Развод по-дагестански - 1

Мне хотелось сказать: пусть сама передаёт. Я взяла сумку, посмотрела на уже бывшую подругу. Какая разница, что говорить, всё равно уеду на учёбу через неделю. А за учебный год много воды утечёт. И права была она — у меня, в отличие от неё, не было рейсовых автобусов. После моего аппендицита в двенадцать, когда я грохнулась в обморок и рассекла голову за ухом, отец прикрепил ко мне машину с охраной.

— Сука, — бросила она мне в спину. — Вали в свою Москву, подальше от всех нас.

Дверь захлопнулась раньше, чем я успела подобрать слова.

Водитель молча вёл машину вдоль побережья, и я весь путь смотрела в окно на искрящуюся воду, на чаек, сидящих рядами на волнорезе, стараясь не думать ни о чём вообще.

Случилось и случилось.

А потом была Москва. Осенняя, разноцветная с листопадом, совсем не похожая на дом — она не пахла морем, только бензином, мокрой плиткой в метро и чьим-то чужим парфюмом в переполненном вагоне. Каждый раз я привыкала к изобилию запахов всю первую неделю и так и не привыкала до конца.

Спустя два месяца телефон завибрировал в сумке посреди лекции по строительным материалам — профессор монотонно рассказывал про марки бетона, за окном падал первый неуверенный снежок, и весь поток, не отрываясь, пялился именно на кружевные хлопья, а не на доску. Номер высветился отцовский, и я, стараясь не шуметь стулом, вышла в коридор.

— Где ты? — голос у него был не обычный, спокойный, а какой-то сдавленный.

— В универе на парах.

— Я заказал билеты, ты летишь домой.

Я прямо ахнула.

— Как домой? Зачем? И надолго?

— Дома поговорим.

— Папа, скажи хотя бы что-нибудь... умер кто?

— Есения. — Он выдохнул, явно раздражаясь. Больше он злился, только если речь шла о маме. — Не умер. Но умрёт, если ты продолжишь задавать вопросы. Собирайся, я дома всё подробно расскажу.

Я уже и не знала, что спрашивать. Что ни скажи, в таком состоянии всё вызовет у него гнев.

— А на сколько, — уточнила я всё-таки, надеясь, что хоть это как-нибудь даст понять, что происходит.

— Навсегда.

Он бросил трубку. Я пару секунд так и стояла, разинув рот, рассматривая сотовый. Может, я ослышалась? Может, взять академ? Хуже не будет, если напишу заявление по семейным обстоятельствам. Мимо шли студенты в мокрых от снега куртках, кто-то смеялся, кто-то жаловался на препода — обычная жизнь, которая вдруг показалась чужой, будто я уже из неё выпала.

Я думала, будет семейный совет, как минимум ждала в аэропорту брата. Но у выхода из зала прилёта меня встречал только водитель. Всю дорогу до Махачкалы я пыталась его разговорить — бесполезно. Он только качал головой и сильнее сжимал руль, поглядывая на меня в зеркало заднего вида, и молчал.

— Отец сам вам все скажет, Есения Витальевна. Это не моё дело.

Дом встретил тишиной. Не было слышно ни голоса прислуги, ни звона посуды на кухне, ни привычного запаха — обычно в это время к нашему возвращению жарили чуду или ставили тесто на хинкал, и дом насквозь пропитывался теплом знакомых ароматов. Сейчас пахло только остывшим камином и чьей-то сигаретой — отец не курил при мне никогда.

Он сидел в кабинете, и когда я вошла, поднял на меня глаза — чужие, будто за несколько месяцев он стал совсем другим человеком. Волосы на висках у него вдруг показались мне совсем седыми, хотя раньше была видна только чёрная, смоляная густота, без единой искры серебра.

Сам кабинет всегда такой упорядоченный, показался чужим. Тяжёлые шторы приглушали дневной свет, оставляя желтоватый отблеск настольной лампы. На полу лежал табасаранский ковер, заглушающий шаги, а в воздухе висел шлейф знакомого парфюма отца с нотами кожи. Он сидел за массивным дубовым столом, его пальцы нервно постукивали по папке с документами. Я видела, как его челюсть напряглась, когда он услышал мой вопрос.

— Здравствуй. Где Рустам?

— У Адаева.

— Где?

— В плену, Еся. — Он произнёс это так, будто само слово обжигало ему рот.

Я опустилась на стул напротив.

— Что?

— ...

— За что?

— Порт делят, — отец потёр лицо ладонями. — Адаевы и Махачевы который месяц воюют за причалы и за грузы. Твой брат оказался не на той стороне в неподходящий момент. И вообще всё похоронил…

У меня не было слов, я только хлопала глазами, не в состоянии переварить услышанное.

Отец назвал сумму, от которой внутри всё оборвалось. А на лбу будто высветился вопрос — КАК?! Как можно СТОЛЬКО задолжать?

— Он играл, лез в сделки, которые его не касались, брал в долг у людей. Всё втихую. У них нельзя было занимать. А когда пришло время отдавать — продал информацию Адаеву. Думал, прикроет.

Я смотрела на отца и не верила. Вот почему я тут.

— И что теперь? Мы заплатим? Мы…

— Таких денег нет ни у меня, ни у кого в этом городе.

— Тогда что? Что вообще происходит?

— Есть вариант. — Отец встал, подошёл к окну, остался стоять спиной ко мне, пока я тихо стаскивала с себя куртку, разглядывая его домашний бордовый халат и не понимая, что бросаю одежду прямо на ковер. А сама встаю на ноги, потому что он не смотрит, не оборачивается…

— Он отпустит Рустама? Закроет долг в обмен на какое-то условие. Какое?

Он не ответил, и его молчание испугало меня больше любых слов.

— Какое условие? Папа!?

Отец обернулся, и в его глазах стояло что-то, чего я никогда раньше не видела. Решение. Полное и окончательное.

— Сядь.

Я послушно опустилась обратно на стул, чувствуя, как земля уходит из-под ног ещё до того, как он произнёс хоть слово.

— Ты знаешь, какое?

Да, знаю… уже знаю… Сердце перестало качать кровь, лёгкие не пускали догадку с воздухом внутрь, сбивая дыхание на выдохе, без возможности вдохнуть.

Глава 3

— Я правильно понимаю, что ты хочешь подложить меня под старика?

— Не хочу, дочка, не хочу, — отец моментально опустил глаза в пол, пряча от меня взгляд.

Для него, главы семьи и уважаемого в республике мужчины, произнести такое сродни капитуляции перед собственным ребенком.

— Зачем ему жениться на мне? Он же старый! — я выдохнула, почти теряя сознание от внутреннего напряжения. — Разве он уже не женат? Не мог взять какую-нибудь покорную горянку из горного аула, которая будет беспрекословно слушаться его мать? И вообще... он же на Амине собирался жениться! На Амине! Семьи ведь уже обо всем договорились, никах был на носу! Что произошло, пап?!

При упоминании моей подруги отец нахмурился, дёрнулся, так что его широкие плечи слегка опустились, как будто несли невидимый, неподъемный груз ответственности перед всем нашим тухумом.

— Если бы, было бы не плохо, но Шамилю нужна не она. Он не стал оформлять с ней брак.

— Почему?

Вопрос конечно дурацкий, но все же. Я общалась с нашими в чате, говорили, что она вышла замуж, но значит не совсем замуж, значит — Никах. Но почему?

— Потому что ему нужна ты… Он всё переиграл, сказал, что если я не отдам тебя, то потеряем всё. Абсолютно все. Все к чертям собачьим!

— Только если у нее с ним не никах, — мой голос дрожал, а внутри всё сжималось от страха непонимания, от шока. Я и она - обе жены. Да, что я сделала перед Аллахом… чтобы оказаться с бывшей подругой в одной упряжке — жена и любовница, да еще под одной крышей. А ведь, по сути, так и есть, чтобы не болтали в чате, что она законная жена.

— Что ему вообще от меня надо?

Отец тяжело вздохнул, избегая встречаться со мной взглядом. Ему было стыдно, тяжело, не знаю, что он на самом деле чувствовал. Но не ему все это нужно было переживать, а Рустаму.

—Я бы не стал просить тебя об этом, если бы не считал единственным выходом. По нашим законам слово отца закон, но я... я прошу тебя. Прошу, Есения.

Я подпрыгнула на ноги со стула так словно, кто шило воткнул, только слезы не сдержала.

— Просить? Это ты называешь просить? А как же я? Моя жизнь? Мой намыс, в конце концов?!

Он сделал шаг ко мне, и я отступила, не в силах принять его фальшивое утешение.

— Чтобы ты была в безопасности. Он человек… — голос у него стал тише, перейдя почти на шёпот. — Который сможет обеспечить, защитит и будет стабильность. Я не могу, сейчас нет. Тебе. Его огромные связи прикроют наш род от любой беды.

Я в потрясении закрыла глаза, пытаясь осознать услышанное.

— Не знаю, смогу ли я, — прошептала, чувствуя, как теряю что-то важное… может веру в отца?

Оно ведь понятно, что не смог, не справился… а в петлю мне. И все равно ничего не укладывалось в ясную картину.

Отец снова попытался заговорить, но я подняла руку, останавливая его:

— Нет.

А за ним, как обрыв в горах… только на его лице. В глазах с паутиной морщинок откатилась мягкость, выражение сменилось на самую суровую непреклонность горца. Та появлялась в нашем доме не часто, только когда были неприятности.

— Что я должна понять? Что нет выбора, что я вещь? Это ты хочешь сказать, верно? – мне хотелось крутануться и бежать… из дому, из города, из Дагестана…

— Если ты не согласишься, последствия будут катастрофическими. Не только для тебя, но и для всего нашего тухума. С нас спросят за каждый рубль долга твоего брата, Еся. Опозорят на весь Дагестан. Это я хочу сказать!

Я всхлипнула, не веря своим ушам. Как он мог так говорить? Разве я не его дочь, разве по нашим обычаям он не должен был меня защищать любой ценой, укрыв за стенами родового дома?

— Ты мне угрожаешь, — я не спрашивала, просто констатировала факт, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями.

Слёзы катились по моим щекам.

— Наоборот, — его холод в тоне, говорил, что я для него все-таки дурочка. — Этот брак, единственный шанс сохранить всё, что у нас есть. Без него мы можем всё потерять. Пойти по миру, остаться без чести и имени.

Внутри всё разрывалось на части, будто кто-то методично рвал страницы с будущим из книги моей жизни. Я не хотела жить в кошмаре, но такой брак это же будет он самый. А выходов не оставалось — только стены, стены, стены консервативных запретов, сжимавшиеся с каждым днём. Выбор без выбора, который я не могу, не должна была делать, и жизнь не жизнь.

— Я правильно понимаю, мы говорим? — мой голос сорвался на шёпот, не справляясь с ударом. — Ведь это тот самый Шамиль Адаев, главный по теневым портам Каспия. Его ты говорил имя, по коридорам власти матерят как предупреждение? О его жестокости в Махачкале ходят легенды! Ты понимаешь, легенды. Души нет, одни интриги и миллионы теневого нала, который он через свои новостройки на побережье легализует! С ним же ни один человек в республике спорить не посмеет! Только Рустам смог! Он герой!

Отец вскинул голову, и в его строгом взгляде впервые за весь разговор вспыхнуло неодобрение. Всё, я уже четко видела, как он переобулся. От бессилия я заламывая руки, схватила себя за плечи.

— Теперь Шамиль Адаев спаситель рода!? Да?

— Замолчи, Еся. Не смей повторять бабские сплетни, — у меня сердце сжалось, потому что да я плачу и истерю, но он… он паникует. — Шамиль, человек слова и железной дисциплины. Да, он жёсткий. Время такое, слабаков Каспий быстро ломает. Только глупцы называют это жестокостью, а это дочка, просто отточенный годами ум. Он порядок держит там, где другие давно бы всё развалили.

— Порядок?! Да он же монстр ходячий! Он же не просит у тебя верно? Он выкатил цену и все. Умом или оружием?

— Хочешь смерти брата, — тихо, но с глубоким разочарованием отозвался отец, и его ладонь припечатывая опустилась на стол. — Он берёт на себя риски, о которых мелкие коммерсанты как я, даже подумать боятся. Его называют безжалостным те, кто проиграл ему в честной борьбе. Для своего тухума, для своих людей Шамиль каменная стена. И если он забирает тебя в свой дом, ты будешь в безопасности! А Рустам вернется домой.

Не могла я успокоиться. Рустам вернется домой, а я? Я — нет!

— Что у тебя с ним? Может, если мы будем честны друг с другом, то сможем найти выход вместе. Уедим из Дагестана, спрятаться в Москве! Он отпустит Рустама.

— Спрятаться? — он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло не только разочарование, но и беспросветная усталость. — Ты думаешь, я не искал его? — отозвался отец глухо, будто из-под толщи лет и невысказанных слов.

Он отодвинул папку и провёл рукой по лицу, оставляя следы давнего напряжения.

— Па-па... — умолять это все равно, что есть на обед, ужин и завтрак горечь. — Он не тот, кем кажется. Почему нельзя обратиться к Темирханову, он же наш друг? Твой кунак.

При имени Руслана лицо отца вытянулось, и он разозлился.

— Может, ещё у Османовых помощи попросить, так сразу и на поклон, и в могилу! И не только брата, а всех и вся.

Будто в комнате стало холоднее. Отец встал и подошёл к окну, спиной ко мне, глядя сквозь щель в шторах на суетливую улицу Махачкалы. Его плечи, всегда такие прямые, сейчас выглядели согнувшимися под невидимым бременем.

Я подошла, думая, что может прикосновение поможет…

— Ты права… Шамиль не такой, — он вздохнул и на мгновение прикрыл глаза, как будто собирался с мыслями, а затем отдёрнул мою руку, когда я попыталась коснуться его. — Я не могу рассказать тебе всего, слишком опасно. Просто поверь, я стараюсь как лучше ради нашей семьи.

Я отшатнулась, разглядывая его сквозь пелену слез.

— Нет, не стараешься… Продаешь и Рустам ценнее меня. Ценнее нас всех.

Глаза отца сверкнули от не сдерживаемых эмоций. Он пытался держать себя в руках, но суровый темперамент уже брал верх.

— Ты думаешь, можешь всё решить?! — перешел он на крик, и его мощный голос заставил зазвенеть хрусталь в люстре. — Не та ситуация, где можно легко поговорить, выплатить отступные или просто вернуть долг! У него огромная власть, силовики на блокпостах перед ним по струнке стоят, и он не остановится ни перед чем! Оставь свою дурость и наивность.

Я ошеломлённая его внезапным гневом и безысходностью, стихла… не в силах связать прежнюю жизнь с этой будущей.

— Я же хочу помочь.

— Уже нет, — продолжил отец. Его голос неожиданно упал, растворился в штиль. — У него есть документы, которые могут полностью уничтожить наш бизнес и весь наш род. Всех нас! Я не знаю, как с этим бороться, но я должен защитить тебя. То, что его мать приняла его сторону и дала благословение на этот брак везение. Она тоже понимает, что иначе нашему тухуму конец, и поверь, она была бы только рада.

— Но он же не расторг прошлый уговор с семьей Амины, верно?

Я отчаянно цеплялась за последнюю соломинку, взяла отца за руку, стараясь получить хоть какую-то надежду. Он не мог жениться дважды. Я точно знала, что свадьбы не было.

— Он не может, — пыталась я верить в собственные слова. — Мы должны быть вместе, и тогда у нас получится. Давай попробуем ещё раз, уже вместе.

Отец посмотрел на меня снисходительно, но я увидела, как его глаза налились пренебрежением.

— Нас это не касается, и никакого выхода мы не найдём, — проговорил он с убеждением. — Иди и собирай вещи. Через три часа приедет машина, и его люди тебя заберут в Каспийск. А твой брат вернется домой.

Мир наконец рухнул. Хотела я верить в это или нет.

— Нет… Я не могу так! Это неправильно!

Я обхватила себя руками, будто пытаясь защититься от новой безумной действительности. Отец продолжал стоять на своём, его решимость казалась непреклонной, а я не была готова к ней. Совсем.

— Пап, пожалуйста, прошу… — прошептала я, всё ещё надеясь достучаться до его сердца. — Умоляю… Я не могу просто вот так уйти в чужой дом против воли.

Слёзы текли по щекам, и я больше не могла сдерживаться. Забыв о гордости, в полном отчаянии я упала на колени перед отцом, намертво обхватила его ноги, как будто они были единственным, что могло удержать меня в прежнем, безопасном мире.

Но это не помогло…

Глава 4

Рустам ведь до последнего думал, что в Махачкале можно бесследно исчезнуть. Думал, что Адаев укроет его. Тот забрал информацию, и отпустил. Не стал ничего объяснять. И Рустам будто забыл, что в этой республике у Махачевых всё схвачено. Стоило ему попытаться тайно выехать из города на машине, как сработали «шерстяные» связи Эмина среди силовиков. На первом же вооруженном блокпосту между районами автомобиль прижали к обочине суровые люди с автоматами якобы для проверки документов, а через пять минут туда с ревом подлетели тонированные в «бункер» внедорожники.

Пацаны-бойцы ММА из окружения скрутили Рустама прямо на глазах у послушных полицейских, бросили в багажник и привезли в глухой бетонный бункер под прибрежной зоной Каспийска.

И винить в случившемся Рустаму было абсолютно некого. Адаев выполнил часть своей сделки. Только вот удивительное дело не спрятал…

Тусклый свет одинокой лампочки мерцал, отбрасывая дрожащие тени на сырые, бетонные стены подвала. Эмин стоял абсолютно неподвижно. Его сшитая на заказ экипировка контрастировала с грязным, залитым кровью полом.

Он медленно снимал перчатки, пальцы в белой резине скользили по коже с почти ласковым, пугающим вниманием. Его младший брат Гамид, куда более грубый, с налитыми кровью глазами и диким горским темпераментом, нервно переминался с ноги на ногу, сжимая в кулаке насквозь пропитанную кровью тряпку.

— Ну что, сабур, дружище... — голос Эмина звучал мягко, с легким кавказским акцентом, будто он обращался к старому кунаку, а не к избитому в мясо Рустаму.

Связанный затравленно дёрнулся, когда тот провёл большим пальцем по его разбитой губе, стирая свежую каплю крови. Замер, не смея дышать, чувствуя, как знобит от ощущения холода и пот каплями стекает по спине вдоль позвоночника.

Рустам хотел бы усмехнуться, пусть горько, пусть криво, но не мог, тяжело принять мысль, что ты тот, кто всех продал…

— Ты ведь знаешь, зачем ты здесь?

Эмин наклонился ближе, его дыхание пахло дорогим выдержанным коньяком и терпкой аджикой.

— Теперь готов рассказать нам, о том как именно ты слил информацию Адаеву? — спросил Эмин, его вопрос звучал не раскатисто, низко и угрожающе, без единой капли человеческой жалости.

Рустам мелко дрожа всем телом, поднял умоляющие, полные слез глаза на абсолютно беспристрастных парней. Промолчал, стиснув в последнем жалком усилии выбитые зубы. Гамид, не вынося долгого молчания и презирая чужую слабость, сделал шаг вперёд и, с лязгом открыв коробку, достал из неё что-то, что зловеще блеснуло в тусклом свете желтой лампочки.

— Ле, брат, я думаю, этот кусок дерьма просто не понимает, в каком он оказался положении, — хмуро заметил он, рыком, как скользящее по стеклу лезвие.

Эмин кивнул, не сводя суровых, черных глаз со своей жертвы.

— Ты хоть понимаешь, что у нас нет времени на твои дешевые игры? — сказал он, и его терпение, казалось, было на самом исходе. — Говори всё как есть, и мы, возможно, проявим к тебе каплю милосердия.

Рустам отчаянно задыхался от страха, его перепуганный, затравленный взгляд метался между братьями. Наконец, он хрипло, со свистом выдохнул:

— Я... я все скажу. Только, ради Всевышнего, пожалуйста, не надо больше...

Эмин слегка оскалился, обнажив ровные белые зубы, но в его темных глазах не проявилось тепла.

— Вот и хорошо. Красавчик, — сказал он, давая короткий знак Гамиду пока отложить инструмент. — Начинай свою исповедь, и не забудь ни одной, даже самой мелкой детали.

Пленник, тяжело и сипло дыша, мучительно пытался собраться с разбегающимися мыслями, прекрасно понимая, что его никчемная жизнь висит на тончайшем волоске. Он знал, что сейчас должен говорить максимально быстро и чётко, иначе его ждёт неминуемая, кровавая расплата.

— Шамиль... Шамиль Адаев обещал мне полную защиту от вас, — начал Рустам, сорванным выдохом. — Я клянусь, я не знал, что всё так обернется... Думал, мы договорились с Османовыми, всё будет по-другому... Я просто хотел спасти свой бизнес в порту!

— Османовыми?

Эмин, словно хищный барс, замер и перестал обходить стул по кругу. Его сильные пальцы скользнули по холодному лезвию коллекционного ножа, бережно собирая багровые капли чужой крови. И в бетонном подвале внезапно стало так тихо, что отчетливо слышно было, как тяжелый пот капает с разбитого подбородка пленника прямо на серый бетон.

— «Думал»... — Эмин внезапно, с чудовищной силой вонзил свой нож в деревянный подлокотник, ровно в одном сантиметре от дрожащих пальцев пленника. — Ты вообще умеешь думать своей тупой башкой? Ты слил Адаеву информацию про наши грузы, чтобы под его крыло сбежать от Османова? Устроил замес, стравил нас, и пока мы с Адаевым, терли слил нас Османову. Я ничего не упустил?

— Давай его просто кончим, - Гамид презрительно рыкнул, зло перекладывая паяльник из одной руки в другую. Металл на конце уже угрожающе раскалился докрасна, излучая жар.

Рустам крепко зажмурился, ожидая боли, но слова вырывались из его окровавленного рта, как пули из обоймы:

— Я отдал ему всё! Адаев сказал... что у него теперь есть мощнейший компромат на тебя! На весь ваш тухум!

Эмин замер, как вкопанный. В эту секунду ему открылось понимание потрясающее в масштабе угрозы, от чего даже отмороженный Гамид предпочел отступить на шаг назад.

— Если Рустам слил инфу на нас Адаеву, - прошептал он севшим голосом. — То тому легче все слить Османову, чтобы его руками и сразу всех. Он получит контроль над портом, Османову мелочь ни к чему, а мы исчезнем.

Наступила оглушительная тишина, а потом последовал молниеносный удар пудовым кулаком прямо в живот. Рустам согнулся пополам, захлебываясь желчью и рвотой.

— Какой ещё, мать твою, компромат? — голос у Эмина больше не звучал мягко.

Пленник, захлебываясь собственным кашлем и задыхаясь, сипло выдохнул всего одно имя:

— Через… сестру... Есению... на всех.

Эмин сурово нахмурился, его железное терпение вновь стремительно начинало иссякать. Он вспомнил ночь в Каспийске. Ее слезы, ненависть и то, как ее хрупкая дрожащая ладонь сжимала его раскаленный член перед тем, как она сбежала. Не уже ли бы ее отец доверил ей что-то важное. Ей девчонке?

— Да, она же кукла всего то, - отозвался Гамид, посмотрел на брата не веря Рустаму ни на секунду. — Ты тварь, прикрываешься бабой?

— Нет, нет, я не вру, - засипел Рустам. — Они договорились, отец отдаст ее ему.

— О, так вы ее слили за тухум, - иронично заметил Гамид.

Пока Эмин думал.

— Ей все равно конец, - с горечью отозвался Рустам. — Когда Адаев узнает, что она была в твоей постели, между тухумами вспыхнет новая война.

— Вы ее подставили, - произнес пораженный Эмин.

— Амина не будет молчать, - кивнул Рустам.

— Адаев всегда был крысой, всегда играет на два фронта, — зло пробормотал Гамид, стоя рядом и скалясь. — Но ты, гнида, знал, во что ввязываешься, когда пошёл на этот расклад.

Рустам судорожно кивнул, его глаза были полны абсолютного, черного отчаяния.

— Они назначили точку, — пробормотал он едва слышно, словно искренне надеясь, что если он скажет тише, признание не станет страшной правдой. — Завтра... в порту... Адаев пустит в расход всех ваших людей...

На долгое, мучительное мгновение в подвале стало слышно только сиплое, прерывистое дыхание пленника и жуткий скрежет челюстей Эмина. Когда Гамид звонко щелкнул бензиновой зажигалкой, яркое пламя на секунду осветило лицо Эмина — оно было абсолютно неподвижным, высеченным из камня, как посмертная маска, но в глубине его зрачков бушевал настоящий ад.

— Расправа? — Эмин произнёс это слово так фатально, будто горечь судьбы была ему известна на перед. Его стальные пальцы сомкнулись, жестко сжимая окровавленное горло Рустама, короткие ногти глубоко впились в кожу, перекрывая кислород. — Где она?! Отвечай!

— Кто?

— Сестра твоя блядь где?

Пленник отчаянно захрипел, его веки дико дёргались в предсмертной панике. Гамид шагнул вперед и с садистской ухмылкой придвинул раскалённый паяльник вплотную к лицу жертвы — в густой темноте подвала раскаленный металл светился зловещим, пульсирующим оранжевым светом.