Околье

Комната оказалась простой и неожиданно пустой: узкая кровать у стены, грубо сколоченный стол, косая лавка и маленькое окно под самым потолком, в которое сочился луч лунного света.

Я закрыла дверь и привалилась к ней спиной.

Тишь в комнате была иной – не такой, как в коридорах Стана. Она казалась здесь выжидающей. Камень медленно отдавал накопленное за день тепло, и от этого воздух дурманил и тянул в сон ещё больше.

Я дохромала до кровати и села, не раздеваясь. Лунный свет полосой лёг на пол, цепляя край стола, добираясь до моей руки. Пятно на запястье, кажется, стало темнее.

Я отвела взгляд и легла, отвернувшись к стене. Хотелось просто закрыть глаза и ни о чём не думать. Не помнить. Хоть на короткий миг перестать быть тем, что теперь отзывается на чужую боль.

Сон пришёл сразу.Сначала – звук.

Тяжёлый и глухой, будто где-то вдалеке рушился камень.

Потом – шаги. Много шагов. Словно за нами неслось войско.

Я стояла на краю дороги маленького хуторка. Земля под моими детскими ногами казалась тёплой и липкой, словно её долго мяли чужими телами. В воздухе повис запах дыма и железа. Выстывший, как после давно прошедшей беды.

Кто-то держал мою руку. Пальцы тонкие, натруженные. Сжимали крепко, так, будто отпускать нельзя было ни на миг. Я не помнила лица в этом сне – только край тёмного платка да выбившуюся прядь волос.

– Закрой глаза. Сейчас мы с тобой сыграем. Ты же прятки любишь? – нервно прошептал голос. Тихий. Сорванный. – Ты пока глазки прикрой, а я спрячусь рядом, а как до десяти сосчитаешь, то и открыть сможешь.

Детские ладошки закрыли глаза, а звонкий мальчишеский голосок начал считать до десяти дрожа как свеча на сквозняке. Женская рука бегло прошлась по моей голове.

В этот момент я почувствовала, как что-то внутри меня проваливается. Словно я теряю что-то, что значило для меня весь мир.

– Прости меня, Родной мой… – выдохнул голос с какой-то материнской виной.

Как только детские ладони разжали лицо, то вокруг я никого не увидела. Лишь краюшка хлеба, оставленная на земле нарочно, да следы женских ног, исчезающими в высокой траве около дороги. Паника и осознание поглощали тело…

Я проснулась резко, с равным вдохом.

Рука горела так, будто её прижгли железом. Ногу сводило судорогой. Я села, тяжело дыша, чувствуя, как по коже волнами разливается доселе неизведанное мне ощущение.

Вдруг осознание окатило меня новой волной боли – каждый раз, когда я буду засыпать, они будут находить меня. Их боль. Их страхи.

Я прижалась к стене, считая удары сердца, пока в комнате не посветлело. Почти рассвет.

И тогда дверь скрипнула. Совсем чуть-чуть. В надежде на то, что это был Идан, я из последних сил вскочила на болящую ногу, пошатываясь, опираясь на всё кругом.

Это был Радигад. Он стоял в проёме, высокий и неподвижный. В руке болтается небольшой мешочек.

– не спишь, – произнёс он негромко.

Я не ответила. Боль в руке пульсировала, теперь уже перекидываясь на плечо. Я стиснула зубы и лишь слабо кивнула.

Радиград сделал шаг, словно просачиваясь в комнату. В этот момент я уловила запах. От мешочка в его руке. Горький, травяной. Словно где-то я уже его чуяла.

Он поднял руку, развязывая мешочек.

В этот же миг меня словно обездвижило. Боль вспыхнула, заставив меня повалиться на пол.

Резкий поток окатил меня. Рёв маленького мальчика, Узел, Дорога. Чьи-то руки, сорвавшиеся в пустоту. Девушка с косой и её улыбка сквозь слёзы прощания. Страх.

Радиград резко отдёрнул руку. Мешочек с тихим стуком ударился о каменный полю Запах трав стал резче, горше, но более ко сну меня не тянуло. Напротив – будто отступил, наткнувшись на что-то, чего не ожидал.

Старший мостник замер.

Он теперь глядел на меня не как на испуганную с дороги бедняжку. А как на то, что должно было быть похоронено, но почему-то вернулось. Впервые голос его сорвался от неминуемого осознания.

– Я позволил, – сказал тот тихо, будто сам себе. – Идану снова позволил…

Он сделал шаг ко мне.

– Скажи мне, Яра. – Произнёс он уже ровно. – Скольких из вас он ещё приведёт? Прежде чем всех вас Дорога сама не поглотит?

Я попыталась подняться, опираясь на стену. Нога подогнулась, но боль прострелила до самой поясницы. Пятна обжигали кожу, словно крича мне: сейчас или уже никогда.

Мужчина смотрел, как я пучусь к приоткрытой двери. Выжидал. Как выжидает охотник, когда раненная дичь сама сдастся.

– Далеко ли ты уйдёшь в таком состоянии, Тихая? – расплываясь в улыбке, спросил он. – Мир не терпит таких, как ты. Он либо берёт вас обратно, либо ломает тех, кто привёл.

Он склонил голову, словно вынося приговор.

– Так или иначе, Дорога своё получит.

Я ухватилась за косяк двери, выпрямляясь через боль. Внутри всё дрожало, но страх не был моим. Он был чужим, многоголосым, давил изнутри, толкая меня вперёд.

Так вот как это заканчивается, мелькнула мысль. Всегда одинаково.

Я шагнула в коридор. Старший мостник не двинулся следом. И это пугало сильнее, чем погоня. С каждым шагом пятна отзывались тупой, тянущей болью. Будто кто-то тянул меня назад за кожу, за память, за то, кем я ещё не успела стать.

Идан.

Имя всплыло в голове само собой.

Я вдруг поняла:он не придёт спасать. Он придёт, чтобы сделать то, что однажды уже совершил.

Потому что он – мостник. Он всегда был таким. Он таким и останется. И придёт лишь за тем, чтобы завершить то, что не окончил у Озера.

Я выскочила наружу, в серый двор. Холод ударил в лицо, но я вдохнуло его жадно, как спасение. Крепость за спиной молчала. Ни крика. Ни шагов.

Лишь Дорога впереди.

Я не оглянулась. Потому что знала: если оглянусь, то не увижу там Идана больше. Я увижу лишь мир, который уже начал идти за мной.

Если мне и суждено исчезнуть, подумала я, заставляя себя идти, то не здесь. И не по чьей-то прихоти или решению.