Меандр тишины

– Возможно.

Они оба замолчали. В этом молчании было всё: годы, расстояния, не сказанные слова.

– Здесь выпал снег, – наконец произнесла она.

– Первый за зиму. Лёгкий, тонкий. На крышах Брайтона теперь будто сахарная пудра. Помнишь, как ты в детстве рисовал на окнах пальцем?

Он усмехнулся – почти незаметно.

– Помню. Ты тогда злилась, потому что стекло оставалось мутным.

– А я потом всё равно не мыла, – тихо сказала она. – Мне нравилось, как солнце проходит через твои следы.

Молчание снова стало мягким.

Она умела говорить так, что в голосе звучала целая жизнь – без пояснений, без прямоты.

– Крис, – сказала она чуть позже, – ты ведь знаешь, что грядет Рождество?

– Да.

– Я подумала… может быть, в этом году ты приедешь домой?

Он вздохнул, глядя в окно. За стеклом лениво кружил снег. На улице почти никого – только редкие прохожие, кутающиеся в шарфы, и старый велосипед, прислонённый к стене.

Домой. Это слово за два года успело стать чем-то вроде заклинания, которое он не хотел произносить.

– Не знаю, – сказал он после короткой паузы. – Тут ещё учёба, проекты…

– Конечно. – Её голос оставался ровным, но в нём слышался какой-то странный оттенок – будто под тонкой поверхностью спокойствия скрывалось то, чего она не решалась сказать. – Просто мне кажется, что иногда нужно возвращаться.

Он сжал телефон.

В этих словах не было ни упрёка, ни жалости. Только истина, от которой не сбежишь.

– Готов ли я?

– Я не могу ответить на этот вопрос за тебя, – сказала она.

Он слышал, как она тихо вздохнула.

Потом добавила:

– Подумай, хорошо? Просто подумай.

Он кивнул, хотя она не могла этого видеть.

– Хорошо, мама. Подумaю.

– Береги себя, Крис, – сказала она напоследок. – И не забывай смотреть на свет.

Линия оборвалась мягко, как если бы кто-то погасил свечу.

Крис долго сидел, не двигаясь.

Внутри – пустота, гулкая, как церковный зал после службы.

Он встал, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

Город засыпал: где-то хлопали двери, завывал ветер, за углом гремели колёса мусоровоза.

На противоположной стороне улицы кто-то расклеивал жёлтые листки.

Крис заметил их, когда мужчина в чёрной куртке, сняв варежку, прижал бумагу к стене и разгладил её ладонью.

Когда он ушёл, ветер сорвал несколько листков и швырнул их на снег.

Крис не мог рассмотреть, что на них написано – только короткое слово, частично скрытое порывом ветра: "Тьма…"

Он нахмурился.

Возможно, это просто реклама фестиваля или собрания, мысль старая и рациональная пыталась успокоить сердце. Но каждый его вдох отдавался странной тяжестью. Даже идея о простой афише не могла полностью заглушить ощущение, что за этим словом скрывается что-то большее, чем банальная информация. Довольно искать во всем скрытый смысл.

Он повернулся к столу, где всё ещё лежали фотографии – студенческие работы, проект по архитектурной композиции.

Но вдохновения не было. Только усталость незаметное ощущение, что кто-то тихо наблюдает из-за спины.

***

После обеда университет гудел, как улья.

Здание архитектурного факультета всегда пахло пылью, старыми чертежами и кофе из автомата, который, казалось, знал всех поимённо.

На лестницах стояли ребята с рулонами ватмана под мышкой, кто-то спорил о пропорциях фасада, кто-то чертыхался, что 3D-модель не сохранилась.

В ноябре всё это казалось особенно тесным – куртки, голоса, дыхание, парящее в воздухе.

Крис вышел из аудитории последним. Линн ждала его у двери, прижимая к себе тетрадь, перевязанную резинкой. На ней – следы карандаша, как будто она вечно рисовала что-то на полях.

– Ты снова сидел где-то далеко, – сказала она, глядя на него с лёгкой улыбкой.

– Просто не спал почти, – ответил Крис, натягивая варежки. – Этот проект с макетом крыши сводит меня с ума.

– Ха, ты ещё не видел Ноака вчера. Он сжёг свой макет в прямом смысле.

Крис поднял бровь.

– Опять?

Линн засмеялась, коротко, почти по-детски.

– Он сказал, что «это концептуально», что, мол, «архитектура – это боль». А потом запустил горящую часть макета в окно.

– Прекрасно. Новый способ самовыражения.

– Его чуть не выгнали, – сказала она, закатывая глаза. – Но он просто пожал плечами и сказал: «Я художник, а не плотник».

Они шли по длинному коридору, где большие окна впускали холодный свет.

Линн засунула руки в карманы пальто и тихо добавила:

– Он снова пытался тебя задеть, да?

Крис пожал плечами, не останавливаясь.

– Не впервой.

– Что он сказал?

– Ничего нового. Что я «гость в их стране», и что «настоящий архитектор должен понимать местную культуру».

Линн резко остановилась.

– Убила бы его.

Крис посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.

– Сомневаюсь, что это улучшило бы мне репутацию.

– Не тебе, а ему, – ответила она. – Ноак ведёт себя как будто мир делится на тех, кто заслуживает место под солнцем, и тех, кто его отвлекает.

Она замолчала, потом тихо добавила:

– Ты ведь знаешь, он просто ревнует. У тебя вкус, мозги и, чёрт возьми, ты не орёшь о своих достижениях на каждом углу.

Он усмехнулся.

– Ты преувеличиваешь.

– Я просто вижу, кто ты есть, Крис, – спокойно сказала она.

Они вышли на улицу.

Воздух пах снегом и льдом.

Город выглядел так, будто кто-то выключил звук – только шорох шагов и далёкий гул машин.

– Думаешь, он придёт на вечеринку у пристани? – спросила она.

– Конечно, придёт. Такие, как он, не пропускают случая напиться и устроить шоу.

– Ну да, – хмыкнула она. – Он же считает, что если не он в центре внимания, вечер можно считать неудачным.

Они оба засмеялись.

– Всё равно приходи, – сказала Линн, глядя на него снизу вверх. – Я же не смогу вытерпеть это без тебя.

– Посмотрим, – сказал он. – Я подумаю.

Линн кивнула, улыбнулась и на секунду сжала его руку в варежке.

Это движение было едва заметным, но в нём было столько тепла, что ему захотелось не отпускать.

Они дошли до перекрёстка, где трамвайная линия огибала парк. Ветер усилился, поднял снежную пыль.

И вдруг Крис замер.

На другой стороне улицы, у старого книжного магазина, стояла девушка.

Она выглядела растерянной, перебирала какие-то бумажки в руках, словно пыталась что-то понять или выбрать нужное, но всё время отпускала их и брала снова. Лёгкий ветер шевелил страницы, и она не замечала этого, полностью поглощённая своим делом.

Он увидел её мельком – как вспышку, как отражение света на воде. Рыжие волосы выбивались из-под капюшона, в лучах вечернего солнца казались почти золотыми, ослепительно яркими на фоне серых стен и мокрого асфальта.

Она держала в руках старый фотоаппарат с металлическим корпусом, и он привлекал внимание не своим блеском, а тем, как она управлялась с ним. Она не смотрела в объектив, не пыталась создать позу для кадра – её глаза были устремлены в небо, словно она искала там что-то невидимое, что было важнее любой фотографии.

Мир вокруг будто стал тише. Даже ветер притих, и каждый шаг прохожих казался приглушённым, как будто он проходил сквозь вату. Крис поймал себя на том, что не может отвести взгляд.

– Крис? – позвала Линн.

Он моргнул, и в тот же миг девушка опустила камеру. Лёгким движением, почти невесомо, она повернулась к нему. Их взгляды встретились – на долю секунды, может быть даже меньше. Или ему просто так показалось?

В её глазах было что-то странно притягательное – удивительно спокойное, уверенное, будто она знала его с самого начала, но при этом не собиралась открывать эту тайну. Не было любопытства, не было ожидания, только тихая, почти скрытая уверенность. Крис ощутил, как внутри что-то щёлкнуло – лёгкое, почти незаметное, но достаточно, чтобы ускорить сердцебиение.

И потом, растворившись в воздухе, она просто ушла. Пошла в потоке людей, и уже через секунду Крис не мог найти её взгляд ни среди лиц, ни среди движений, ни среди шумного города. Она исчезла так, будто никогда и не была здесь, оставив после себя лишь слабое ощущение присутствия, что ещё больше усиливало его странное смятение и любопытство.

– Эй, – Линн тронула его за рукав. – Ты в порядке?

– Да, – сказал он тихо.

Линн кивнула, не расспрашивая. Она умела читать между строк. И всё же в её взгляде мелькнула тень – лёгкая, почти неуловимая. Крис проводил взглядом улицу, где исчезла рыжая фигура.

Кто-то зажёг спичку внутри долгой зимней темноты?

Дом Криса находился в старом районе Умео, неподалёку от реки. Когда он возвращался вечером, небо уже окончательно опустилось, превращая город в сеть светящихся окон. Линн свернула к своей улице раньше, пожелав спокойной ночи и напомнив, чтобы он не забыл прислать на оценку ей макет проекта. Он улыбнулся в ответ – хотя в груди оставалось ощущение, будто день ещё не закончился.

Он долго шёл пешком, не торопясь. Снег шёл мелкими хлопьями, оседая на воротнике и тая почти сразу. Под ногами хрустел лёд – тихо, размеренно.

В окне закрытого цветочного магазина он невольно увидел своё отражение.

Свет фонаря скользнул по стеклу, и на мгновение в нём возникло лицо, знакомое до боли.

Светлые, чуть волнистые волосы, растрёпанные ветром, падали на лоб.

Глаза – тёмные, цвета горького шоколада, узкие, лисьей формы, придавали лицу ту самую собранную сосредоточенность, которая часто обманывала людей: казалось, он всё время что-то анализирует, хотя в эти минуты просто молчал.

Прямые брови делали его взгляд чуть строже, чем он был на самом деле.

Высокий, с длинными руками и плечами, будто созданный не для мира маленьких кухонь и низких потолков.

Он никогда не оценивал себя – но знал, что люди порой останавливались на нём взглядом. И это всегда вызывало у него лёгкое смущение, словно он носил на себе нечто, чего не выбирал.

Он поправил воротник куртки и пошёл дальше.

На площади перед остановкой стоял киоск с кофе, и в окне горел мягкий свет.

Старик за прилавком поднял голову, узнал Криса, кивнул.

– Всё тот же латте? – спросил он.

– Сегодня, пожалуй, чёрный, – ответил Крис, и даже ему самому показалось, что голос звучит устало.

Он заплатил, забрал бумажный стакан, пошёл дальше.

Проходя через площадь, он заметил движение – кто-то вешал объявления на доску у автобусной остановки. Молодой парень в капюшоне, лицо закрыто шарфом. Он работал быстро, почти нервно, прикалывая бумажные листки жёлтого цвета.

Крис снова подошёл к столбу с жёлтыми листками. Он остановился, взглянув на каждую бумажку: короткие слова, фразы, почти обрывки, но всё это казалось на грани осмысленного и непостижимого.

Раздражение на себя нарастало. «Что со мной?» – думал он. «Почему меня это волнует так, что я не могу просто пройти мимо?» Сердце билось быстрее, а воображение рисовало самые странные сценарии.

В порыве злости, на себя, на свою собственную паранойю, Крис резко дернул рукой – и один из листков был сорван.

На бумаге – ни логотипа, ни рекламы. Только чёрные буквы, выведенные аккуратным, строгим шрифтом:

"Мы ищем тех, кто не спит."

И ниже – дата.

Ни названия, ни контактов.

Только это.

Глава 3. Те, кто смеются громче всех

Сначала были вспышки. Не света – а воспоминаний. Мгновения, чужие лица и звуки, что отпечатывались в сознании, как ожоги.

Ноак Бергстрём – золотой мальчик университета. Сын крупного застройщика, лицо рекламного баннера спортивного клуба, человек, который смеялся так, будто ему принадлежал воздух. Он умел быть обаятельным, уверенным, тем, на кого смотрят и к кому тянутся. У него был особый дар – создавать вокруг себя орбиту, в которую люди попадали почти добровольно. И именно поэтому никто не верил тем, кто плакал после.

Он менял девушек по дням недели. Всегда улыбался, говорил то, что хотят услышать. «Ты особенная», – мог сказать он. «Я никогда ни с кем не чувствовал себя так». На следующий день в сети появлялись фотографии. Снимки, сделанные будто случайно, но с правильным углом, с правильным подтекстом.

Когда кто-то пытался возразить, Ноак смеялся: «Она сама отправила. Хотела славы – вот и получила». Смеялся громко, почти искренне.

На переменах он проходил мимо группы студентов из Ирана и Судана – «гостей из жарких стран», как он любил говорить с ухмылкой. – «Эй, парни, не растаете ли вы в снегу?» И снова – смех. Этот звук цеплялся за стены, за воздух, за сердца тех, кто слушал.

Крис терпел. Сначала молча.

Он не был из тех, кто спорит. Учился тихо, держался особняком. В университете его знали как парня с фотоаппаратом – задумчивого, немного странного, но талантливого. Он редко улыбался, чаще смотрел куда-то мимо. Словно жил не здесь, а в каком-то своём, замкнутом мире.

Ноак не упускал случая задеть его. – «Ты всё ещё не научился говорить без явного акцента, Крис? Или у вас там, в Англии, учат только жалости к себе?».

Крис молчал. Иногда улыбался краем губ, будто слова не долетали.

Ему казалось, что если не отвечать – всё пройдет. Но с Ноаком ничего не проходило само.

Это случилось в ноябре. День был коротким, тусклым, будто солнце устало пытаться. После лекции по архитектурным стилям студенты расходились, и коридоры университета постепенно пустели. Гул шагов, отдалённый смех, запах кофе – всё смешалось в серый, вязкий воздух.

Крис шёл к выходу, когда услышал за спиной знакомое:

– Эй, художник! Ты забыл забрать свои сопли с доски.

Он обернулся. Ноак стоял с тремя своими приятелями – громкими, уверенными, с одинаковыми куртками и одинаковым выражением самодовольства. В руках у Ноака был телефон. На экране – одна из фотографий, которые Крис выкладывал на университетский сайт. Портрет Линн.

– Неплохая девчонка, – сказал Ноак, чуть прищурившись. – Хотя сомневаюсь, что она выберет парня, который рисует цветочки вместо того, чтобы работать.

Крис прошёл мимо, ничего не ответив. Но тот не остановился.

– Или ты просто не можешь? – произнёс Ноак полушёпотом, но достаточно громко, чтобы все услышали. – Может, у вас там, в Англии, с мужчинами проблемы?

Смех. Всегда этот смех.

Крис остановился. Плечи чуть дрогнули. Он повернулся. Лицо Ноака – открытое, уверенное, с ухмылкой. Его друзья стояли рядом, ожидая шоу.

– Осторожнее, – сказал Крис тихо. – Ты не знаешь, где твой предел.

– А ты думаешь, у тебя он есть? – Ноак шагнул ближе. Он положил ладонь на плечо Криса. Легко, но с тем нажимом, который не спутаешь – нажим хозяина, проверяющего границы.

Следующее произошло быстро. Кулак Криса ударил в скулу Ноака. Глухой, короткий звук. Тишина.

Кровь выступила на щеках. Ноак вытер её тыльной стороной ладони и улыбнулся.

– Вот теперь ты мне нравишься, – прохрипел он. И ударил в ответ.

Коридор, пустой и длинный, стал ареной для их конфликта. Крики, топот ног, свист разлетающихся книг – всё смешалось в дикий, почти кинематографический хаос. Крис почувствовал, как адреналин превращается в осязаемую силу. Он дернул Ноака за руку, толкнул, и тот чуть не споткнулся. Ноак ответил ударом локтем, который заставил Криса почувствовать огненный укол по боку.

Когда их разнимали, всё уже было кончено. На полу – рассыпанные бумаги, капли крови, чей-то оборванный рюкзак. Крис стоял, тяжело дыша, с разбитой губой. Ноак – с повязкой на щеке, глаза бешеные, но взгляд – почти восторженный.

Позже их вызвали к декану.

– Подрались? – спросил тот, снимая очки. – Из-за чего?

Молчание. Никто не объяснял. Всё оформили как «случайный конфликт».

Через день Крис узнáет: Ноаку сделали устное замечание. Ему самому – выговор. Слухи расползлись быстрее снега по крышам.

Он не чувствовал ни гордости, ни облегчения. Крис сжал кулаки, ощутив сочетание злости и… странной, непонятной энергии. Это было не то, что он испытывал раньше – не страх и не тревога, а нечто другое, почти физическое. Словно драка пробудила часть его самого, которую он обычно прятал глубоко внутри.

«Эти мысли чужие. Их втиснули внутрь, и теперь они давят, жгут. Это какой-то бред».

Выдох – и они разбегаются, как назойливые незнакомцы.

Он сидел, глядя на пустой коридор, и вспоминал каждое движение, каждую деталь. Удар, глухой звук кулака, тёплая кровь на губе Ноака, почти восторженный взгляд. Всё смешалось в странный калейдоскоп.

В конце концов, Крис встал, встряхнул руками, и почувствовал, как холод пронизывает тело. Он прошёл вдоль коридора, собирая рассыпавшиеся мысли, как разбросанные по полу бумаги. Плечи напряжены, губа болит, сердце всё ещё стучит. Каждый шаг отдавался эхом по пустым стенам кампуса, смешиваясь с тихими скрипами старых половиц. У порога библиотеки что-то привлекло его взгляд – ярко-жёлтый листок, прижатый к стене. Круг, пересечённый линиями, чёткий, аккуратный. Крис нахмурился. Листки. Символы казались слишком выверенными, чтобы быть случайными. Он поднёс листок ближе, провёл пальцем по линии, потом сжал его кулаком, сминая и кладя в карман, словно так легче было отгородиться от мыслей, которые всё настойчивее лезли в голову.

Он ускорил шаги, стараясь не думать. Но мысли возвращались сами собой – кто-то хочет, чтобы он заметил эти знаки, чтобы они нашли его. Внутри него скребло странное чувство тревоги, смешанное с любопытством, как если бы кто-то ставил ловушку для сознания.

Вдруг из-за угла вышел одногруппник, Томас, рюкзак на плече, глаза его блестят:

– Эй, Крис, ты тоже видел эти листки? – спросил он, оглядываясь по сторонам. – Их расклеили по всему кампусу.

– Да, видел…

– Наверное, – сказал Томас. – Люди всё ещё не оправились от минувшего хэллоуинского настроения.

Крис едва заметно кивнул, но взгляд его снова упал на карман. Он не сказал ничего вслух, но в голове пробежала догадка: это не просто случайные символы. Он видел их раньше, на маленьких школьных тусовках, но теперь они появились везде.

В этот момент к ним подошла Линн, держа в руках термос с кофе. Она покачала головой, заметив тёмно-синеватые оттенки на лице Криса – чуть посиневшие губы, едва различимые тени под глазами, словно кровь не успела вернуться к коже после удара. Этот холодный, болезненный оттенок сразу вызвал у неё тревогу и заставил сердце сжаться от беспокойства. Конечно новость о драке дошла и до нее. Пока она не стала спрашивать ничего, решив дождаться более подходящего момента. Линн тихо посмотрела на него с сочувствием, и, кажется, он это ощутил, потому что на мгновение его глаза смягчились.

– Вы говорите об этих листках? – осторожно спросила она, словно стараясь уточнить, правильно ли поняла разговор. – Я слышала, что это, кажется, часть арт-проекта, который придумали специально для вечеринки. Кстати, я слышала, что именно Ноак занимался их печатью – он, похоже, был полностью погружён в эту идею. – После этих слов она покривила пальцем у виска, давая понять, что считает всю затею немного безумной.

Крис молчал. Мысли о листках и Ноаке вспыхивали и сразу же гасли, словно он сам пытался заглушить паранойю, которая скребла изнутри. Но от них никуда не деться. И чем больше он пытался не думать, тем настойчивее они возвращались.

«Нужно увидеть это своими глазами, нужно проверить, куда ведут эти знаки».

– Кажется… я, наверное, посмотрю, что там происходит, – сказал Крис, почти себе под нос.

– Ты? – удивленно переспросил Томас. – Линн, ты его уговорила?

Линн улыбнулась, слегка вздыхая, будто проделала тяжелую работу:

– Тогда будем держать тебя под присмотром, дикий зверек.

Крис снова провёл пальцем по листку, поместив в карман, ощущая его смятость и холод бумаги. Мысли о знаках, о Ноаке, о таинственной вечеринке – всё это не давало покоя, и теперь он понимал, что не сможет просто стоять в стороне.

– Ты правда собираешься идти на вечеринку? – спросила Линн, подходя ближе, когда мы остались одни.

Крис не ответил сразу. Он молча крутил листок, делая его все более мятым..

– Я просто подумал, что ты права, – сказал он тихо, почти себе под нос. – Мне и правда не помешало бы хоть немного развеяться.

Линн заметила, как Крис теребит в руке жёлтую бумагу, и усмехнулась, слегка наклонив голову:

– Ты что, параноишь из-за этих листков? Неужели думаешь, что кто-то замышляет против тебя тайный заговор?

Крис отпрянул немного, но быстро взял себя в руки.

– О чем ты?

– Ага, – Линн прищурилась и шутливо пожала плечами. – Конечно, ведь кто ещё кроме Ноака мог бы расклеить по всему кампусу загадочные символы, устроить мини-драму и отделаться всего лишь штрафом?

– Точно, – пробормотал Крис, чуть улыбающийся краем губ. – Он умудряется везде оставлять свой след.

Линн рассмеялась, но в её глазах мелькнуло понимание:

– Знаешь, мне нравится, как ты всё это воспринимаешь. Ты будто детектив, а все остальные – персонажи в странной игре.

– Ладно… просто загляну. Посмотрю, какая там атмосфера, что за программа вечера, – сказал он наконец, почти вслух.

– И не забудь, детектив Уайт, что Ноак в этих проделках всегда остаётся безнаказанным. Так что держи глаза открытыми и не увлекайся слишком сильно, – Линн улыбнулась, слегка подталкивая его локтем.

Он пока не мог понять, как именно всё связано – листки, символы, пристань, – но где-то на интуитивном уровне ощущал между ними тонкую нить. Эта неясная связь не давала покоя, словно что-то важное скрывалось совсем рядом, стоит только присмотреться.

Глава Х. Письма из прошлого

Ночь на набережной была густой и влажной, как старый бархат, что прилипает к коже и не отпускает. Я сидела на мокром пирсе, платье прилипло к ногам, и каждая капля дождя, соскользнувшая по плечу, казалась маленьким ударом в сознание. Бутылка вишнёвого ликёра была почти пуста, но я продолжала держать её в руках, словно таила там остатки себя. Солёный запах моря смешивался с ржавчиной старых причалов, и ветер трепал волосы, как будто пытаясь вырвать их из головы. Чайки метались над водой, кричали, но их крики больше не тревожили – они были частью пустоты, в которой я сидела.

Последние недели я всё больше тянулась к мраку. Не к тому, что прячется в подвалах или в людях, а к тому, что живёт внутри, под кожей, в мыслях и страхах. Я читала книги, которые лучше не открывать после заката. В моей комнате пахло воском, и на стене висел пентаграммный кулон, купленный на каком-то острове. Я не верила в демонов – я их чувствовала. Иногда, когда закрывала глаза, они шептали слова, которых не существовало.

Но всё это было до той ночи.

Песок был холодный и плотный под ногами, а каждый шаг казался борьбой – я проваливалась в него почти до щиколоток, оставляя за собой ряды мелких ямок и следов. Бутылка вишнёвого ликёра, теперь уже точно пустая, лежала рядом, а я смотрела на тёмное море и пыталась уловить в его движении какой-то знак.

Длинные черные волосы спадали на плечи, слегка липли от влаги, а тонкие брови хмурились, отражая внутреннее напряжение. Я поднялась, стряхнула пыль с платья и шагнула к машине, чувствуя, как песок скрипит под ногами. Сняла каблуки и бросила – щелчок от удара гвоздями о мокрый песок звучал почти как освобождение. Каждый шаг босыми ногами по холодному песку ощущался острым и живым.

Я села в машину, дернула ремень безопасности и на мгновение посмотрела на себя в зеркало. Я поправила макияж, провела пальцем по пухлым губам, зеленые глаза отразились в стекле яркими огнями приборной панели. В этом взгляде было что-то решительное, почти вызов: пора что-то менять, пора действовать.

Я включила двигатель. Сердце билось быстрее, а мысли ворохом закручивались внутри. Место, в котором я живу, казалось мне привычным, но одновременно душным и ограниченным. Что-то во мне требовало движения, перемен, начала задуманного. Сегодня – не просто ночь. Сегодня – шаг в то, что я давно планировала.

Машина тронулась, колёса скользили по мокрому асфальту, оставляя за собой следы света, отражённого в лужах. Я ехала к дому на холме, где музыка уже стучала сквозь окна, куда меня вела не карта и не свет, а чувство: сегодня я найду то, что давно искала.

Дом на холме был живым. Музыка стучала через стены, вибрировала, проникала в грудь, в каждый нерв. Свет переливался от стеклянных шаров и люстр, отражался в бокалах и на глянцевых поверхностях. Люди перемещались по комнатам, смеялись, танцевали, пили, шептались. Толпа казалась живым организмом, и я чувствовала себя одновременно внутри и вне него. Я шла сквозь шум, наблюдая за каждым взглядом – они прилипали ко мне, искали что-то, чего не существовало. Но меня не интересовали они. Я искала другое – трещину в обыденном, знак, проблеск чего-то настоящего, чего-то, что невозможно объяснить.

И я нашла его.

Он стоял у стены, в белой рубашке, слишком чистой для этого хаоса, с бокалом виски в руке. Лицо было спокойным, почти бесстрастным. Но глаза… глаза имели тик – едва заметное подёргивание, как если бы что-то внутри пыталось выбраться наружу. Маленький спазм, почти незаметный, но в нём была нечто странное – не человеческое.