Меандр тишины

Sleep Sugar

Меандр тишины

Легенда.

Говорят, задолго до того, как моря нашли свои берега, а люди – свои имена, существовал дух, который ходил между мирами, собирая ускользающие воспоминания.

Его называли Меандр, потому что он никогда не шёл прямой дорогой: его путь всегда петлял, заворачивал, ломался, возвращался обратно.

Меандр был не богом и не тенью, но тем, кто помнил всё, что забывали другие.

Когда человек терял близкого, когда сердце рвалось от боли, когда время пыталось стереть лицо любимого – Меандр приходил и подбирал то, что было утрачено.

Он не крал.

Он сохранял.

Но память – тяжёлая ноша. Она требует платы.

Так появились первые жрецы, первые безымянные культы, которые верили:

если отдать Меандру часть своей души, он позволит вернуть утраченного – хотя бы во сне, хотя бы во взгляде, хотя бы на один миг.

Говорили, что вместе с эхом прошлого он дарует человеку и нечто иное —

тусклое, болезненное умение видеть глубже, чем позволяет плоть,

слышать шаги тех, кто ещё не пришёл,

чувствовать трещины в реальности там, где другим видится лишь туман.

Та сила приходила медленно, как озноб,

и так же медленно превращала дар принятием, а принятие – зависимостью.

Одни говорили, что Меандр – хранитель: он бережёт тех, кто заблудился в собственных сожалениях.

Другие – что он обманщик: вместо мёртвых возвращает лишь их эхо, а тех, кто слишком долго слушает эти голоса, забирает к себе.

Самая древняя легенда гласит:

«Когда человек слишком долго идёт по одному и тому же кругу,

Меандр считает его своим».

Говорят, он появляется там, где вина становится сильнее времени.

Там, где любовь превращается в цепь.

Там, где память не даёт жить – только возвращает.

И когда знак Меандра вырезан на камне или вспыхивает в крови —

значит, кто-то снова пытается вернуть то, что уже давно забрал он.

Хорошо запомни.

История не умирает.

Она ждёт, пока мы отвернёмся —

и тогда берёт своё.

– Я хотел забыть.

– Забвение – слабое оружие. Прошлое не убивают, его признают.

Ну что, странник, далеко ты ушёл от самого себя?

Глава 1. Отражения

Холодный воздух шевелил занавеску на окне, и запах кофе вплетался в дыхание города. Умео просыпался неохотно – улицы блестели после ночного дождя, на мостовой стояли лужи, похожие на разорванные зеркала, в которых не отражалось ничего, кроме усталого неба. Люди шли на работу, сутулясь, словно каждая капля пробивала броню их мыслей.

Крис стоял за стойкой «The Driftwood» – маленького кафе на окраине центра. Пахло карамелью, мятой и слегка прожаренным зерном. Звон фарфора и шипение паровой машины смешивались с тихой музыкой, что едва пробивалась из старых колонок. В такие утра всё казалось временным: и посетители, и даже он.

Линн сегодня снова не вышла на смену – простуда, возможно, или просто устала. Крис подменял её уже четвёртый день подряд.

За окном погода плавно перешла на снег, редкий, будто не решался лечь на землю. Швеция в это время года напоминала безмолвную декорацию – мир, где звук теряется в сером.

– Крис, кофе сам себя не приготовит, – голос Ингрид разорвал утреннюю тишину.

Она стояла за барной стойкой, как всегда – уверенная, будто держала на себе всё здание. Её зелёные волосы были собраны в небрежный пучок, и в свете ламп они вспыхивали, как мокрая трава после грозы. На шее – татуировка в виде синей розы, чьи лепестки, казалось, дышали. Ингрид была старше меня лет на десять, но в её движениях всегда чувствовалась юность – не та, что от возраста, а та, что от внутреннего огня.

– Извини, – ответил он, вытирая руки. – Ночь была тяжёлая.

– Снова не спал? – Она посмотрела на него поверх чашки, словно видела насквозь.

– Почти.

Она хмыкнула и повернулась к кофемашине.

– Знаешь, в твоём возрасте бессонница – бремя. Люди обычно страдают от неё после сорока.

– Спасибо, обнадёжила, – Крис усмехнулся, наливая молоко. – Просто мозг не выключается.

– Мозг – это ладно. А вот совесть… – Она бросила на парня короткий взгляд. – С ней сложнее.

Он ничего не ответил. Ингрид всегда умела говорить мимоходом, но точно в цель.

Они работали молча несколько минут. Кафе постепенно наполнялось – студенты с рюкзаками, парочка пожилых туристов, мужчина в очках, который каждый день читал газету и заказывал ровно два эспрессо. Обычные люди. Только он один чувствовал, как в воздухе есть что-то… лишнее.

Иногда ему казалось, что отражения в окнах движутся чуть позже, чем должны. Или что кто-то проходит мимо дверей, но колокольчик не звенит. Крис списывал это на усталость. Или хотел списывать.

– Крис, ты бы сходил к врачу, – произнесла Ингрид, наблюдая, как он пересыпает зерна в кофемолку. – У тебя под глазами круги, как у мертвеца.

– Врач не поможет. Он скажет – стресс, тревожность, хроническое выгорание. И посоветует йогу.

– А может, тебе стоит уехать? На пару дней.

– Я и так уехал.

Она подняла взгляд.

– Из Брайтона, да. Но не из того, что внутри тебя.

Он на мгновение замер, а потом сделал вид, что не услышал. Имя города всё ещё резало слух, как лезвие по стеклу. Когда-то он называл Брайтон домом. Теперь – кошмаром, который не отпускает. Там всё оборвалось в один вечер: дружба, доверие, любовь. И жизнь одного человека, которого он не смог спасти.

Иногда ночью Крис всё ещё слышит, как он зовёт его. Но там, во сне, он не успевает повернуться.

– Слушай, – вдруг сказала Ингрид, вытирая стаканы, – я сегодня закрываю, можешь не дожидаться конца смены. Сходи прогуляйся. У тебя в глазах осень.

Он кивнул, хотя понимал, что прогулка вряд ли поможет.

Вечер в Умео был влажным. Снег падал редкий, колючий, больше похожий на пепел. Он таял на ресницах и стекал по вискам холодными дорожками. Пальцы в карманах давно онемели – Крис сжал их в кулаки, но теплее не стало.

Где-то позади проехала машина. Запах бензина и мокрой резины повис в воздухе, слишком резкий для пустой набережной. Звук двигателя растянулся – будто не удалялся, а повторялся, возвращаясь эхом, которого не должно быть.

Крис замедлил шаг.

Вода под мостом шуршала глухо, тяжело. Он опёрся ладонями о холодный металл перил. Кожа почти сразу прилипла к инею.

Он слышал собственное дыхание – короткое, парное.

И ещё что-то.

Не звук. Скорее ритм.

Будто шаги совпадали с его – но с лёгкой задержкой. На полсекунды позже.

Он остановился.

Шаги тоже.

Он резко обернулся.

Пусто. Только его следы на тонком слое снега. Ровные. Один ряд.

Он пошёл дальше.

Фонари вдоль набережной горели неровно. Один из них мигнул – и на долю секунды всё вокруг стало чёрным, как если бы кто-то закрыл глаза за него.

Когда свет вернулся, ему показалось, что мост чуть дальше, чем был секунду назад.

Или ближе.

Он тряхнул головой. Холод усилился – не на коже, а внутри, под рёбрами.

Крис достал камеру. Руки слушались плохо.

В объективе город выглядел спокойнее. Чище. Почти плоским. Он сделал кадр. Ещё один.

На третьем – заметил, что снег в свете фонаря падает не вниз, а будто вбок, под странным углом, словно ветер потерял направление.

Он опустил камеру.

Снег падал нормально.

– Хватит, – тихо сказал он.

Но голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Он снова поднял камеру – просто чтобы убедиться.

В видоискателе мост был пуст. Только на перилах, там, где он только что стоял, лежала чья-то ладонь. Тонкая. Женская. Словно опиралась о металл. Крис резко опустил камеру. Перила были пусты. Металл блестел инеем.

Кафе пустело к девяти вечера. Ингрид протирала стойку, а Крис разбирал посуду. За стеклом темнело, отражение витрин стало плотным, как занавес.

– Ты всё-таки вернулся, – сказала она, не поднимая головы.

– Не смог усидеть дома.

– Тебе что, нравится ловить ночные смены?

– Здесь хотя бы тихо.

– Тихо? – она усмехнулась. – Это слово ты скоро разлюбишь.

Крис хотел спросить, что она имеет в виду, но промолчал. Ингрид умела бросать фразы, от которых потом не спалось.

Она включила радио – из динамика зазвучала старая шведская баллада, грустная, как вечерняя тоска. В голосе певицы было что-то родственное его мыслям.

Он смотрел, как пар от кофемашины стелется по стойке, и думал: может, и правда стоит вернуться в живопись. Когда-то краски были его спасением. Но теперь всё, что выходило из-под кисти, казалось блеклым. Как будто вместе с цветом ушла душа.

– Хочешь совет? – вдруг спросила Ингрид.

– Нет, но всё равно скажешь.

Она отставила стакан и прищурилась.

– Тебе нужно разрядиться. Я знаю одно местечко на Сторгатан. Там девочки такие внимательные, что у тебя бессонницу как рукой снимет.

Крис поперхнулся воздухом.

– Ингрид.

– Что? Это почти терапия. Тепло, забота, зрительный контакт. Иногда даже имя запоминают.

Он почувствовал, как уши начинают предательски гореть.

– Спасибо, я как-нибудь переживу без… зрительного контакта за почасовую оплату.

Она усмехнулась шире.

– Ну, как знаешь. Будешь продолжать разговаривать с призраками вместо живых женщин.

Крис закатил глаза и молча показал ей средний палец, не оборачиваясь.

– Очень зрелая реакция, – спокойно прокомментировала Ингрид.

– Я художник, мой эмоциональный возраст плавает, – пробормотал он, стараясь скрыть улыбку.

– Художник, – фыркнула она. – Вот именно поэтому тебе и нужны хорошие девочки. Которые принесут тебе вдохновение!

Он покачал головой, но губы всё равно дрогнули. На секунду стало легче.

Закрыв кафе, он остался в зале один, чтобы дописать отчёт. Свет в зале стал мягким, приглушённым. Лампы над стойкой мерцали, будто уставали светить.

Тишина. Только тиканье часов.

И вдруг – тихий звук. Как будто ложка упала в чашку.

Он поднял голову.

На дальнем столике стояла кружка. Белая, с трещиной у основания. Он точно помнил, что убрал её.

Подошёл. Внутри – немного воды. Не кофе, не чай. Просто вода. Прозрачная, неподвижная.

И в её зеркале – его отражение. Только глаза в нём были темнее. Гораздо темнее.

Крис моргнул, и отражение… улыбнулось.

Кружка дрогнула. Он отпрянул. Она скатилась со стола и разбилась.

Вода растеклась по полу, но капли не впитывались. Они двигались, соединяясь в линии, в слова.

«Вернись туда, где всё началось.»

Крис застыл.

Свет над стойкой моргнул и погас.

На стекле окна отразилось его лицо – но за ним, в глубине отражения, будто стояла тень. Женская.

– Ты всё ещё смотришь, – прошептал он, не узнавая свой голос.

Снаружи ветер поднял афишный лист и швырнул его к окну. На нём – дата.

Два года назад.

Тридцатое октября.

День, когда всё закончилось.

Ингрид вернулась из подсобки, держа ключи.

– Ты чего стоишь?

Крис моргнул – тень исчезла.

– Всё нормально. Просто устал.

– Усталость не делает лицо таким белым, – сказала она тихо.

Он хотел ответить, но слова застряли в горле.

На полу блестели капли – те самые, что образовали фигуру. Только теперь они напоминали карту. Или… детский рисунок.

Маленький дом у моря.

Брайтон.

Он сделал вдох – слишком резкий.

И открыл глаза.

Он лежал на боку, сжав кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Простыня перекрутилась вокруг ног. Подушка была влажной от пота.

Сердце колотилось так, будто он только что бежал.

Крис не двигался несколько секунд, пытаясь удержать дыхание ровным. Грудная клетка поднималась слишком быстро. Воздух в комнате был прохладным, сухим – без запаха кофе, без снега, без мокрой древесины.

Только его дом.

Только утро.

Он закрыл глаза – и почти сразу увидел ту же картинку: капли воды на полу, складывающиеся в очертания дома. Он снова открыл их.

Пусто.

– Сон, – хрипло сказал он в темноту.

Память, от которой он бежал, в очередной раз нашла его.

Глава 2. Голос из дома

Холод пробирал сквозь окна, но в доме почти не было движения, кроме тикающих часов и редких тресков дерева.

Крис поднялся с кровати, натянул свитер и прошёл на кухню. Включил кофеварку – звук кипящей воды и лёгкий запах свежемолотого кофе казались едва ощутимой роскошью в этом пустом доме. Он набрал кружку и, держа её обеими руками, сел у окна.

В комнате стояла тишина. Деревянные стены тихо потрескивали, часы на стене били сухим, ровным щелчком. Его взгляд скользил по комнате: пустой мольберт в углу, на котором лежала пыльная ткань, кисти, раскиданные на полу.

Он сделал глоток кофе. Тёплота растеклась по телу, но не согрела холод, что сидел глубже – под рёбрами, где сейчас жила осенняя тревога. Взгляд снова упал на окно, на улицу: снегопад закончился, но небо оставалось низким, белым и вязким.

Крис вздохнул. Ему хотелось развеять эту тишину. Он подошёл к старому проигрывателю, осторожно достал пластинку, и в комнате зазвучала тихая музыка – старые мелодии, знакомые с детства, будто старались вытянуть его из одиночества.

И тогда, краем глаза, он заметил это. Вспышка света – резкая, жёлтая, как яд. На столбе напротив, ровно и подозрительно аккуратно, были развешаны листки. Они колыхались на ветру, отражая слабый свет, почти горя на фоне серого утра.

Крис приподнялся на стуле. Он не мог сразу сосредоточиться на словах. Листки были яркими, кислотно-жёлтыми, их поверхность блестела влажными каплями дождя или растаявшего снега. На каждом был аккуратно написан текст:

«Где тьма – там пробуждение».

Фраза будто зависла в воздухе, тихо дрогнув под кожей. Крис почувствовал странную пустоту под рёбрами, знакомое ощущение тревоги, как перед грозой.

И тут – три аккуратных стука в дверь.

– Крис? Ты дома?

Он узнал голос сразу.

– Заходи, Линн.

Дверь открылась – и в дом вошёл свет, мягкий и живой, с запахом мороза.

Линн стояла на пороге, стряхивая снег с ботинок. На ней было длинное молочное пальто, и снежинки на его плечах блестели, будто вплавленные в ткань. Она подняла глаза, улыбнулась.

– У тебя здесь холоднее, чем снаружи.

– Я не экономлю на электричестве.

– В камине тлеет, – заметила она.

Линн поставила на стол бумажный пакет.

– Я принесла булочки с корицей. И кофе – нормальный, не тот бурый растворимый ужас, что ты пьёшь.

Он усмехнулся:

– То есть, снова спасаешь меня от гибели.

– Я это делаю каждую неделю. И ты даже не выучил слова благодарности на шведском.

Он рассмеялся:

– Tack, då?

– Почти, но звучало, будто ты кого-то проклинаешь.

– Считай, что я возведу тебе памятник.

– Не вздумай, – фыркнула она. – Я не люблю стоять на пьедесталах.

Линн сняла перчатки, и пальцы её были розовыми от холода. Она устроилась за столом, движения лёгкие, точные, будто боялась разбудить воздух.

Крис сидел неподвижно, наблюдая за ней. Он смотрел, как она дула на горячий кофе, наблюдая за лёгкой дымкой, которая поднималась над кружкой. Как ресницы её, слегка влажные от утреннего мороза, отбрасывали крошечные тени на щеки. Как пальцы ловко держали нож, чтобы разрезать булочку ровно пополам, а затем, с такой же осторожностью, смазывали её маслом.

Даже простое движение, вроде того, как она убирала крошки с тарелки пальцами, Крис воспринимал как ритуал, как акт заботы, и ему казалось, что именно в этих маленьких, почти незаметных жестах, заключена вся Линн – нежная, внимательная, настоящая.

– Что? – спросила она, не поднимая взгляда.

– Просто думаю, что утро без тебя звучало бы слишком тихо.

– А тебе мешает тишина?

– Когда она такая – да.

Она улыбнулась чуть уголком губ:

– Тогда я буду приходить чаще. Чтобы спасать тебя от тишины.

И снова – то ощущение, будто комната дышит ими обоими.

После завтрака Линн достала старый учебник шведского – из тех, что пахнут библиотекой и карандашной стружкой.

– Ну что, студент, готов?

– Я живу здесь два года.

– И всё ещё не различаешь "sj" и "skj".

Он вздохнул.

– Может, мне просто нравится, когда ты лезешь вон из себя, лишь бы я сломал язык.

– Тогда ты безнадёжный случай.

Они занимались, смеялись, спорили. Линн исправляла его произношение, Крис нарочно путал слова. Между страницами учебника хранились старые стикеры с её записями – как следы жизни, которой они делились.

Он вспомнил, как впервые услышал её голос в библиотеке:

"Vill du ha hjälp?" – "Тебе нужна помощь?"

Тогда он не понял слов, но понял интонацию – мягкую, заботливую, живую. С тех пор именно этот голос вытаскивал его из любых туманов.

Воспоминания о первых месяцах в Швеции всплыли особенно ясно: сложные разговоры, непонимание, бесконечные попытки объясниться без слов, чувство чуждости. Он помнил, как тяжело было адаптироваться, как казались невозможными простые вещи: купить продукты, понять объявление в автобусе, завести друзей. Линн была первой, кто не только понял, но и терпеливо учил, смеялся вместе с ним и поддерживал, когда он готов был сдаться.

И тогда он услышал голос.

– Vill du ha hjälp?

Крис обернулся. Перед ним стояла девушка, слегка наклонившаяся к столу, на котором лежали книги по истории искусства. Голос был мягкий, живой, уверенный – и в нём было что-то, что сразу сняло напряжение.

– Э… Ja… tack, – пробормотал он, чувствуя, как лицо вспыхнуло.

Девушка улыбнулась. Её глаза светились, а на пальцах поблескивали небольшие серебряные кольца.

– Тебе нужна помощь? – перевела она медленно, будто читая его неловкость.

– Да… я ищу… учебник… по искусству, – сказал он, путаясь в словах.

Она кивнула и, не говоря больше ни слова, протянула ему книгу. Крис взял её, и между ними впервые произошло то тихое, почти незаметное взаимопонимание, которое нельзя было выразить словами.

– Как тебя зовут? – спросила она, когда он попытался поблагодарить.

– Крис Уайт, – ответил он, всё ещё неуверенно.

– Линн, – сказала она, и улыбка стала шире. – Ты новенький, да?

– Да… совсем, – кивнул Крис. – Я только приехал.

– Два месяца? – предположила она.

Он удивлённо посмотрел на неё: как она узнала?

– Три… почти, – поправился он.

– Я вижу, – улыбнулась она. – Но ты стараешься. И это видно.

Крис чувствовал, как внутри него появляется странная смесь облегчения и волнения. До этого момента он почти не разговаривал с людьми, боясь сделать ошибку, смешно произнести слово, запутаться в склонениях. Линн же говорила так, будто всё его смущение не существовало, будто его ошибки были частью игры, в которой она хотела участвовать вместе с ним.

С того дня они начали встречаться в библиотеке почти каждый вечер. Линн показывала ему, как правильно произносить шведские звуки, помогала читать объявления на улицах, объясняла странные местные привычки. Она смеялась над его ошибками, но никогда не смеялась над ним.

Однажды, когда он впервые попытался заказать кофе в маленьком кафе рядом с университетом, он перепутал слова и сказал что-то вроде: «Я хочу кофе с… камнем». Девушка, стоявшая рядом, не удержалась и рассмеялась, а бариста хмыкнул, и Крис покраснел, словно ему было пятнадцать. Линн потом смеялась над этим весь вечер, но при этом аккуратно объяснила: «med mjölk, не med sten… С молоком, а не с камнем».

Каждое утро в библиотеке стало для него маленьким спасением. Он помнил её голос, когда она тихо шептала:

– «Просто слушай…»

И он слушал. Голос Линн, её смех, её лёгкие движения – всё это постепенно становилось частью его дня, частью его новой жизни. Он начал узнавать, что значит чувствовать себя дома в чужой стране, что значит доверять кому-то, кто помогает тебе выстоять.

Помимо языка и странных забавных ошибок, они делились историями. Линн рассказывала о своей семье, о детстве в маленьком шведском городке, о том, как она любила зимние вечера и запах корицы, который напоминал о праздниках. Крис делился воспоминаниями о доме, о музыке, которая всегда его спасала, о том, как тяжело было начинать всё с нуля.

Он вспомнил и о других трудностях здесь, в Швеции. Как однажды приходилось заступаться за Линн, когда с ней пытались грубо обращаться на улице, как пару раз приходилось стоять между ней и местными агрессорами. Ему часто доставалось тоже. И в тот момент, думая о том, как важно её защитить, он ощущал переполненную благодарность: за доверие, за её присутствие, за то, что рядом был человек, ради которого стоило действовать.

Свет за окном клонится к янтарю.

Линн сидит у окна, а он смотрит на неё и думает, что это – его дом, его свет, его утро.

Теперь они занимались просто так, из привычки. Иногда он ошибался специально, чтобы услышать, как она смеётся.

– Скажи: "Jag är inte rädd."

– "Я… не боюсь?"

– Да. Только без сомнения.

– "Яг э интэ рэд."

– Лучше, – сказала она, одобрительно кивнув. – Видишь, шведский не кусается.

– Просто у него острые согласные.

Она засмеялась.

– Ты начинаешь понимать его характер.

Они ели медленно, разговаривая о пустяках: о погоде, о соседях, о том, что в магазинах снова подорожало молоко. Всё было буднично, по-человечески, и в этом будничном было странное спасение.

– Сегодня не работаешь? – спросила Линн между глотками кофе.

– Нет. Ингрид сказала, что сама справится. Я… просто решил остаться дома.

– И хорошо. Иногда полезно остановиться.

Он кивнул.

– Но когда останавливаешься, всё, от чего бежал, догоняет.

– Тогда не останавливайся, – сказала она. – Просто иди медленнее.

Повисла короткая пауза. И вдруг он сказал, будто между прочим:

– Мы что сейчас, Ремарка цитируем?

Линн рассмеялась и тут же махнула рукой:

– Случайно вышло. Честно.

И вдруг она говорит:

– Видишь? Ты все еще ищешь подвохи.

– Нет. Я верю в тебя, Линн.

Линн смутилась. Её глаза на мгновение задержались на его лице, щеки вспыхнули, и она едва заметно сглотнула. Внутри всё закрутилось – смесь лёгкого волнения и желания не показать себя. Она быстро отвела взгляд в сторону окна, пытаясь скрыть этот долгий, почти неприличный в тишине зрительный контакт.

Линн подошла к кухонному окну, прислонив ладонь к холодному стеклу, и нахмурилась:

– Что это?

Крис взглянул на неё, затем снова на улицу. На столбах напротив всё ещё развевались жёлтые листки кислотного цвета.

– Не знаю, – признался он тихо. – Я заметил их только сегодня утром. Может, чья-то шутка?

Он слегка пожал плечами, но слова прозвучали неуверенно.

– Странно. Слишком ровно развешаны для шутки.

Слова застряли у него в горле. Он хотел отмахнуться, но что-то внутри цепляло.

– Ладно, не будем о странностях, – сказала Линн, резко повернувшись. – Знаешь, что в университете планируется?

– Что?

– Вечеринка. В Умео, старое здание у пристани.

– Вечеринка? – повторил он медленно.

– Да. Там недавно сделали реконструкцию старых складов. Музыка, свет, фотографии, художники… будет красиво. Ты придёшь?

– Не знаю.

– Подумай. Ради меня!

Её улыбка была лёгкой, но в глазах – тень.

Когда она уходила, Крис помог ей надеть пальто. Их пальцы коснулись, и между ними пробежал ток, словно дом на мгновение ожил.

– Спасибо за день, – сказала она.

– Спасибо за свет, – ответил он.

Она ушла. За дверью остались только запах её парфюма и холодный воздух.

Крис долго стоял неподвижно, потом подошёл к окну. Один листок сорвало ветром – он упал на подоконник. Бумага была влажная, пахла железом. Теперь там была приписка:

"Ты видел свет. Теперь смотри вниз."

Чернила размазались, когда он провёл пальцем.

В тот же миг снаружи раздался тихий щелчок – будто кто-то закрыл дверь. Крис резко обернулся.

Никого. Только клочок снега на полу, тающий слишком медленно.

Телефон зазвонил ещё до заката.

Крис очнулся от полудрёмы, чувствуя, как от холода ломит пальцы. Он уснул за столом, не выключив настольную лампу. На столешнице, среди разложенных эскизов и фотоплёнки, стояла чашка с застывшим кофе. Пахло краской, бумагой и чем-то металлическим – сам вечер нес в себе ржавчину. Этот запах преследовал его.

Он долго не решался взять трубку.

Имя на экране было коротким, но весомым, будто удар по стеклу: Оливия.

Мама.

Он коснулся экрана – и мир будто застыл.

– Крис? – голос на другом конце был мягким, но в нём пряталась усталость. – Ты не спишь?

– Нет, – ответил он. – Уже нет.

– Я разбудила тебя?