Развод по-дагестански - 1

Крупные пальцы Шамиля сжали край деревянного столика так, что тот угрожающе затрещал. В саду за панорамным окном качались на ветру розы — такие же алые, как та кровь, которую он прямо сейчас жаждал пролить.

— Ты позволил этому позору случиться, — мать сделала наступающий шаг вперёд, её грузная тень легла на сына. — Притащил в наш дом сучку, путающуюся с Махачевым. И теперь вся честь нашего тухума...

Шамиль хлестко обернулся. Его глаза превратились в два раскаленных угля на совершенно пепельном в искажении лице. Прислуга замерла, боясь даже вздохнуть. На Кавказе не принято повышать голос на мать. Харам. Немыслимое табу. Но прямо сейчас перед ней стоял не покорный сын, а взбешенный хозяин империи.

— Моя честь, — он шипел с такой смертоносной интонацией, что у присутствующих волосы вставали дыбом на коже. — Моя женщина. Моя месть. Где она, мама?

Хадижат с вызовом скрестила руки на груди и посмотрела ему прямо в глаза, не желая уступать ни пяди своей власти в доме. Тень Шамиля накрыла ее целиком, как черное, траурное знамя. Дыхание сына стало пугающе сдержанным, предрекающим нечто страшное и фатальное. Где-то за спиной у кого-то из слуг от нервного напряжения выпал из рук поднос, предметы разбились вдребезги, но никто в комнате даже не вздрогнул.

— Ты забыла, кто в этом доме хозяин? — он подошел к ней так близко, что её густые арабские духи смешались с его тяжелым запахом гнева и не пролитой крови.

Она не отступила ни на шаг, ее лицо оставалось непроницаемой высокомерной маской.

— Я воспитала тебя. И дала жизнь. И могу...

Шамиль перебил её не терпящим возражений движением — его широкая ладонь с глухим ударом врезалась в стену. Дорогая итальянская штукатурка осыпалась прямо за воротник её строгого платья.

— Ты можешь только одно, сказать, где она? Или я клянусь Всевышним, я начну ломать этот дом по кирпичику. Начиная с твоих драгоценных расписных ваз.

— Ты не посмеешь... Я твоя мать, и я не обязана перед тобой отчитываться за каждую подстилку.

Шамиль уже знал, что это значит. Она не ушла. Девчонка была либо спрятана, либо где-то здесь. И его мать не собиралась сдавать позиции.

— Ты прекрасно знаешь, насколько это важно, — произнёс он, его голос угрожающе затих, но каждая фраза звучала как неоспоримый, железобетонный факт. — Мы оба понимаем, что я не остановлюсь, пока не найду её. И если с ней что-то случилось по твоей вине...

Она не отводя суженного взгляда, ответила с той же непреклонной невозмутимостью старшей женщины в роду.

— Есть вещи, Шамиль, которые требуют моего прямого вмешательства, — слова прозвучали как вызов. — Я очищаю этот дом от грязи.

Шамилю хотелось что-нибудь сломать. Стереть высокомерное выражение с лица матери, но он выдержал тяжелую, удушающую паузу, испепеляюще разглядывая её, то как ее взгляд остается пугающе бесстрастным.

Тишина повисла между ними, как дым после перестрелки и не предвещала ничего хорошего. Шамиль провел языком по передним зубам, ощущая солоноватый вкус крови — в приступе ярости он прокусил себе щеку изнутри. Его мать стояла неподвижно, но в её глазах, таких же черных и властных, как у него самого, на долю секунды мелькнуло что-то... страх? Нет. Что-то гораздо хуже, это был холодный расчет. Она явно давно задумала избавиться от девчонки, только ему не сказала. Вероятно, с момента как узнала, что он готовит сделку с отцом Есении.

— Хорошо, — он знал, что все равно победит в этой войне. — Я уважаю твоё мнение, но знай одно: я найду её. Живой или мертвой.

— Нашему славному роду она ни к чему. Ей здесь не место, — процедила Хадижат. – Она испорченный товар.

— Товар? — он рассмеялся, едко, откровенно, заставив молодую горничную у дверей вздрогнуть и прикрыть рот рукой. — Ты правда думаешь, мама, что после всего, что я сделал для нашего тухума, после всей крови, в которой я вымазал руки, ты можешь диктовать мне, кого мне брать в постель и что мне делать со своей собственностью?!

Он сделал опасный шаг к матери, намеренно и с хрустом раздавив крупный хрустальный осколок под каблуком дорогого ботинка. Звук хрустнул, как переломанный позвоночник.

— Я не спрашивал твоего разрешения, когда мой отец творил беспредел. Не спрашивал, когда я своими руками палил дома конкурентов. Ты помнишь, как я на руках выносил тебя оттуда? И уж точно я не спрошу твоего мнения, когда эта девушка родит моего наследника. Моего.

— Или Махачевых? – она слабо ухмыльнулась, без тени смешинки и не дрогнула под его наседающим взглядом, но в её глазах отчетливо читалось последнее предупреждение. Слуги и охрана старались держаться как можно дальше, чувствуя, что психологическое напряжение в комнате достигло абсолютного предела.

Шамиль сделал еще один шаг вперёд, остановился в смертельно опасной близости от матери, и его присутствие выдавило ее тяжким, ощутимым физически взглядом, так что она добавила:

— Ты играешь с огнём, Шамиль. Я защищаю тебя же. Наш намыс. Наш род. А она порченная и конченная.

— Если ты продолжишь мне мешать, последствия не заставят себя ждать, — пообещал он, став совсем не добрым сыном. — Я не позволю никому, даже родной матери, встать у меня на пути.

Он не шутил. Она знала, что он держитслово. Их взгляды смешались — её высокомерное и злое, его — горячее, с привкусом власти и слепой ярости. Где-то за спиной у горничной вырвался сдавленный стон — девушка просто не выдержала напряжения и упала в обморок, но к ней никто не посмел подойти.

— Мой дом, — произнёс Шамиль, специально проводя пальцем по материнской дорогой жемчужной нитке на шее. — Мои правила. И моя война.

Он дернул силой.

Жемчужины с сухим треском порвались и градом рассыпались по мраморному полу, как крупный град. Хадижат не дрогнула, но её левое веко нервно дёрнулось — единственная, красноречивая предательская деталь, заставившего Шамиля фыркнуть.

— Забыл, кто вырастил тебя, кто сделал из тебя мужчину! — голос впервые дал трещину.

Шамиль криво ухмыльнулся. Краем глаза он заметил, как один из старых охранников незаметно шепчет молитву, обращаясь к Аллаху. Смешно. Будто Всевышний когда-либо заглядывал в их проклятый дом.

— И теперь ты умрёшь, как старая, упрямая женщина, которая осмелилась рычать на хозяина стаи? Или… всё же поступишь по-моему?

Мать, несмотря на его жесткие слова, не отступила, но её лицо стало ещё более бледным, почти меловым. Она прекрасно знала: обещание роковое, но он может его выполнить. Ее сын не простой рядовой человек и умение держать ту власть, что была в его руках, дарило не только силу, но и право быть палачом. Между ними разгоралась жестокая битва, в которой никто не хотел уступать. Дом принадлежал сыну, а не ей. И он ей открыто угрожал…

— Ее ЗДЕСЬ нет, — прорычала она, наконец сдаваясь, словно на глазах становясь меньше в размерах.

— Найдите девушку! Сейчас же! Переверните весь район! — приказал он тут же своим людям, заполняя собой, напором и яростью всё пространство огромного дома.

Слуги и охрана, мгновенно ощутив убийственную серьёзность его намерений, сломя голову бросились выполнять приказ. В их расширенных глазах читалась смесь исступленного трепета и животного страха — они знали, что промедление сейчас недопустимо.

Хадижат же, молча наблюдавшая за происходящим хаосом, осталась стоять на месте. Её взгляд полнился не скрываемым недовольством, больше не волновал ни сына, ни слуг. Она как никто другой понимала: если Шамиль ставит перед собой цель, то не успокоится и сожжет весь мир, пока не добьется своего.

Через несколько томительных, бесконечных минут один из охранников, тяжело запыхавшись, вбежал обратно в зал. В его глазах читалось странное облегчение, смешанное с откровенным ужасом.

— Мы нашли её, Шамиль Магомедович, — доложил он, изо всех сил стараясь держать голос бодрым, но в глазах читалось замешательство. — Она за воротами. На улице, у мусорных баков.

Шамиль замер на месте, будто его ударили током в грудь. Его сбитые в кровь пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В черных глазах вспыхнула неконтролируемая ярость, но голос, когда он наконец заговорил, был тише шелеста сухих листьев.

— У... помойки?

Боец затрясся, мелко кивнув. Где-то за спиной Хадижат повернулась, её темный подол взметнулся, как крылья испуганной птицы.

Шамиль тут же поднял голову. Его взгляд, горящий, как раскалённый уголь в горне, впился в нее. В огромной комнате стало совсем напряженно, было слышно только, как дышит в окна осенний ветер, и как под ботинками хрустит разбитое стекло.

— Доброта в этом доме не живет? И милосердие тоже?

Хадижат открыла рот, чтобы что-то ответить, но он уже мрачный повернулся к своим людям, и его голос гремел, как раскат грома:

— Принести её сюда. Сейчас же. И немедленно подготовить восточную спальню. Вызвать моего личного врача. И удвоить охрану по всему периметру.

Когда он снова посмотрел на мать, в его глазах уже не осталось абсолютно ничего человеческого. Охранник судорожно кивнул и поспешил бегом выполнять приказ, прекрасно понимая, что счет идет на секунды. Шамиль знал, что должен разобраться в ситуации лично.

Хадижат, наблюдая за его пугающей реакцией, не смогла удержаться: