Околье

Мы шли уже несколько часов: он передо мной, а я еле плетясь позади. Подлесье у Межей сменилось на сухую землю и тёплый воздух. Мы с мостником будто чувствовали друг друга. Он не оглядывался, но точно знал, что я отстаю. Мне же казалось, что я слышала, как в нём поскрипывают остатки той боли, что не ушли в меня. Эхо.

Наконец тишина стала совсем невыносимой. Она давила громче любых криков и упрёков.

– Куда? – мой голос прозвучал хрипло, будто я промолчала целые сутки. – куда ты меня ведёшь?

Парень не остановился. Ответ пришёл через плечо, ровный, лишённый каких-либо эмоций:

– в Южные Пределы. Там есть одно место.

– Какое место? – что-то внутри меня словно забило тревогу, почуяв ловушку. Южные пределы были краем Околья, но не концом Договора.

– пристанище. – он слегка повернул голову, и я поймала взгляд его профиля. – Где такие как я можем перевести дух… в прямом смысле.

В голосе мостника прозвучала горькая ирония. «Перевести дух». Их, мостничья шутка. Место, где они сбрасывают не боль, а напряжение.

– ты из ума выжил?! – взъелась я. – Хочешь тишинницу в становище мостников заманить?! Да они же… они…

– Они ничего не сделают, если сама первая себя не выдашь – вдруг резко отрезал парень, вновь глядя вперёд. – только рот не раскрывай по напрасну. И глаза в пол.

Он продолжал идти вперёд, словно вёл какую-то немую клячу на привязи, а не живого человека.

– ну а если почуют? – не унималась я от собственного волнения. – У вас-то наверняка нюх на страдания наточен.

– на страдания – да – бросил мостник через плечо. – а на тишь – нет. Для меня ты как пустой туман над болотом. Видно, что есть, а потрогать – ничего нету. Только глаза мозолишь.

Он продолжал идти в том же быстром темпе, а мои ноги с каждым шагом становились всё ватнее. В висках стучало. То ли от побега, то ли от того узла чужих мук, что растворился во мне час назад. Узел оставил после себя не боль, а тяжесть. Как если бы выпить ведро ледяной воды – желудок полон, а внутри пусто и зябко.

Я споткнулась о корень, едва не полетев кубарем. Рука сама уцепилась за ствол дерева рядом, спасая меня от очередного унижения перед мостником.

Парень передо мной остановился. Не сразу, будто почувствовав разрыв в ритме. Он обернулся с явным раздражением.

– что ещё? – взгляд его проскользнул по мне несколько раз, быстрый и цепкий, как у лесного зверя.

– ничего – пробормотала я, отряхивая ладони от грязи с коры. – идём.

Я сделала пару шагов, но мой спутник не сдвинулся с места. Стоял и смотрел. Потом лишь щелкнул языком недовольно и огляделся по сторонам.

– Ладно. Тут заночуем. Дальше до Пределов без отдыха идти не выйдет. Ты едва-то на ногах стоишь. Я тащить тебя на себе я не намерен.

Не договорив, мостник отошёл в сторону, к небольшой прогалине меж двух стволов сосен. Постелив на землю сумку, он спустился на неё, сползая по стволу дерева спиной, скрестив руки, будто давая мне время.

Я не стала церемониться. Спустилась на колени у другого дерева, поодаль от парня, прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза. Мир сразу же поплыл. Тишина внутри меня, обычно абсолютная, сейчас гудела слабым, надоедливым звоном. След от того, что не должно было оставаться.

– что с тобой? – голос парня донёсся сквозь этот звон. Не заботливый, а словно наблюдающий.

– ничего. – моментально ответила я, желая избежать дальнейших расспросов.

– врёшь. После узла всегда что-то да остается.

Я открыла глаза. От усталости я совсем потеряла хватку, потому не услышала, как мостник подошёл ко мне почти вплотную, изучая меня словно какого-то зверя.

– это не боль, верно? – словно считав меня, произнёс он. – Это… дырка от боли. Пустота, которая помнит форму того, что в ней было. Пройдёт. – он сказал это так, будто говорил о погоде.

Но на протесты сил у меня не осталось. Я лишь молча наблюдала за тем, как парень ловко сгребает в кучу сухие ветки и огнивом высекает искры. Костерок разгорелся маленький и жадный, отгоняя ползучую тьму вокруг.

Молчание между нами снова растягивалось, наполненное треском веток да уханьем филинов. Я сидела, сгорбившись, грея замёрзшие пальцы. Парень же сидел напротив, неподвижный словно идол, глядя в самое сердце костра.

– Идан, – вдруг сказал он в тишину, не отрывая взгляда от пламени.

Я вздрогнула. Он назвал своё имя так, будто подбросил щепку в огонь. Совсем без церемоний и просто, чтобы было.

– что? – сбивчиво спросила я.

– меня зовут Идан. Чтобы ты знала, кого предавать, если решат пытать, – в его голосе прозвучала всё та же горькая ирония.

– никого я не предам… – совсем глухо ответила я, сама будучи в этом не уверена.

– все предают. – парировал парень с лёгкостью. – Когда больно. Когда страшно. Я видел это сотни раз. – на мгновение Идан замолчал, словно проматывая чужие воспоминания, которые теперь стали его личными. – так что знай. Если что говори: «Идан из Стана Юга меня увёл». Может, хоть прикончат быстро.

–а зачем тогда меня тащишь, если знаешь, что я тебя предать могу? – не удержалась я от какой-то внутренней обиды.

– потому что ты –доказательство. – Он наконец взглянул на меня.

Оранжевые блики танцевали в его тёмных зрачках. – Доказательство того, что не всё в этом мире устроено так, как они говорят. Что можно коснуться пустоты и не сойти с ума. Что может, и мне необязательно сгнить у дорог. Пока ты жива и при мне – эта мысль жива. И сейчас эта мысль мне дороже безопасности.

Это была далеко не надежда, как он думал. Я видела этот взгляд у некоторых людей раньше. Одержимость. Холодная, расчётливая, отчаянная. Он цеплялся за меня не как за человека, а как за ключ к собственной свободе. И в этом была его жуткая честность.

–а тебя как кличут? – спросил парень после недолгого молчания. – или «тишинница» – это всё?

– Яра, – выдохнула я. И Это имя, сказанное вслух в чужом подлесье, прозвучало эхом из другой, спокойной и обыкновенной жизни.

– Яра… – повторил он, смакуя моё имя словно мёд. – Ярила… "огненная". Вот так ведь ирония.

Я лишь фыркнула в ответ. Не про иронию говорить мостнику с именем, значащим «путь», подумала я, но вслух не сказала.

– А тебя-то? – спросила я вместо этого. – «Идан» – это что? Прямо по сути: идущий? Так тебя родители при рождении и назвали?

Парень замер на мгновение, и в выражении его лица мелькнуло что-то острое, почти болезненное.

– не «назвали». Дали мне эту… кличку, – поправил он, и в голосе прозвучала почти сталь. – Это не имя. Это прозвища мостников. Когда берут ученика, старое имя у него забирают, как и боль. В узел завязывают, вместе с воспоминаниями, и в камень закладывают. А новое – дают по первой дороге. Я… я никуда не свернул. Шёл прямо. Вот и стал Идан. – он снова словно огонь в щепку кинул мне это откровение. – у некоторых, позже, свои имена появляются, клички. А у меня так и осталось. Идущий. Потому что я и есть дорога.

Я прикусила себе язык, поняв, что ненароком задела в нём что-то живое (если в мостниках оно вообще есть).

– А может, оно тебе под стать. – вырвалось у меня уже без ехидцы. – водишь ты меня сейчас, как идущий – неизвестно куда. То ли спасаешь, то ли к краю подводишь. Одной Ткачихе известно.

Идан снова взглянул на меня. Не по-злому. Скорее с усталой признательностью.

– может и так, – согласился он. – но я хоть знаю путь. И пределы эти, куда веду, тоже знаю. А ты одна бы куда делась? Вперёд в неизвестность? Или назад на верную смерть?

Ответа у меня не нашлось.

– вот и думай, Яра, что лучше: идти за тем, кто все пути в Околье ведает или стать костями на тропинках. – закончил он, и в его тоне снова зазвучала привычная, леденящая практичность выживания.

Но теперь я слышала что-то иное. Не просто расчёт, а отчаяние того, кто знает –он лишь точный инструмент в руках незримого ремесленника. И как только его он перестанет быть нужным, то он перестанет быть вообще.

Так мы и сидели в тишине по разные стороны костра. Никто из нас не решался вообще говорить после такого.

– спи уже… – вдруг произнёс Идан, словно разрешая мне это действие. – завтра дорога. А я… посижу. «со своей дорогой».

Парень вновь уставился на пламя костра, будто в углях плавились все его воспоминания до избрания его мостником. Вопреки усталости, меня пронзило острое любопытство.

– а ты? Спать не собираешься?

Он ответил не сразу. Лишь беззвучно, одними губами, усмехнулся.

– мне не стоит спать.

– почему это? Всяко живому существу полагается спать… – не отставала я, уже чувствуя, что снова лезу не в своё дело, но не в силах обуздать своё любопытство.

Идан тяжело вздохнул, и вздох этот был похож на стон изнурённого тяжким трудом зверя.

– потому что когда мостник спит, спят и его стены. А стены мои – это то, чем я боль запираю. И тогда она… выходит. Находит меня. В снах. Не моих снах. – Он снова взглянул на меня глазами, в которых не было страха. Лишь усталое предвкушение ужаса. – я вижу лица тех, кому помогал. Слышу их крики. И чувствую все их раны. Как свои.

Мостник снова замолчал, словно прислушиваясь к чему-то внутри.

– Потому на «путях» мы не спим. Пьём всякую байду… по типу «бессоника». Честно говоря, гадость редкостная. Аж глаза выедает. Но эффект от него – что надо. – парень пошарил рукой у пояса, достав небольшой пузырёк. – Запаса как раз до Пределов хватит. Так что спи спокойно, Яра. Мои ужасы до тебя не доберутся. У нас с ними… свой Договор.

Идан сказал это с такой ледяной, привычной к этим мукам простотой, что у меня по спине пробежалась волна мурашек.«Он договорился со своими кошмарами»…как договариваются с неизлечимыми хворями – не надеясь их победить, лишь отодвигая на время.

И я смотрела на него – этого «Идущего», который не мог остановиться, потому что даже малейшая остановка значила для него встречу со всем тем, что он носил в себе. И впервые во мне зародилась крупица понимая, что его одержимость живой тишинницой – это не спасительный бред, а попытка найти хотя бы проблеск минутной свободы. Попытка найти место, где его стены наконец рухнут, и не станет боли, а будет просто… ничего.

Я не нашла слов, а может больше даже и не пыталась их найти. Всякий раз, открывая рот, я ранила его словами. Лишь сильнее обняла свои озябшие плечи руками и прикрыла глаза. Но несмотря на всю усталость сон никак не шёл. Я слышала, как мой спутник через какое-то время встал, плеснул воды из фляги в маленькую походную чашу, а после вылил содержимое пузырька, шёпотом выругавшись. Один быстрый звук глотка, сдавленный кашель в рукав и снова ругань. Но теперь на вкус той дряни, что ему пришлось выпить.

А затем наступило абсолютное спокойствие. Он больше не шевелился. Просто сидел, бодрствуя, охраняя тонкую границу между миром и тем, что в себя пустил.

А я лежала и думала, что моя пустота, мой «дар» внезапно показался мне чем-то благим. У меня не было стен, которые в любой момент могли рухнуть. Не было призраков прошлого, с которыми нужно было договариваться.

И тут,словно укор, в памяти всплыло лицо матери. Не яркое, не сжимающее сердце, а совсем тусклое, будто увиденное сквозь толщу десятков лет. Я знала, что я должна тосковать по ней. Что где-то под слоем этого ледяного спокойствия, должна быть растёрзанная, кричащая рана разлуки. Но всего этого не было. Были лишь тихая, плоская печаль, как по умершему родственнику, о котором уже и мало что помнишь.

Мой «дар» забрал и это. Не только боль от изгнания, но и остроту любви. Оставив лишь тень от чувства, воспоминания о том, что когда-то было мне очень дорого. Я не выбирала, что растворять. Моя прореха просто поглощала все чувства. И сейчас, чувствуя рядом присутствие Идана, который нёс в себевсю полноту чужих страданий, я с ужасом понимала, что несу в себе абсолютную пустоту своих собственных.

Мы были двумя сторонами одной монеты. И оба мы теперь уж мало походили на настоящих людей.

Я закрыла глаза крепче, пытаясь протолкнуть сквозь толщу своей тишины хоть одну острую мысль о матери. Проронить хотя бы одну слезинку. Но ничего не приходило. Только тихий звон пустоты внутри, всё тот же, что и после узла Идана. Дыра от любви или дыра от боли. Одно и то же

И в этом жутком сравнении родилось новое страшное прозрение.Мы с Иданом, словно два калеки, лишённые ног и глаз, которые вдруг поняли, что вместе они могут идти и смотреть в одну сторону. Ужасная, нелепая, но единственная возможность двигаться дальше.

Глава 3

Под утро сознание вернулось ко мне медленно и неохотно, словно разум мой всплывал со дна глубокого, илистого озера. Я открыла глаза. К сожалению, всё произошедшее не было дурным сном, и тяжёлое, свинцовое небо над головой стало тому доказательством.

Голод проснулся следом за мной. Живот предательски запел, стоило мне открыть глаза. Я приподнялась на локте, прикрывая урчащий живот другой рукой. Напротив, у почерневшего круга костра, всё так же сидел Идан. Всё та же поза – спина плотно прижата к дереву, колени подтянуты к себе, а взгляд прикован к остывшей золе. Впервые в утреннем свете я разглядела его лицо достаточно чётко, чтобы уловить каждую новую деталь. Тёмные волосы, доходившие до плеч, лёгкая щетина и невероятно выразительные глаза, от взгляда в которые любая девушка в Городках точно бы ушла, раскрасневшись.

Но сейчас в этих глазах не было ничего, что могло бы вызвать румянец. В них читалось выжженное пространство. Он и правда не спал всю ночь. «Бессонник» наложил на его черты отпечаток не усталости, а изношенности как на старый, туго натянутый ремень. Казалось, стоит ему моргнуть – и он развалится на части от напряжения.

Я пошевелилась, и скрип веток подо мной заставил мостника слегка вздрогнуть. Голова его повернулась на меня с такой скоростью, словно кто-то дёрнул тряпичную куклу. На мгновение на лице парня вспыхнула чистая, неодушевлённая опасность – реакция зверя, застигнутого врасплох. Затем сознание вернулось, затопив зрачки знакомой мне холодной ясностью.

– Проснулась, – голос Идана прозвучал хрипло, будто ржавый механизм, который тронули с места. – и уже песни запеваешь. – Он кивнул в сторону моего живота, и в уголке рта дрогнуло что-то, слишком усталое, чтобы быть усмешкой.

Я не стала оправдываться. Голод был самым честным из того, что во мне оставалось. Я лишь глядела на него. На этого мостника, который теперь был не ночным исповедником с горящими глазами, а кем-то другим – закрытым, стёртым как монета, которой слишком долго пользовались. Он словно старался избегать моего взгляда по утру: поправлял рукава рубахи, делал вид, что проверяет содержимое полупустой сумки – любое движение, лишь бы не поймать мой взгляд. Это был стыд? Не своих слов, а той хрупкой веры, что прорвалась сквозь привычную броню цинизма.

Он порылся в сумке глубже, его лицо оставалось непроницаемым. Потом рука вынырнула, сжимая в кулаке что-то маленькое и тёмное. Не глядя, он протянул это мне через пепелище.

– На. Пожуй. – это был сухарь. Грубый, почти каменный. Совсем не такой, какой пёк Тихон по утрам у мельницы.

Я взяла сухарь. Мои пальцы сомкнулись на его шершавой поверхности. И жест этот был одновременно прост и невероятен. По всем законам Околья, рука мостника должна была быть пустой или сжимать нож. Но она сжимала хлеб. Передавала его мне.

– Благодарю… – выдохнула я, и слово это прозвучало совсем неестественно.

– Не благодари. Мне тебя на себе тащить не хочется. Ешь и вставай. К закату гляди уже на месте будем.

Он повернулся, давая мне закончить с этим актом милосердия наедине. Хлеб казался настолько твёрдым, что порой мне приходилось откалывать его краем зуба, и я чувствовала, как крошки его оседают в пустоте под рёбрами, ничуть не утоляя голод. Лишь подчёркивая его ещё сильнее.

Мы двинулись в путь. Теперь это не походило на вчерашнее бегство. Не было паники, не было криков за спиной. Только методичная работа двух пар ног. Парень шёл впереди, выбирая путь не тропами, а по каким-то ему одному ведомым путям. Он то смотрел на сломанные ветви деревьев, то прислушивался к тому, с какой стороны щебетали птицы. Я же послушно плелась позади, стараясь не отставать от спутника.

В какой-то момент воздух вокруг будто стал гуще. Запах сырой земли сменился на что-то металлическое и холодное. Свет, пробивавшийся через кроны, казался серым, лишённым теней. Даже звуки вокруг стали тише, будто их накрыли чем-то тяжелым.

Идан внезапно остановился, подняв руку. Я едва успела остановиться, чуть не уткнувшись носом в локоть парня. Он стоял неподвижно, будто слушая то, что моему уху было не суждено никогда услышать. Потом медленно, почти не поворачивая головы, кивнул левее нашей тропки.

– видишь просеку? – шёпот парня едва был слышен, но даже так прорезал глухую тишину острым ножом. Я присмотрелась. Между стволами елей угадывалась прямая, неестественно ровная полоса, проросшая чахлой травой. Ни один живой куст не смел перешагнуть её черту. Полоса уходила в самое сердце тумана Старых Дорог.

– Одна из них? Старая Дорога? – чуть поежившись от внезапной волны холода, поинтересовалась я.

– Одна из малых, – подтвердил мои догадки парень. – По таким Духи когда-то тени гнали, прежде чем люди берега им выстроили. Не сходи с моего следа. Даже на шаг не смей. Здесь земля помнит. Привяжет ещё…

Он произнёс это без лишней бравады. «Привяжет ещё». Слова эхом повторялись в моей голове, заставляя волну какого-то животного страха пробежаться по моему телу. Мы обогнули место широкой дугой, и я чувствовала, как по спине у меня, словно от чьих-то прикосновений, пробегал холод. Мне чудилось, что с того места на нас смотрело что-то древнее и равнодушное, как сама боль.

Спустя час дороги я уже начала привыкать к этой гнетущей тишине и беспросветному туману, как Идан снова замер. На этот раз прямо перед нами, пересекая дорогу, лежала настоящая Дорога. Широкая, мощённая не камнем, а чем-то слипшимся, будто стоптанной вековой грязью. По краям, как немые стражи, стояли серые, обезображенные временем камни с выщербленными символами.

– Главная артерия, – пробормотал мостник, словно говоря о дороге, как о чем-то живом. С уважением и таким же открытым отвращением. – по ней я и шёл к Озеру. И по этой же… – парень в моменте замолчал. Оборвал себя, словно не желал больше делиться со мной ничем, что могло бы потом отозваться у него новой волной стыда. – не важно. Просто молчи. И не дыши громко.

Он сделал шаг на тёмное полотно, двинулся быстро и ловко, всем телом подавшись вперёд. Я последовала за ним. И в тот миг, когда моя нога коснулась слипшейся поверхности…

Весь мир взревел.

Не осязаемым звуком. Беззвучным рёвом. Моя тишина, та самая бездонная пустота, вдруг завопила. Будто кто-то со всего маху, ударив гигантский колокол из льда и забвения. И этот удар прошёл через всё моё тело, выворачивая меня наизнанку. Это было не ощущение. Это – отсутствие, которое внезапно обрело ярость и голос.

Я вскрикнула, но не смогла услышать собственного голоса. Только этот неумолимый звон. Он давил на уши, выжигал изнутри. Заставлял каждую частичку дёргаться в унисон с этим беззвучным ужасом. Я вцепилась в голову, царапая собственную голову, но это не помогало. Звенел не мир. Звенела я.

Тело моё рухнуло на липкую поверхность «Артерии». Серое небо над головой плыло и двоилось.

– Яра!

Тень наклонилась передо мной, перекрывая свет. Две руки, сильные и жёсткие как корни, впились мне под мышки. Я почувствовала рывок – не попытку поднять, а попытку оторвать, оттащить. Идан не кричал. Он хрипел от напряжения, а его пальцы впивались мне в бока сквозь ткань потрёпанного сарафана.

Моё тело, тяжёлое, словно мешок с песком, сопротивлялось. Парень снова сделал рывок, и ноги мои прочертили две борозды липкой грязи Дороги. Ощущение было отвратительным. Будто сама тропа не хотела меня отпускать.

Только когда я оказалась на краю, там, где начинался обычный лесной покров, звон начал меняться. Он не исчез полностью. Из пронзительного визга превратился в низкий, почти утробный гул. Затем и вовсе стал похожим на назойливый писк где-то в глубине моей головы.

Мостник не отпускал меня я чувствовала, как он прижимал мою голову к своему плечу, грубой ладонью зажав мне ухо. Словно пытаясь телесно заблокировать то, что било меня изнутри. Вторая его рука продолжала соскребать меня с Дороги, пока мы оба не оказались в колючем подлеске.

– Дыши, – его голос прозвучал прямо у моего уха. Коротко и приказно. – просто дыши. Не спеши.

Я пыталась. Но воздух входил и выходил из рта рваными глотками. Звон постепенно отступал, оставляя после себя оглушительную, сладкую тишину и дрожь. Такую сильную, что зубы мои выбивали дробь.

Парень отстранился, держа моё тело только за плечи. Он окинул меня беглым взглядом, каким обычно осматривают искалеченных на полях брани. В глазах у мостника не было ничего кроме холодного, неестественного спокойствия. Он вдруг резко обернулся к Дороге. Туман по её краям заколыхался, и в нём, казалось, что-то шевельнулось.

– Идти можешь? – промолвил парень после того, как пробубнил что-то невнятное себе под нос.

Я попыталась кивнуть, но голова продолжала гудеть пчелиным ульем. Не дожидаясь внятного ответа, Идан положил мою руку себе на шею, почти отрывая от земли, и рванул прочь от этого проклятого полотна. Он не пытался объяснить мне всё, что произошло. Объяснение, горькое и ясное, повисло в воздухе само: Мир меня отторгал.

Идан волочил меня как узел с тряпьём, через поле. Он не выбирал троп. Просто шёл ровно до тех пор, пока одышка не начала хрипеть у него в горле, а звук наших шагов окончательно не заглушил любой возможный шорох с Дороги. Мостник остановился, сполз по стволу мшистой ели и опустил меня на землю.

Я осела на мох рядом, всё ещё не в силах побороть остаточную дрожь. Она шла откуда-то изнутри. Словно дыра узла внутри меня теперь стала взбаламученным болотом. Парень же стоял рядом в скрученном состоянии. Прислонился к дереву и смотрел в ту сторону, откуда мы сбежали, словно ожидая чего-то, что могло идти за нами по пятам.

– Это был звон… – попыталась оправдаться я, с трудом разжимая челюсти. – Как будто… я колокол…

– Не звон. – поправил меня Идан резко. – в твоих Городках разве не было старых мест? Тебе разве не говорили, что бывает, когда такие как ты соприкасаются с предметами Договора? Твою пустоту попытаются заполнить. Вот и выходит… что выходит.

– И что теперь? – спросила робко я, обхватывая свои колени подобно маленькому ребёнку. Дрожь постепенно исчезала, но на смену её пришло что-то новое. Ощущение тонкости. Будто моя кожа, мои кости стали прозрачнее.

– Теперь они знают, – всё также резко ответил Идан. Уточнений кем были «они» мне было уже не нужно. Я чётко знала – Духи. Хранители Договора. – Почему вот только я сразу не догадался, что тащить тебя по дорогам было глупостью? Так мало того, что ты… «зазвенела», так я ведь и себя подставил, вытащив тебя оттуда!

В словах парня я услышала не произнесённый вслух приговор. Он был не просто еретиком в мыслях. Он стал преступником и на деле. Его грех теперь был отмечен в самой тонкой ткани мира.

– Извини… мог бы и оставить меня, раз уж я нас в большее худо завела… – выдавила я, виновато опуская глаза в пол, закусывая губу словно вот-вот расплачусь.

– Большее худо?! – с горькой усмешкой повторил мои слова Идан. – Яра, с той минуты, как я тебя оставил в живых у Озера, НАМ не могло стать хуже! Тебе и мне уже был предрешён конец. Только теперь мы его приблизили. Раньше только тебя искали бы люди с вилами, пока ты где-нибудь в Заброшенных Станах не растворилась! А теперь, возможно, и Они будут искать и меня в придачу. Или их тени. Или что угодно, что они за нами пошлют!

Парень резко оборвал себя, сглотнув ком ярости. Затем провёл ладонью по лицу, а когда убрал руку, то на его лице не осталось и тени от усмешки и злости. Только пустая, безжалостная решимость.

– Сидеть и выть – бесполезно. Уже поздно для сожалений. – Он встал, отряхиваясь. – Вставай. Пока мы на земле, настоящей, твёрдой, мы можем двигаться. А двигаться, в нашем случае, означает искать выход. Любой.

Мостник протянул мне руку не для помощи. Скорее очередным приказом. Взгляд его упёрся куда-то за мою спину. В сторону, противоположной Старым Дорогам.

Я потянулась к его руке, и в тот миг, когда мои пальцы едва коснулись его кожи, сквозь дремную пустоту внутри ударила острая, чужая тоска. Не единым потоком, как это бывало, а быстрой, яркой вспышкой.

…Перед глазами появилось туманное марево прошлого.Девушка. Льняные волосы, некогда заплетённые в длинную косу, теперь были растрёпаны. Глаза, полные слёз, которые она яростно сгоняла прочь. Её губы шепчут что-то, что я не могу расслышать, но по дрожи подбородка понимаю:«прости». Она стоит на краю тропы, у старого иссохшего дерева. Это, должно быть, Место Перевода. В её руках была сжата самодельная лунница. Подарок, который она так и не успела отдать суженному. А перед ней стою я… нет, не я. Идан? Только совсем юношей. Я чувствую, как лицо его затвердело, но в уголках глаз, словно в моих собственных, стоят слёзы. Он кивает коротко, один раз. Разворачивается, делая уверенные шаги по Дорогам. Его плечи уже несут невидимую тяжесть, которая навсегда положит между ними сотни вёрст и закон Договора. А она остаётся там, сжимая амулет. И её громкий последний вздох врезается уже в мою память глубже, чем любой крик.