Развод по-дагестански - 1

— Машина... машина Адаева уже едет к нашему дому! — Рустам судорожно выдохнул, физически чувствуя, как от невыносимого жара пахнет собственной палёной кожей. — Никах переиграли! Отец отдает её Шамилю прямо сейчас, чтобы закрыть долги по моему бизнесу! Он сдал её, чтобы Шамиль меня укрыл...

Эмин с отвращением, отшвырнул его голову в сторону, брезгливо вытирая ладонь. В слабом свете подвала звонко зазвенели ключи от бронированных джипов.

Мысль о том, что девчонка окажется в руках Адаева, прошила его яростным, собственническим инстинктом. Она ведь ни чем не была виновата…

— Гамид, — голос Эмина резал пространство, как острая дагестанская шашка, — Собери наших людей. Бери только тех, кто умеет молчать. С этой падалью разберемся позже.

Братья без лишних слов понимали, что времени на раскачку осталось критически мало. Если они прямо сейчас не смогут остановить людей Адаева и перехватить людей Османова последствия для их влияния в городе будут просто катастрофическими.

— Мы должны успеть раньше, — Эмин рванул черную кожаную куртку, на ходу проверяя обойму боевого пистолета. От него шлейфом веяло «Черным Афганцем» и жаждой крови.

Глава 5

Воздух окоченел, когда посланник Шамиля переступил порог. Взгляд у мужчины был колючий. Он цинично-оценивающие скользнул по мне, по разбросанным вещам комнаты, по стенам, которые больше не были крепостью.

— Нет... — вырвалось у меня, стоило ему двинуться.

Что для них такая как я? Ведь меня они забирали с привычной властью их тухума — он прекрасно знал, что любое сопротивление здесь бессмысленно.

Я отступила, лодыжками уперлась в край кровати.

Он не стал ждать. Два быстрых, по-звериному хищных шага — и его тяжелая рука крепко сжала запястье, пальцы впились в кожу. Острая боль пронзила руку до самого локтя, я вскрикнула. И что самое плохое это доставило отморозку удовольствие.

И вот здесь задать бы вопрос, что не так? Разве так забирают невест из дома отца?

— Думаешь, у тебя есть выбор, красавица? — голос прозвучал почти ласковым шепотом, но в темных глазах незнакомца читалось что-то абсолютно животное. — Шамиль ждет, а когда он ждет, лучше не заставлять его нервничать. Для твоего же блага.

Он грубо дернул меня за руку, заставив сделать шаг вперед. Я споткнулась, едва не полетев на ковер, но он не дал упасть — бесцеремонно жестко перехватил за талию, впечатав в свое твердое тело.

Комната внезапно стала казаться слишком маленькой, стены будто сжимались вокруг меня, перекрывая кислород. Плюшевый мишка, последняя наивная ниточка к маме, впивался в мои ладони, словно умоляя не отпускать.

Отец застыл в дверном проёме — бессердечная статуя, сотканная из страха за жизнь брата и трусливого, молчаливого предательства. Он глава моей семьи. Его глаза избегали моих, и это было в тысячу раз больнее, чем впивающиеся пальцы чужака в руку.

— НЕ ПОЕДУ! — Я упёрлась босыми ногами в пол, пытаясь затормозить, но мужчина дернул сильнее, заставив двигаться.

Его дыхание пахло чем-то металлическим — кровью? Дорогим парфюмом? Он наклонился:

— Будешь выть, получишь ремнём по голой спине прямо в машине. Шамиль ненавидит нытиков. Держи свой намыс, хотя бы сейчас, и не позорься.

— Папа!

Отец сделал неуверенный шаг вперёд и я замерла, сердце ёкнуло глупой, отчаянной надеждой, но он поспешно захлопнул дверь за нами. И последнее, что я увидела, его крепко сжатые кулаки вдоль туловища. Он мог бы остановить это безобразие. Мог бы защитить дочь от неуважения, но не захотел. И я откровенно не понимала – почему?

— Пусти!

Грубо посланник толкал меня к одной из машин, его пальцы впились, н даже не замедлил шаг — элементарно тащил за собой по двору, будто я была мешком с мукой. Его дыхание и хриплый издевательский мат резал слух, как ржавая пила по металлу.

— Думаешь, слёзы помогут? — швырнул меня на заднее сиденье огромного затонированного джипа. Замер на секунду разглядывая, глаза хищно блестели в тени салона, ему откровенно нравилось насилие. — Шамиль любит, когда его девки плачут. Особенно в первую ночь, хотя для такой, как ты будет не первая…

У меня от шока просто не было слов на его слова. Что имелось ввиду, и так было понятно. Ни отец, ни он не считали меня девственницей. И что самое кошмарное, непонятно почему. Откуда?

Дверь захлопнулась с лязгом, через тонированное стекло я видела, как отец стоит на крыльце — его руки заметно дрожат, но он не сделал ни единого движения, а моя душа и жизнь рвалась в клочья.

Я бросилась к окну нажимая с болью кнопку, пока то ползло с убийственной неторопливостью.

— Я девственница, - закричала я ему, давясь слезами. — Девственница! Папа!

Тяжелая машина дёрнулась с места, и дом, мой отец, начали быстро уплывать вдаль, как тонущий корабль, который я больше никогда в жизни не увижу.

— Не смотри назад, — рявкнул водила, выворачивая руль на трассу. — Твоя новая жизнь началась.

Я же сжала кулаки с такой силой, что короткие ногти до крови впились в ладони. Слёз застилали глаза и где-то там, очень глубоко внутри — крошечный, тлеющий уголек ярости. Потому что все что происходило было дикой несправедливостью. И что самое плохое, Адаевы увозя меня таким образом из дома показывали всему миру, что для них я, моя семья и мой тухум пустое место.

И куда меня везли тоже не известно? И зачем Шамилю такая как я, не понятно? Ведь если я порченная, то…

А спустя 2 часа машина начала тормозить, и я, не теряя ни секунды, бросилась к двери. Пальцы лихорадочно вцепились в ручку, но та была заперта на детский замок. Сидящий рядом посланник грубо перехватил меня за плечи, его толстые пальцы намертво впечатались в кожу. Ему было плевать, что мне больно, что я дергаюсь и царапаюсь — он лишь цокнул и наотмашь ударил меня по лицу. А потом хрипло гакнул, будто мой животный страх и шок были для него лучшей музыкой на свете.

— Тихо, сучка, — он жестко усадил меня обратно на кожаное сиденье. Его дыхание лизнуло мне лицо чем-то кислым, пока я приходила в себя от вспышки боли. — Никто у нас не любит шумных и строптивых.

Нельзя было сдаваться. Нужно кричать! Стоило мне набрать в легкие воздуха, чтобы привлечь к себе внимание, как он отреагировал мгновенно — грубо зажал мне рот ладонью, наваливаясь сверху и удерживая всем своим тяжелым телом, перекрывая любую возможность издать хоть звук.

Водила сбросил скорость, но останавливаться полностью не собирался. У обочины в полумраке блокпоста я разглядела высокую фигуру Эмина Махачева. Он стоял, опершись на капот внедорожника, окруженный своими людьми. Их стволы были нацелены прямо на нас, но и парни Шамиля в салоне уже сняли предохранители — тяжелое, избыточное вооружение Адаевых хищно поблескивало в окнах, демонстрируя готовность превратить этот пост в кровавое месиво. Эмин явно колебался, его палец лежал на спусковом крючке, но из тени шагнул Гамид. Он перехватил Эмина за локоть, заставив опустить оружие — связываться с настолько вооруженными до зубов людей Адаева сейчас было чистым самоубийством.

Водитель коротко моргнул дальним светом. Эмин, подчинившись тяжелому взгляду брата, зло сплюнул и махнул рукой своим людям, приказывая отойти. Наши машины с ревом проскочили заграждение.

— И что суки ищут, никак мудак у них, Заур, — процедил водила, глядя в зеркало заднего вида на удаляющиеся огни. — Надо Шамиля предупредить. Раз не забрали эту, значит что-то готовится. Ебаные сучки, дают кому попало, а нам потом огребать.

— Мой брат жив? — хрипло прошептала я из-под державшей меня ладони, чувствуя, как голос срывается, будто я непрерывно кричала часами.

Но Заур только издевательски усмехнулся, убирая руку.

А спустя еще час дверь наконец открылась, и меня вытолкнули наружу, едва ли не пинком под зад. Ноги предательски подкашивались от страха. Заур протащил за собой по идеальной плитке двора к высокой чёрной двери огромного особняка, внутри которого только для виду пахло дорогими восточными благовониями и свежими розами…

Потом он грубо толкнул в спину, и я с размаху грохнулась на колени прямо перед хозяйкой роскошного дома — Хадижат Адаевой, матерью Шамиля. Её массивная деревянная трость гулко стучала по мраморному полу, и звук тяжелым эхом разносился по огромному залу, заставляя многочисленную прислугу застыть на местах в почтительном, парализующем молчании.

— Это та самая... невесть кто… — голос у нее оказался скребущим, надменный и едкий, заставляющий кожу моментально покрыться мурашками.

Жена отца Шамиля, вдова в строгом темном платье наклонилась вперед, конец её трости жестко поддел мой подбородок, заставляя поднять голову и встретиться с её страшными, черными глазами.

— Какая жалкая, бесстыжая дворняжка. Зачем ты ее притащил?

Я возмущенно дернулась, инстинктивно пытаясь отстраниться от унизительного прикосновения, но Заур мертвой хваткой сжал плечо, заставляя застыть на месте.

— Отпустите, молю, - едва слышно прошептала я, ощущай каждой клеткой своего существа, что меня здесь убьют, не иначе.

Хадижат лишь усмехнулась и её тонкие губы растянулись в улыбке, лишённой даже намека на тепло. По какой-то причине она меня ненавидела. Хотя я ее даже не знала.

— Шамиль любит... ломать своих дур, — она сделал разочарованный, обмораживающий душу знак рукой, словно отгоняя назойливую муху. А затем брезгливо осмотрела меня с головы до ног, и её старые, злые глаза были полны безразличия и презрения, как будто я была всего лишь неприятной пылью на её дорогом ковре.

— Я хочу знать, что случилось с моим братом, — сказала я, изо всех сил стараясь не дрожать. — Где Рустам? Что вы с ним сделали?

Хадижат слегка, с высокомерием приподняла бровь, её губы сжались в тонкую линию.

— Ты смеешь открывать свой грязный рот в моем доме? — прошипела она, и её черные глаза сузились от ярости. — После того, как перебрала всех Махачевых?!

Я задохнулась от шока, на мгновение забыв про страх.

— Это неправда! Ничего не было!

— Лживая дрянь! — трость с грохотом ударила по мрамору. — Есть свидетели! Сплетни о его больной одержимости тобой по всей Махачкале гуляют! Он ездил к тебе в Москву, не ты ли в чате вывешивала фотки. Ты притащила вонь нашего кровного врага в дом моего сына! Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы, — отрезала она, её голос звенел от негодования. — Ты здесь, чтобы понести наказание за свой позор!

Все что она произносила казалось бредом и безумием. Я в чате, фотки? Все это было чудовищной ложью, настолько нереальной, что не верилось. Кто же так меня ненавидит, чтобы все это организовать? А главное зачем?

— Покажите, - я старалась сдерживать обиду и гнев. — Покажите! Это не правда!

— Заткнись!!!

Её ледяной тон острой иглой вонзился прямо в сознание, и я внезапно с ужасом осознала — этот роскошный особняк не просто каменное здание. Оно прямое продолжение её непререкаемой воли. Каждый мраморный узор, позолоченная деталь кричала о безраздельной власти. И в моей груди вдруг вспыхнула ярость, жгучая и живая, вопреки всему давящему кошмару.

Отец говорил, что она чудом дала согласие на брак. Зная, что я якобы спала с Махачевыми, велела привести меня сюда? Уверенная, что мы любовники и у нас роман, приняла меня как будущую невестку?

Ее пальцы так яростно сжимали трость и она с таким омерзительным выражением рассматривала меня, что стало понятно, меня привезли не для брака. Ее сын вообще знает обо мне? Или сделка была уже? Мой отец отдал ей меня, за Рустама. Что-то в голове не сходилось. Пока я думала, воздух в зале стремительно загустел, наполняясь удушливым ароматом её богатых арабских духов и скрытой, смертельной угрозы.

— Я вам никто. Отпустите меня, - произнесла я, стараясь говорить достаточно смирно, но твердо, чтобы не спровоцировать гнев. Капли холодного пота скользили по моей спине, но я упрямо поднимала подбородок. Её мир ядовитая паутина, но я ещё не запуталась в ней окончательно

— Закрой свой поганый рот.

— Я уеду отсюда сегодня же… клянусь. Никто не узнает. Прошу…

Тяжелая трость с пугающей скоростью ударила мне прямо в живот, мгновенно выбивая из легких весь воздух. Я со стоном упала на колени, согнувшись пополам, глотая слезы. Хадижат наклонилась еще ниже, её полный негодования шёпот обжег ненавистью:

— Ты трофей моего сына. И ты мне не нравишься. Еще одно поганое слово и ты пожалеешь об этом…

Она властно выпрямилась, с презрением оглядывая меня и то, как я пытаюсь встать.

— Выбирай.

— Идите нахрен! — выплюнула я, задыхаясь от боли.

Трость со свистом рассекла воздух и с чудовищной, отработанной точностью второй страшный удар обрушился мне на плечо — белая ослепительная вспышка боли, заставляющая челюсти сомкнуться до громкого хруста, застелила мне глаза. Третий удар безжалостно попал по рёбрам, и я услышала свой собственный осиплый, прерывистый вдох, будто мои лёгкие до краев наполнились битым стеклом.

— Маленькая грязная тварь! Позорница! — визгливый, полный ярости голос матери Шамиля рвался сквозь оглушающий шум крови в моих ушах. — Ты думаешь, у тебя, дешёвки, есть здесь право голоса?!

Трость взмыла снова и на этот раз со всей силы ударила по спине. Мое тело само рефлекторно сложилось пополам, а я, кусая губы до крови, упрямо поднимала голову, крича:

— Я... не... ваша... Вы с ума сошли!

Кровь на губах. Горячая. Солёная. Моя. Где-то вдали у стен замерла многочисленная прислуга, боясь даже дышать под гневом хозяйки. Хадижат била и била, дыша тяжело, со свистом, её морщинистое лицо покрылось уродливыми пятнами, но в глазах горел не просто гнев, в них читалось извращенное, фанатичное удовольствие.

— «Тот, кто обидел беззащитную, уже проклят Всевышним»...

Эту фразу произнес лакей, я не видела его лица, но его послание слова остановили ее.

- Замолчи Гасан, - рявкнула она, а в зале повисает звенящая тишина. А потом — раздался её каркающий рык.

Трость снова беспощадно захлестала по спине — глухой хруст, очередная белая вспышка невыносимой боли. Кровь на губах, слезы сами собой катились из глаз, смывая её с подбородка. Я инстинктивно прикрываю голову руками, пытаясь защититься, но она продолжала снова и снова, целясь в беззащитные рёбра.

— Гнида! Харамная дешёвка! — чужая брызжущая слюна долетала до моего лица. — Ты думаешь, мой Шамиль захочет такую бракованную, грязную жену?! Да ты позоришь весь наш род!

И где-то внутри меня что-то хрустнуло на ее очередной, самый сильный удар. Я сдвинулась на бок, свернулась беспомощным клубком у ног посторонних, равнодушных людей. Кожа горела огнем, в ушах грохотал непрерывный звон. Она дышала трудно, с хрипом, но не останавливалась ни на секунду. Трость снова наносила удары по рукам, по бёдрам, везде, где еще осталась целая, неповрежденная кожа.

— Ты... мусор... — шипела она, нависая надо мной. — Не жена. Не человек. Ты грязь.

Мир окончательно расплылся перед глазами. Испуганные голоса прислуги звучали где-то очень далеко, как сквозь толщу воды. Последнее, что я видела перед тем, как спасительная темнота накрыла с головой — дорогие, начищенные туфли, в пятнах моей крови.

— Выбросите её на нашу помойку, левая территория. Ей тут не место. Пусть гниет на радость уличным псам.

А потом уже был грохот железного мусорного бака и тошнотворная вонь гниющих отбросов. Меня безжалостно швырнули прямо на осенний асфальт, лицом в грязную лужу с бензиновой радугой. Колени скользнули по битым осколкам наледи, но боль уже не важна — я была свободна.

СВОБОДНА.

— Не сдохнешь тут, как последняя сука, уползай, — охранник с презрением плюнул мне вслед, и его тяжелый сапог пихнул меня по сломанным ребрам для верности.

Я лежала на асфальте, не разбирая смешанного аромата помойки и абсолютной свободы, зато слышала, как где-то далеко, во дворе роскошного дома Адаевых, истерично кричала на слуг мать Шамиля Адаева. Последнее, что я слышала угасающим сознанием — как её трость с треском ломает что-то очень дорогое.

Пусть ломает.

Смешно. Ох, как же это смешно…

Глава 6

Всё, что можно было спасти из происходящей катастрофы, Шамиль пытался удержать в своих руках. Чёртов шестерка Махачевых прямо сейчас сидел в сыром подвале их каспийского офиса, намертво привязанный к железному стулу. Есения, по его строгому приказу, должна была быть уже доставлена личной охраной в безопасное место — за высокие кирпичные заборы его особняка. Оставались только её никчемный отец и их дальняя родня, до которых Махачевы, а то кто и по хуже, могли дотянуться.

Шамиль ничего не мог поделать с чужими ошибками. Вечером или глубокой ночью в их дом придут люди, и будет кровавая расправа. Никакого шариатского суда или светского расследования. Ничего, кроме безжалостной разборки. Таковы негласные законы в его теневом мире, где всё решается правом сильного, и никто не прощает промахов. Кровь за кровь, жизнь за жизнь. Адат, который невозможно отменить. Он спас её жизнь и жизнь её никчемного брата, и значит, теперь девчонка у него в неоплатном долгу.

Так он думал, возвращаясь поздно вечером домой, разрезая ночную трассу Махачкала-Каспийск на затонированном внедорожнике. И все же, все же… совершенно неожиданно для себя Шамиль чувствовал, как тело охватывает не предвиденное, пульсирующее нетерпение. Сексуальное вожделение к ней буквально глушило его изнутри, перекрывая голос разума. Он физически ощущал, как необузданное напряжение растет в мышцах, и требует безотлагательной разрядки. Мысли в первые за много лет заняты только одним: как именно он будет утолять этот голод. Он пробовал решить этот вопрос иначе, но к его не облегчению, все другие кандидатки приносили лишь временное удовольствие.

В голове крутились яркие, навязчивые образы того, как девчонка будет ему принадлежать. Как нежные, сдавленные стоны заполнят звенящую ширину его постели. Фантазии об их неизбежной близости захватили его рассудок целиком. Шамиль в красках представлял, как прекрасное, идеальное тело отзывается на его несдержанные прикосновения. Как она постепенно, шаг за шагом, сломается и под натиском его горячей, кавказской страсти порочные стоны, до краев наполненные гремучей смесью жажды и удовольствия, будут звучать не только в его мыслях. Все это многократно усиливало его и без того накаленное эго.

Шамиль представлял, как нависает над ней, как его ладони с силой давят в шёлковые простыни по бокам её головы. Четко видел, как её зрачки расширяются в полумраке, а припухшие губы мелко дрожат при судорожных глотках воздуха. И это будет не страх. Нет. Далеко не только он, к сожалению, потому что он у нее будет не первым...

— Ты... не посмеешь... — будет шипеть она, пока ее тело, грудь будут вздымается все быстрее, а бёдра непроизвольно сжиматься в ожидании. Потому что, она наверняка будет разыгрывать скромность и невинность. Но всё её нутро влажное и пульсирующее выдаст ее. Он безжалостно сорвет тела сорочку, будет пальцами сжимать ей грудь — то слишком нежно, то слишком грубо, пока девчонка не начнет стонать и не кончит, не в силах противиться.

Шамиль чувствовал это так остро, будто всё происходило наяву.

Массивная входная дверь особняка захлопнулась за его спиной, сотрясая толстые стены. Шамиль ворвался в просторный мраморный холл, оставив за собой шлейф сырого ночного воздуха и неконтролируемой прыти. Его пальцы жали деревянные перила лестницы с такой силой, что дуб угрожающе трещал под напором. Взгляд — горящий, голодный — скользнул по собравшейся прислуге, заставив людей инстинктивно съёжиться и опустить глаза в пол.

— Где девушка? Её комната, — это был вопрос тигра знающий что добыча уже ждет. Слова падали тяжело, куски льда в нагретую до кипения воду и мгновенно растворялись в страхе персонала.

Потому что что-то было не так. Он это кожей ощутил, остановился, разглядывая как молодая горничная вздрогнула и уронила серебряный поднос с армудами. Звон разбитого изысканного набора разнёсся по всему холлу, заставив остальных вздрогнуть. Старший охранник заметно побледнел, его пальцы судорожно сжались на рации.

— В-в восточной гостевой спальне, хозяин... Но она...

Шамиль уже мчался по широкой лестнице, на ходу срывая с шеи галстук. Его невозможно было остановить. В голове пульсировало только одно: запах, мягкая кожа под грубыми пальцами, и предательский, сладкий стон, который должен был вырваться из груди, когда он...

Тишина в спальне задавила его, как рухнувший тяжёлый занавес. Дорогие простыни на широкой кровати были абсолютно не смяты, серебряная цепочка для игр разомкнутая, не тронута. К ней не притрагивались.

Шамиль замер в дверном проёме, его пальцы фатально сжались в кулаки, пока сбитые белые костяшки не побелели до синевы. Воздух в комнате сгустился до такой степени, что стало трудно дышать, как перед страшной грозой в горах.

— Где? — голос прозвучал утробно, почти рыком, и от этого стало в тысячу раз страшнее. Он вернулся на первый этаж к прибежавшей следом прислуге, и его глаза — чёрные, абсолютно бездонные — заставили даже самого смелого и опытного бойца из охраны отступить немного назад.

Где-то в коридоре что-то с грохотом упало. И этот звук, резкий, будто пистолетный выстрел, разорвал напряжённое, звенящее безмолвие . Старший охранник практически рухнул на колени, его голос задрожал, как сухой лист на ветру.

Шамиль сурово нахмурился, и в холле стало ещё тише, как будто все присутствующие разом затаили дыхание, боясь навлечь на себя его гнев.

— Она не в своей комнате, — тон Шамиля стал ещё более жестким, пронизывающим до самых костей. — Почему вы все так нервничаете? Что твориться в моем доме?

Один из людей, с трудом собравшись с духом, попытался объясниться:

— Мы просто… не уверены, Шамиль Магомедович. Мы не видели, чтобы её кто-то выводил за ворота.

Шамиль, сохраняя пугающее, неестественное полное самообладание, взглянул на них с таким выражением, что казалось, он мог видеть их жалкие души насквозь. Его стальное терпение находилось на самом исходе.

Что значит не видели? Или что значит не уверена? Она ушла, как на своих ногах, просто взяла и вышла за стены особняка, напичканного камерами, охраной, заборами…

На хрена тогда он всех их содержит?

Жгучая немота повисла на одну долгую секунду — ровно до того момента, как Шамиль перегретым, гневливым движением смахнул хрустальную вазу со стола. Осколки с грохотом разлетелись по мраморному полу, заставив одну из служанок тонко вздрогнуть.

— БЛЯДЬ! — животный рёв сотряс прочные стены особняка.

Его огромный кулак сокрушительно врезался в дверной косяк, оставляя на дорогом дереве кровавые следы от содранных костяшек. Он бешёнными глаза метался по комнате, выхватывая страшные детали: явные сдвиг ковра, смазанные капли крови на плитке у двери… В висках оглушительно за пульсировало, дыхание у Шамиля стало частым, прерывистым. Он уже понял, что это все значит.

— Вы... Вы все... — он задыхался от клокочущей ярости, его пальцы судорожно сжимали виски от страха, что она не сбежала, а хуже, — ПРОЕБАЛИ МОЮ СОБСТВЕННОСТЬ! Достаточно, — он разрезал воздух рукой, как ножом. — Мне нужна правда. Кто последний видел её? Немедленно выясните, где она, или я вас всех здесь зарою.

Охранники поспешно закивали и бросились врассыпную, четко осознавая, что любое промедление сейчас равносильно самоубийству.

В зал вошла мать. Хадижат двигалась, как надвигающаяся буря, скрытая в строгих темных одеждах. Тёмный шелковый платок на её голове едва шевельнулся, а надменный и оценивающий взгляд, презрительно скользнул по дрожавшей прислуге, по осколками вазы и по сыну. Комната замерла и казалось даже воздух, перестал двигаться под гнетом её непререкаемого авторитета.

— Она сбежала, как трусливая крыса, — властный материнский голос бряцал металлом, лизал острым лезвием ему сознание.

Шамиль не шелохнулся.

Не могла! Все его нутро и инстинкты вопили, что не могла. Только не спокойная дочь Романова. Он точно знал, что не могла.