала ладонь к груди и несколько секунд просто пыталась отдышаться. Камень на ожерелье — тёплый, но обычный. И тут услышала это. Шёпот. Тонкий, еле слышный, будто ветер просунулся в щель.

— Ты почувствовала, да?

Стэйси застыла. Сердце у неё будто провалилось. Она повернула голову, но в комнате никого не было. Только тени от уличного фонаря дрожали на стене.

— Показалось, — сказала она себе.

— Нет. Ты знаешь, что нет, — тут же ответил голос внутри.

И тут она начала понимать, что это был не просто сон. Девушка лежала в темноте, прислушивалась к стуку собственного сердца. Ожерелье на груди было едва тёплым, но внутри разрастался холод.

— Это был не просто сон, — повторила она, и от этой мысли по спине пробежали мурашки липкого страха.

Она лежала в темноте и думала о том, что сегодня утром была просто Стэйси — студенткой, дочерью, подругой. А теперь с ней было что-то ещё, и она сама пока не понимала, что именно. Но внутри уже сидело это чувство: ответы рано или поздно придут. И спокойствия от них ей точно ждать не стоило. Она вдруг остро почувствовала, что её привычная, безопасная жизнь закончилась. И что-то новое, тёмное и притягательное, начало дышать ей в затылок.

Глава 2. Сон, который не забыть

Стэйси не смогла выбросить из головы свой ночной кошмар. Весь день она ловила себя на том, что отвлекается во время лекций, а пальцы то и дело тянутся к украшению — проверить, не нагрелось ли оно опять. Украшение молчало. Это было хуже всего.

Она поймала себя на том, что снова и снова касается камня, будто пытается нащупать у него пульс. И эта тишина в ответ пугала сильнее, чем сам жар. Словно ожерелье просто... сдалось. Или чего-то ждало.

Утром, когда девушка спустилась на кухню, она уже знала — вечером она будет ночевать у Вэнди. Подруга позвонила вчера и умоляла не оставлять её одну, потому что родители уехали.

На паре по истории она слушала преподавателя вполуха, пока он распинался о средневековой архитектуре.

— Замки раньше строились как крепости, — говорил он. — Толстые стены, окна-бойницы, мосты с подъёмным механизмом.

Стэйси ощутила под пальцами тепло камня. Он был настолько горячим, что она резко одёрнула руку.

— Это просто совпадение, — успокаивала она себя.

Но простые совпадения не заставляют пульс частить.

Она вспомнила, как в детстве отец учил её не бояться темноты. «Самое страшное — это неизвестность, Стэйси. Когда понимаешь, с чем имеешь дело, страх отступает». А сейчас она не знала вообще ничего, и от этого становилось хуже любой темноты.

Стэйси почти не слышала, что говорил преподаватель. Его голос то возникал, то растворялся где-то в шуме аудитории, не оставляя после себя ни смысла, ни интереса. Она сидела неподвижно, глядя сквозь него, пока рядом Вэнди наклонялась к одногруппнику и что-то быстро шептала ему на ухо. Потом Вэнди рассмеялась — звонко, беззаботно, и этот смех неприятно ударил по Стэйси, заставив её ещё сильнее замкнуться в себе.

Когда лекция закончилась, Стэйси вышла в коридор и остановилась у окна. За стеклом кипела обычная студенческая жизнь: внизу ребята курили, переговаривались, бросали друг другу шутки и обсуждали занятия. Она смотрела на них сверху, словно находилась по другую сторону невидимой стены, и с каждой секундой ощущала это всё острее — она больше не принадлежала этому месту.