Меандр тишины

– Чёрт…

Крис моргнул, стряхивая снег с ресниц. Его волосы были почти полностью белыми.

Они встретились взглядами – и в эту секунду оба рассмеялись.

Сначала тихо, словно боялись спугнуть момент. Затем громче. Смех вышел неожиданно нервный, но искренний. И от этого стало теплее.

– Ты прямо как человек, который заблудился в метели и вернулся победителем, – сказала она, едва сдерживая улыбку.

– Спасибо, – фыркнул он, – я всегда мечтал об этом образе.

Смех медленно стихал, превращаясь в тёплый остаточный звон, который обычно остаётся после признания, что оба немного испугались. Они снова пошли вперёд. Но стоило им пройти пару метров, как метель изменилась – не стала сильнее, просто будто… уплотнилась. Ветер перестал шуршать, стал ровнее, тяжелее.

Эбба шла рядом молча, но чуть ближе, чем раньше. Крис чувствовал её присутствие плечом, дыханием, едва заметной напряжённостью.

И вот тогда, почти незаметно, внутри него что-то изменилось. Тревога, которая терзала его, как будто сжалась в точку. Но это было не о нём. Это касалось её. Крис понял это не через разум, а каким-то внутренним ощущением: ему ничего не угрожало. Он был в безопасности. Как будто где-то глубоко в душе он всегда знал, что с ним всё в порядке. Но Эбба… её положение было другим.

Она казалась спокойной, уверенной, но сейчас в ней появилось что-то настороженное.

Как будто она чувствовала, что в воздухе есть ещё кто-то. Крис уловил движение первым – не фигуру, не силуэт, а просто сдвиг в пространстве.

Ветер на мгновение изменил направление, фонарь дрогнул. Где-то позади, между домами, что-то прошуршало. Не громко – но достаточно, чтобы мышцы на шее сами напряглись. Эбба остановилась, словно почувствовав то же самое.

Она посмотрела на снег, на дома, на переулок – но взгляд у неё стал другим. Собранным.

– Чувствуешь? – спросила она тихо.

Крис кивнул. Ему не было страшно. И это ощущение вошло в кровь, как ледяная игла.

Крис сделал шаг вперёд, чуть прикрывая её собой. Не слишком заметно – но вполне достаточно. Она бросила короткий взгляд, будто собиралась спросить «зачем», но не стала.

Они пошли дальше – медленно, осторожно.

Снег хрустел под ногами, но сейчас этот звук казался слишком громким. Только когда они вышли на освещённый фонарём перекрёсток, Крис увидел его. Далеко. Очень далеко. Человек в тёмном плаще с поднятым капюшоном стоял у угла дома. Словно часть стены. Как будто был там всё время и просто ждал, пока они заметят. Он не двигался. Даже снег на нём лежал так, будто падал уже давно.

– Он смотрит? – шепнула Эбба.

Крис шел впереди, почти не осознавая, как его тело стало естественным щитом для неё. Он не мог объяснить, что именно изменилось, но вдруг всё встало на свои места. Внутри него словно щелкнуло, и тревога, что до этого не отпускала, исчезла. Он был уверен: ему ничего не угрожает.

Ему не нужно было думать об этом. Он просто знал, что в этот момент его присутствие – это защита. Он был тем, кто нес безопасность, кто стоит между ней и всем остальным миром. И хотя опасность продолжала скрываться в тени, для него всё было ясно: они просто наблюдают.

***

Крис тихо открыл дверь своего дома. Свет в коридоре был приглушён, едва заметная лампа над кухней освещала путь. Линн уже спала, её ровное дыхание наполняло комнату ощущением безопасности, которую он не хотел нарушить.

Он снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, чтобы не сделать лишнего шума, и на мгновение замер. Сердце всё ещё билось чуть быстрее – от холода улицы и от чувства, что кто-то наблюдает за ним. Они были где-то рядом, слишком уверенные в себе, чтобы оставаться незаметными.

Крис взглядом скользнул по портрету Эббы, стоявшему на мольберте. Он был почти завершён: линии её лица, изгиб шеи, свет, играющий на волосах. Но чего-то не хватало – мелких деталей, которые превращают изображение в живое присутствие.

Он сел и взял кисть, погружая её в краску. Мысли начали смешиваться с цветами и тенями: культ, брат, звонок, странные сны. В каждом сне, в каждом шорохе за окном ощущалась тень прошлого, как если бы всё хорошее не могло длиться вечно. Каждая безопасная минута с Линн, каждый уютный вечер с Эббой – всё это казалось временным.

«Всё хорошее заканчивается», – думал он, водя кистью по холсту. – «Не потому, что я не заслуживаю этого… а потому что беда всегда настигает. И если я не вернусь, кто ещё пострадает?»

Линия под подбородком Эббы плавно переходила в тень её шеи. Крис осторожно смешивал краски, пытаясь передать мягкость света, касающегося её кожи. В каждом движении кисти он ощущал её глаза – слегка холодные, но всегда внимательные, её спокойствие, в котором таился скрытый огонь.

«Неужели Синди была не права? Нельзя просто убежать», – размышлял он, добавляя блики на ресницы.

Он глубоко вдохнул и провёл рукой по её волосам, завершив линию, которая как будто оживила её на холсте. Отступив назад, он наклонился к картине, всматриваясь в глаза Эббы.

«Живые», – подумал он. – «Как будто она сейчас заговорит».

Вместе с его мыслями пришло осознание: если он будет действовать осторожно, если останется внимательным, можно выстроить защиту. Можно пережить это.

Он поставил последнюю точку на портрете, слегка отступил и взглянул на результат. Лёгкая дрожь в груди начала утихать; завершение дало ощущение контроля, хотя бы на мгновение.

«Я вернусь», – думал он, глядя на готовое лицо Эббы. – «И положу этому конец.»

Крис вытер кисть и поставил её обратно на столик. Затем тихо сел на край дивана, глубоко вздыхая. Он закрыл глаза и мысленно повторил:

«Действовать осторожно. Никого не потерять. И, наконец, вернуть контроль над своей жизнью.»

Тишина в доме была почти осязаемой. Портрет стоял рядом, как молчаливое подтверждение: он готов.

Глава ХХХ. Письма из прошлого

Совсем скоро имя Трейса перестало звучать в моей голове – не потому что я забыла его, а потому что город заглушил всё собственным шумом. Слухи о вечеринке разлетелись по всему побережью – липкие, уродливые, жадные до чужого несчастья. Они ползли по улицам, заползали в кафе, в школы, даже в закрытые дома, где люди делали вид, что им не интересно. Но всем было интересно. Слишком.

До слухов добрался и отец. Он вернулся с Бали раньше срока – злой, раздражённый, пахнущий дорогим табаком и морской солью, как будто океан сам выбросил его обратно. Он должен был быть на похоронах. Не по желанию – по должности. Мэр города обязан присутствовать там, где рушится общественный порядок. А тут рухнуло многое. Парень погиб в его доме. В его доме. Трейса больше нет. Как нет и той крошечной пустоты, что раньше давала Крису возможность дышать. С тех пор я его не видела. Ни единого сообщения, ни намёка на присутствие. Мы принадлежали к разным орбитам, никогда не пересекающимся. У нас не было общих друзей – мне и не нужны были. Я всегда держалась в стороне. Меня бросало в дрожь не от страха, что меня могут обвинить, не от тяжести происходящего – а от бессмысленного, мучительного желания выговориться. Ведь сегодня мой двадцать четвертый день рождения. Вывернуть наружу всё, что накопилось, что давно переполнило меня, готово было вырваться. Я уже не могла больше носить в себе это молчание, этот груз. Именно поэтому я пришла к доктору Уилсон.

Её кабинет оставался прежним – мягкий, успокаивающий свет, лёгкий аромат ромашки, огромные окна, через которые виднелась игрушечная, почти фантастическая картина города. Мы знали друг друга уже полтора года, и она видела меня такой, какой я не показывалась никому. В её лице было что-то одновременно очень человеческое и вместе с тем неосязаемое, как у воображаемой подруги.

– Синди, – её голос всегда начинался с моего имени, будто она перечитывала меня, как сложную книгу, слова которой я сама едва осознавала. – Ты хочешь быть для него важнее, чем ты есть на самом деле?

Я почувствовала, как что-то внутри меня напряглось. Это был вопрос, на который не хотелось отвечать.

– Почему вы спрашиваете о нём? – ответила я осторожно.

– Потому что, каждый раз, когда ты произносишь его имя, твое лицо меняется. Ты становишься… другой. Ты становишься невинной, растерянной.

Растерянной. Это слово пронзило меня, как острая игла. Я не хотела признаваться себе в этом, но оно выскакивало, сжимая грудь.

– Может быть… я устала, – выдавила я, пытаясь сделать голос спокойным.

Она пристально смотрела на меня, не спеша.

– Та усталость, которая не проходит даже после сна? – спросила она, как будто угадав, что скрывается за моими словами.

Я кивнула, и в груди застрял тот странный холод, который не отпускал последние дни. Мне стало трудно дышать. Как ответить на этот вопрос, если я даже сама не понимала, что происходит? У меня были мужчины. Были связи, знакомства, имена, которые забывались за пару недель. Но с Крисом всё было иначе. В начале я убеждала себя, что не хочу с ним общаться. Просто не хочу. Это казалось мне правильным, логичным, единственным вариантом. Чтобы уберечь.

– Что сказал отец? – спросила она, по привычке ища следы семейных узлов в моей истории.

– Ничего. Мы не говорим. Он оставил только ключи от машины, такой расклад меня устраивает.

Доктор не торопилась, как всегда. Ждала. И я снова вдохнула, почувствовав холод в груди, и выдала всё, что так долго держала в себе. Я рассказала ей о том, что чувствовала, о том, как он тянул меня назад, как его присутствие стало невыносимо реальным. Я рассказала о том странном чувстве, что приходило только рядом с ним – тот самый тёплый, нервный трепет в воздухе, когда казалось, что всё может измениться, что невозможно остановить… что этот момент не будет последним.

Доктор не сказала ни слова. Сидела, внимательно изучая меня, слишком тихо. Я могла бы почувствовать, как она пытается понять меня через каждое движение, каждое слово. Она не торопилась.

– Ты принимаешь терапию? – спросила она наконец, будто не теряя смысла разговора.

– Да, – сказала я, хорошо понимая, что это неправда. Это было не больше чем выученная ложь.

Правда была в другом – я вовсе не считала, что мне нужна терапия. Они всё твердят: «Это симптомы». Но я-то знаю, что вижу и слышу. Они приходят слишком ясно, слишком уверенно, чтобы быть чем-то ненастоящим. Они предупреждают, подсказывают, ведут. Все вокруг уверены, что это что-то, от чего надо лечиться. А я уверена в обратном: лечиться – значит предать саму себя, отказаться от того, что, возможно, единственное в моей жизни остаётся честным. Иногда мне кажется, что весь мир пытается убедить меня в собственной слепоте. Что проще назвать всё «диагноз», чем признать, что реальность шире, чем они позволяют себе видеть. Нет, терапия мне не нужна. Не мне – той, кто наконец начала слышать то, что всегда было рядом, но раньше пряталось в тишине.

Они считают это иллюзиями. А я – знаками.

Они говорят «лечиться». А я – «верить».

И между этими словами целая пропасть.

– Хорошо, – она кивнула. – Мы подберём тебе другой препарат и направим на анализы.

Анализы. Бумаги. Таблетки. Но всё это казалось таким незначительным, таким пустым рядом с тем, что происходило внутри меня. Ведь в темные часы, когда я закрывала глаза, я слышала дыхание. Не своё. И не человеческое.

***

Ночь была густой и влажной, как старый бархат, что прилипает к коже. Я сидела на мокром пирсе, длинное платье тянулось к ногам, и каждая капля дождя, соскользнувшая по плечу, ударяла по нервам. Я снова здесь.

Соль, ржавчина, шум воды – всё смешалось в один гул, похожий на отдалённый шёпот. Шум, который слышу только я. Я смотрю в своё отражение в воде. Лицо бледное, как снег.

Глаза – слишком яркие, слишком живые.

Как будто за ними кто-то прячется.

И я знаю кто. Словно воздух сам шептал: события уже не остановить. И ночь была готова показать мне то, что я ищу – и что не должна была видеть.

«Ты отпустила его».

Шепот появился так близко, будто кто‑то наклонился к самому уху.

«Он почти был готов остаться… а ты отвернулась».

– Замолчи, – прошептала я, но голос прозвучал слишком тихо.

Крис избегал меня. Он боялся. И я… Я тоже боялась, но не его. А того, что происходило со мной. И того, что должно было произойти дальше.

***

В квартире стоял запах мокрой ткани и чего-то металлического – тонкий, въедливый, будто след старой крови, которую пытались стереть до блеска, но память молекул упрямо держала её отпечаток. Я подошла к зеркалу и остановилась, не сразу решаясь поднять взгляд. Потом посмотрела – долго, почти мучительно, пока глаза не заслезились от напряжения. Отражение было моим… но не до конца. Слишком бледные губы. Слишком широкие, расширенные зрачки, словно впускающие слишком много тьмы. На висках пульсировала жилка. Она светилась, будто кровь меняла цвет, плотность, сущность. Я подняла руку и коснулась стекла. Но отражение не повторило жест. Оно застыло – внимательное, выжидающее, как чужой наблюдатель, как двойник, который знает обо мне больше, чем я о себе. Мне стало трудно дышать.

– Что со мной?.. – прошептала. – Что происходит?

Ответ не пришёл снаружи. Он вспыхнул внутри, как чужая мысль, вторгшаяся в череп:

«Он должен быть рядом. Это путь. Это связь».

Кто – он? Крис? Или тот другой… чье имя я научилась не произносить даже мысленно? Я зажмурилась, и в тот же миг внутри живота что-то едва ощутимо толкнулось – не боль, скорее движение, как рябь в воздухе. Слишком рано. Невозможно. Но сила, тёмная и тихая, шепнула:

«Нет. Не рано. Он уже здесь».

Меня охватило чувство, что я стою не просто в квартире – а на пороге чего-то огромного, древнего, что готовится распахнуться, как черная воронка.

Когда раздался стук, он прозвучал мягко – но в давящей тишине дома ударил, как выстрел. Я не двигалась долго, будто мир подождёт. Наконец подошла к двери, открыла – и увидела только пустую террасу и белый конверт на коврике. Он отсырел от ночной влаги, но держал форму, странно упругую, словно внутри – металл.

Имя «Синди» было выведено тонкими, уверенными, мужскими буквами. Я не знала этот почерк. Сердце замерло. Конверт был холодным, острым по краям – будто его вырезали не из бумаги, а из стальной фольги. Внутри лежал всего один клочок. На нём – круг, перечёркнутый диагональной линией. И под символом – три слова:

«Приведи его».

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Опустилась на пол, держа записку кончиками пальцев, будто она могла обжечь. Никакой подписи. Но всё во мне знало – эта весть пришла не от человека. Она принадлежала тому же голосу, что шевелился у меня в груди, тому же, кто каждую ночь подходил ближе. Я просидела в темноте до рассвета. За окном дождь бил в стекло, превращая город в мерцающий подводный коридор. Туман поднялся до самых крыш, скрывая улицы. И всё это время шёпот в глубине сознания называл одно и то же место – старый дом на окраине. Его собирались снести много лет. Но он остался стоять, будто что-то жило внутри и не отпускало землю. Он ждал. И они ждали. Но главный приказ был другим.

Крис – ключ. Я держалась за голову, пытаясь удержать эти слова, чтобы череп не лопнул. С миром что-то происходило: он гнулся, менял форму, готовился к расколу.

Под утро решение созрело – тяжёлое, неправильное, и всё же единственно возможное. Я встану. Я поеду к нему. И если он не захочет слушать – я сделаю так, что захочет. Я должна. Я уже слишком глубоко внутри их круга, чтобы остановиться. И сила знала это. И Крис узнает.

***

Он открыл дверь сонный, измученный. Под глазами – тени, в которых можно было утонуть; взгляд тревожный, будто всю ночь вслушивался в шорохи, которые не хотел слышать.

– Синди?.. – он сглотнул, заметив выражение моего лица. – Что случилось? Ты в порядке?

Нет.

Совсем нет.

Но как сказать это словами, если слова – слишком человеческие?

– Нам нужно поехать, – произнесла я. – Есть место… я хочу показать тебе его. Там был Трейс.

Я увидела, как его шея напряглась, будто кто-то незримый взял его за горло.

– Зачем? – тихо спросил он.

Я моргнула – и сила внутри рванулась вперёд, вкладывая фразы прямо в мой язык.

– Ты должен увидеть.

– Что увидеть?

– Смысл.

Он нахмурился. В его глазах читалась тревога – ясная, как солнечное пятно среди тумана. Он уже тогда понимал, что со мной происходит что-то неправильное.

– Синди, – мягко сказал он, осторожно, как к раненому зверю. – Давай не будем. Трейса не вернуть. То, что случилось… это уже не изменить.

Сила внутри меня взвыла, дёрнулась, как собака на цепи, требующая крови.

Он лжёт.

Он боится того, что увидит.

Он должен идти.

– Ты нужен мне, – вырвалось. – Просто… поехали. Пожалуйста.

Он долго смотрел, и в его взгляде было всё: усталость, жалость, и что-то ещё – остатки старой любви, которую он пытался забыть. Он выдохнул – тяжело, безнадёжно – и уступил.

Как уступал всегда.

– Хорошо.

Я кивнула.

– Спасибо…

Но внутри не было благодарности. Внутри был триумф. Первый шаг сделан. Дорога заняла меньше времени, чем следовало. Как будто город сам отодвигался, расступался, подталкивал нас туда, где воздух становился тяжелее. Фары выхватывали из тумана пустые улицы, покосившиеся заборы, ржавые почтовые ящики – всё выглядело так, будто Брайтон хранил собственные воспоминания о боли.

Мы остановились у старого каменного комплекса на окраине. Разрушенная крыша зияла черной пастью, словно дом когда-то закричал – и его крик застыл навечно.

Крис заглушил двигатель. Тишина обрушилась почти физически.

– Ты уверена, что нам сюда?.. – он приподнял бровь, оглядывая мрачный силуэт.

– Да, – слишком быстро сказала я. Слишком уверенно.

Он снова посмотрел на здание, и я увидела, как по его спине пробежал холод. Дом был не просто заброшенным – он выглядел мертвым, будто от него пытались уйти сами стены. Большие окна без стёкол зияли темнотой. На фасаде – следы старого пожара, и среди обугленных камней рассматривались знаки: круги, пересекающиеся линии, почти стёртые временем. Крис их не заметил. А я – узнала.

– Тут же ни души, – сказал он. – Как ты вообще додумалась…

Я не дала ему закончить. Взяла его за руку – холодной, почти мёртвой хваткой – и потянула к входу. Он удивился, но пошёл. Как будто шагнул в сон, где нет воли. Мы переступили порог.

Воздух внутри был тяжелее, плотнее. Пахло сыростью, гниющими досками, плесенью, но под этим – тонкий, кисловатый запах ритуального дыма и старых свечей. Я почти услышала эхо – как будто когда-то здесь звучали голоса. Не слова, а шёпоты.

Сила внутри меня вздохнула. Вернулась домой.

Крис остановился.

– Синди, – его голос дрогнул. – Может, вернёмся? Здесь небезопасно. Это место…

– Нет, – сказала я. – Мы почти пришли.

Он посмотрел на меня, будто пытался увидеть не только лицо, но и то, что прячется за ним. И на мгновение мне показалось, что он действительно увидел. И испугался. Мы шли дальше. Глубже. Внутри дома коридоры будто меняли направление; стены сходились и расходились; тьма дышала. Доски под ногами скрипели, но не от старости – словно предупреждали. С каждым шагом я чувствовала, как место узнаёт нас. Как что-то древнее, спящее под полом, поднимает голову. Сила шептала:

Он почти здесь.

Приведи его.

Круг ждёт.

И я вела Криса туда, где стены складывались в круг. Где когда-то оказался Трейс. Где начинался путь, который должен был повториться.

И кончиться.

Я слышала шаги задолго до того, как мы подошли к центральному залу. Тихие, размеренные, одинаковые – настолько согласованные, что напоминали не людей, а механизм. Организм. Коллективное сердце.

Но Крис их не слышал. Для него коридор оставался просто коридором – длинным, сырым, с осыпавшейся штукатуркой и гнилым, проваливающимся полом. Он не видел глаз, скользящих за нами во тьме. Не замечал силуэтов, затаившихся в арках, будто вылепленных из тени. И не чувствовал того, что чувствовала я: предвкушения. Они ждут. Запах металла. Здесь было холоднее. Пространство гулко отзывалось каждым шагом, будто стены были слишком толстыми, а тишина – слишком древней.

Крис остановился резко. Ступор. Смятение.

И нарастающий страх – живой, человеческий, настоящий.

– Чёрт… кто эти люди такие?! – выдавил он.

Перед нами стояли они – «Круг Семи».

Но это слово «люди» к ним почти не подходило.

Фигуры выстроились полукругом, точно вымеренным, выверенным до миллиметра. Их капюшоны затеняли лица так глубоко, что видны были только намёки на черты – блеск глаз, изгиб рта, пульсация висков под кожей. Одежда – длинные тёмные мантии, собранные в складки, словно ткань текла по их телам сама. Они не двигались. Но я слышала их дыхание – все вместе, в унисон, как если бы в зале было одно огромное существо, рассечённое на части. Один вышел вперёд. Высокий, худой, в мантии, которая казалась слишком большой, провисающей с плечами, как кожа, недавно сброшенная.

– Ты пришла, – произнёс он почти шёпотом.

Голос был сухим, шершавым, будто он говорил пеплом.

Крис вздрогнул.

– Пришла? Что вообще происходит?..

Я отвернулась от него. Мне было больно смотреть в его глаза – человеческие, ясные, живые. Они были другими. Сейчас они не принадлежали этому месту. Здесь они светились слишком ярко, как дыра в тьме. Я смотрела на круг. На символ, выцарапанный на полу – идеальный, глубокий, собранный из пересекающихся линий. Он был старым. Старше дома. Старше нас. И чувствовала, как что-то внутри меня тянется к нему – как пуповина, невидимая, но прочная. Высокий мужчина снова заговорил:

– Они готовы.

– Нет, – отозвался другой, стоявший чуть левее. Его голос дребезжал, словно он говорил двумя голосами сразу. – Она ещё не созрела. Но связь уже началась.

Сила внутри меня вспыхнула жаром. Я рефлекторно прижала ладонь к животу – чтобы скрыть. Чтобы никто не увидел, как под кожей что-то дернулось. Крис схватил меня за плечи, дёрнул назад.

– Синди! Слышишь? Уходим! Немедленно! Что это за чертовщина?!

Но я больше не видела его. Я видела только круг.

Тени. И дом, который для меня стал утробой.

Возвращением. Назначением. И в самый момент тишины – напряжённой, как струна – я услышала.

Тук.

Не в голове.

Не в воображении.

Изнутри.

Один из культоводов резко втянул воздух, словно почувствовал этот удар всей кожей.

– Вот, – сказал он. И в его голосе была восхищённая дрожь.

– Что – «вот»?! – сорвался Крис, пытаясь удержать меня, хотя я уже почти не принадлежала ему.

А круг на полу начал дышать. Шелохнулись тени.

И всё в доме – стены, воздух, даже пол под ногами – будто замерло, ожидая следующего удара.

Тук.

Тук.

Связь начиналась.

Я стояла неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию – неровному, синхронному с чужим. Крис, стоящий чуть впереди, вздрогнул, когда тени вокруг нас двинулись. Слишком поздно. Он понял слишком поздно, что стоящий за спиной культ не окружил его – запер, как зверя в клетке. Фигуры двигались беззвучно, перекрывая каждый путь, каждую щель, каждую надежду.

Когда первый преследователь коснулся его руки – легчайшее касание, почти вежливое, как будто проверял, готов ли Крис подчиниться, – Крис сорвался. Не от смелости. От чистого животного инстинкта. Он ударил. Резко. Жёстко. По-настоящему. Кулак врезался в плоть, в тёплую, вязкую, слишком неподвижную плоть. Фигура отлетела назад, ударившись о колонну. Капюшон соскользнул – и под ним оказалось лицо без возраста, без выражения. Как у человека, которого вытащили из сна, в котором он провёл слишком много лет.

– Отойдите! – крикнул Крис, рванувшись вперёд. – Синди, за мной!

Он успел сделать два шага.

Только два.

Второй адепт схватил его за запястье. Крис ударил локтем в висок – быстро, чётко. Тот пригнулся, пропуская удар, и на секунду казалось, что Крис действительно прорвётся. Но культ двигался иначе. Третий шагнул из тени так, будто вырос из неё. Его пальцы сомкнулись на затылке Криса – холодные, как металл.

Одним движением его повело вперёд.

Мир качнулся. Воздух вылетел из лёгких.

Крис попытался отбросить его, но адепт был неподвижен, как стена. Ещё двое сомкнули руки на его плечах. Стальной хваткой.

– Отпустите! – рявкнул Крис, но голос сорвался от паники.

Его руки заломили назад – не ломая, но так, что стало ясно: сопротивление бессмысленно. Я уже знала этот хват. Он был не человеческим.

– Не причиняйте ему боль! – сорвалось у меня, но двое культовиков мягко перекрыли мне путь.

Не нападая. Просто отрезая.

Криса повалили на колени. Подняли. Протащили в центр. Как будто он был вещью, а не человеком. Он ещё пытался цепляться ногами за пол – отчаянно, как тонущий.

Культовик, получивший удар, приблизился. Теперь его лицо было видно полностью – расколатая щель тянулась от скулы к виску, будто удар Криса не повредил кость, а раскрыл оболочку. Он поднял руку. И просто коснулся груди Криса. Не удар. Не толчок. Прикосновение – но от него воздух дрогнул. Крис выгнулся, будто под кожу запустили электрическую волну. Хрип сорвался, ладони вцепились в пол – ногти соскользнули, оставляя белые царапины.