Читать книгу Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников (Алекс Скай) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников
Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников
Оценить:

3

Полная версия:

Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников

Эвия обернулась.

— А вы собирались уйти?

— Если ты испугаешься.

— А если не испугаюсь?

Он долго молчал.

— Тогда, может быть, купель тебя не ошиблась.

Это было сказано почти нехотя, но Эвия приняла эти слова бережно. Как первый маленький камень в основание дома, которого ещё не было.

Она принесла из сундука второй плащ и остатки ткани, устроила себе место на нижних ступенях, между детьми и выходом. Не слишком близко к ним, чтобы не тревожить, но достаточно близко, чтобы Оллен понял: сегодня он не единственный, кто следит за входом.

Никса укрыла Тира шалью. Младший долго смотрел на Эвию, борясь со сном, потом всё-таки спросил:

— Ты правда не отдашь?

Эвия повернула к нему голову.

— Правда.

— Даже если альфа скажет?

Имя Тарвина не прозвучало, но его тень вошла в комнату сразу. Холодный зал. Серебро в тёмных глазах. «Решение принято». «Не усложняй». «Ты пожалеешь об упрямстве».

Эвия посмотрела на свою руку. Брачный знак всё ещё не исчез. Теперь рядом с воспоминанием о браке в её сознании стояли три детских метки, и почему-то именно они делали серебряную нить под кожей не унизительной, а важной.

— Особенно если альфа скажет, — произнесла она.

Оллен, сидевший у стены, поднял голову.

— Он не скажет.

— Почему ты так уверен?

Мальчик долго смотрел на светящиеся жилы в мраморе. Потом медленно, будто каждое слово приходилось доставать из места, где его много раз прятали, сказал:

— Потому что ему нельзя помнить.

Эвия не двинулась.

Даже Тир перестал сопеть под шалью. Никса опустила глаза, словно Оллен нарушил правило, но уже не пыталась его остановить.

— Что именно? — спросила Эвия очень тихо.

Оллен поднял руку, и лунная метка на его запястье вспыхнула ровным холодным светом.

В этот миг где-то наверху, в центральной чаше, вода ответила таким же сиянием.

— Нас, — сказал Оллен. — Он наш отец. Только он не помнит нас.

Глава 3. Дом, который выбрал изгнанницу

— Нас, — сказал Оллен. — Он наш отец. Только он не помнит нас.

Слова остались в подземной комнате дольше, чем должен был держаться обычный звук.

Они будто не растворились в тишине, а легли на мрамор, в светящиеся жилы стен, в воду над головой, в руки Эвии, которые вдруг стали слишком пустыми. Ей захотелось сразу задать десяток вопросов, взять мальчика за плечи, заставить объяснить всё: как это возможно, где их мать, почему они под купелью, кто запретил Тарвину помнить, зачем Совет пришёл ночью, почему Селеста в её обрывках памяти всегда стояла рядом с закрытой дверью.

Но Оллен смотрел на неё так, как смотрят не на спасителя, а на человека, которому только что дали оружие против себя.

Он сказал лишнее. И теперь ждал, как она этим воспользуется.

Эвия медленно опустилась обратно на ступень. Не ближе. Не к нему. Просто вниз, чтобы её лицо оказалось почти на одном уровне с детскими глазами.

— Хорошо, — произнесла она.

Никса резко подняла голову.

— Хорошо?

В её голосе было недоверие, почти злость. Наверное, она ожидала крика, расспросов, приказа немедленно вывести их наверх. Дети, которые жили под мрамором, привыкли к тому, что любое сказанное слово тут же превращают в повод для наказания.

Эвия покачала головой.

— Я услышала. Я не забуду. Но сейчас ночь, вы устали, а у ворот уже были люди Совета. Если я начну требовать объяснений, я буду не лучше тех, кто заставлял вас прятаться.

Оллен молчал.

Его лунная метка всё ещё светилась, но слабее. Она уходила под кожу тонкой серебряной линией, как если бы мальчик сам пытался спрятать её волей. Тир, завернутый в шаль, смотрел на Эвию огромными глазами. Он ещё не понимал всей тяжести признания, но чувствовал, что после этих слов мир снова может измениться и не обязательно в лучшую сторону.

— Он не должен знать, — прошептала Никса.

Эвия повернулась к ней.

— Тарвин?

Девочка кивнула, потом сразу мотнула головой, будто испугалась собственного движения.

— Если он вспомнит неправильно, они придут раньше.

— Кто — они?

Никса сжала губы.

Оллен ответил вместо неё:

— Те, кто стоит за Советом. Не все старейшины. Главные.

Эвия заметила, что он не назвал имён. Не потому, что не знал, а потому что имя в этом мире было не просто звуком. Оно могло позвать. Открыть след. Выдать.

Она не стала давить.

— Тогда мы не будем будить весь мир до рассвета, — сказала Эвия. — Сначала нужно понять, как закрыть это место так, чтобы никто не вошёл к вам без вашего согласия.

— Купель уже закрыла ворота, — возразил Оллен.

— Ворота — да. Но утром они вернутся не втроём.

В подземной комнате стало заметно тише.

Это была правда, и дети её знали. Совет не отступит из-за одной закрытой створки. Ночная попытка была проверкой. Разведкой. Утром придёт приказ. Может быть, сам Горан Вельс. Может быть, воины. Может быть, Тарвин, если старейшины сумеют заставить альфу считать, что его бывшая жена прячет угрозу для стаи.

При мысли о Тарвине Эвия непроизвольно посмотрела на свой брачный знак.

Серебристая нить не исчезла.

Она уже не казалась остатком расторгнутого брака. Скорее следом от двери, которую кто-то очень хотел объявить запертой, хотя ключ всё ещё оставался в замке.

— Ты не спишь? — вдруг спросил Тир.

Эвия моргнула.

— Нет.

— А нам можно?

Вопрос был таким простым, что в нём болезненнее всего прозвучала привычка спрашивать разрешение даже на сон.

— Нужно, — ответила она мягко. — Я посижу у входа.

Оллен сразу нахмурился.

— Я тоже.

— Ты можешь сидеть рядом, если хочешь. Но охранять всех один ты больше не обязан.

Мальчик хотел возразить. Уже открыл рот. Потом посмотрел на Тира, который клевал носом, и на Никсу, у которой пальцы всё ещё держали шаль, но плечи опустились от усталости. Оллен медленно сел у стены, не сдавая позиции, но впервые за время их разговора позволив себе опереться затылком о мрамор.

Эвия устроилась на нижней ступени. Камень был твёрдым, плащ плохо защищал от холода, а в голове не умещалось всё произошедшее. Но когда Тир наконец уснул, прижавшись к боку Никсы, а сама Никса, сопротивляясь сну, всё же закрыла глаза, Эвия почувствовала не облегчение — решимость.

Её изгнали в мёртвое место.

Но мёртвое место оказалось домом, где под чашей прятали троих детей с метками рода Норд.

Ей дали руины как насмешку.

Но руины закрыли ворота перед людьми Совета.

Её лишили права быть хозяйкой.

Но стены слушали её ладонь.

До рассвета оставалось мало времени. Эвия не знала, как это поняла: может, по тому, как свет в мраморных жилах стал мягче, может, по воде наверху, от которой через камень шёл едва уловимый холодок. Она не спала. Сидела между детьми и выходом, удерживая в памяти последнюю фразу Оллена.

Он наш отец. Только он не помнит нас.

Если это правда, то развод был не просто предательством. Он был частью чего-то большего. Тарвин отказался от неё, но, возможно, ещё раньше у него отняли детей. Или заставили забыть. Или убедили, что они опасны. И всё же эта мысль не делала его невиновным.

Эвия тихо сжала пальцы.

Нет. Она не станет жалеть его заранее. Мужчина, способный при всех сказать «решение принято», должен отвечать за эти слова, даже если за его спиной стояли те, кто шептал нужные решения.

Сверху донёсся низкий звук.

Не удар. Не стук. Скорее протяжный гул ворот, которые почувствовали приближение чужой силы.

Оллен открыл глаза мгновенно.

— Они вернулись.

Эвия поднялась.

— Оставайтесь здесь.

На этот раз он не спорил сразу. Только встал тоже.

— Их много?

Эвия приложила ладонь к стене. Мрамор ответил теплом, но теперь в этом тепле была тревога. По светлым жилам пробежал короткий рябящий отблеск. На поверхности стены возникло отражение двора — не такое ясное, как в воде, но достаточное: ворота, серое утро, тёмные фигуры за ними.

Много.

Не толпа, но не трое ночных посланцев. У ворот стояли воины, несколько советских людей в сером, двое женщин с закрытыми головами и сам Горан Вельс. Его невозможно было не узнать даже в дрожащем отражении: прямой силуэт, сложенные перед собой руки, лицо человека, который пришёл не разговаривать, а объявлять.

Эвия глубоко вдохнула.

— Достаточно, чтобы решить, будто они уже победили.

Оллен натянул рукав на метку.

— Не открывай.

— Я и не собираюсь.

— Они назовут нас проклятыми.

Слово прозвучало буднично, но Никса, проснувшаяся от голосов, вжалась спиной в нишу. Тир поднялся следом, сонный и испуганный.

Эвия повернулась к ним.

— Они могут называть как хотят. Название не становится правдой только потому, что его произнёс старейшина.

Оллен смотрел на неё пристально.

— Для стаи становится.

— Тогда стае придётся учиться заново.

Он не ответил. Но в его глазах мелькнуло нечто опасное для ребёнка, которому слишком долго запрещали надеяться.

Эвия поднялась наверх.

Плита открылась беззвучно и закрылась за её спиной сразу, стоило ей выйти в центральный двор. Утро только начиналось. Луна побледнела, но не исчезла, словно задержалась над Белой Скалой, чтобы посмотреть, чем закончится первая попытка отнять у изгнанницы её неожиданный дом.

Лунная купель изменилась за ночь.

Эвия заметила это сразу. Трещины на мраморе никуда не делись, обвалившаяся галерея всё так же темнела в дальнем углу, статуя у чаши оставалась без лица. И всё же место больше не выглядело брошенным. Вода в центральной чаше поднялась почти до середины, а вокруг малых чаш проявились тонкие узоры. Серебро на воротах очистилось от части черноты, и теперь полумесяц в центре створок светился слабым рассветным блеском.

Дом не исцелился.

Он проснулся.

— Эвия Соль! — голос Горана Вельса ударил по двору, как печать по камню. — Откройте ворота именем Совета Северо-Лунной стаи.

Она подошла к воротам, но не вплотную. Между ней и людьми Совета оставались высокие створки, мраморный двор и древнее место, которое ночью выбрало сторону раньше, чем сама Эвия успела поверить в право выбирать.

— Доброе утро, старейшина, — сказала она ровно. — Хотя после ночного визита ваших людей я не уверена, что у Совета принято различать утро и ночь.

За воротами кто-то возмущённо зашептал.

Горан даже не изменился в лице.

— Вы препятствовали законному осмотру.

— Мне подарили Лунную купель как личное владение.

— Вам передали руины в пользование.

— В зале Совета слова звучали иначе.

— Вы не в том положении, чтобы спорить о формулировках.

Эвия чуть наклонила голову.

— Возможно. Но, как оказалось, ворота спорят лучше меня.

Один из воинов у створок переступил с ноги на ногу. Эвия узнала того, кто ночью отдёрнул руку. Теперь он держался чуть дальше остальных и смотреть на серебро ворот старался не слишком долго.

Горан заметил её взгляд.

— Довольно. В Лунной купели скрыты трое существ, представляющих опасность для стаи. Совет требует немедленно передать их под защиту старейшин.

Эвия впервые за утро по-настоящему разозлилась.

Под защиту.

Как легко у них получалось подменять слова. Выгнать — значит проявить милость. Отнять — защитить. Стереть имя — сохранить порядок. Дети превращались в «существ» одним движением старого языка.

— Вы говорите о детях, — сказала она.

В толпе у ворот прошёл шум.

Кто-то не знал. Кто-то делал вид, что не знал. Кто-то, возможно, только сейчас понял, зачем Совет явился к Белой Скале на рассвете.

Горан прищурился.

— Вы не понимаете природы найденного.

— Зато понимаю разницу между ребёнком и угрозой.

— Ваша неопытность опасна.

— Моя неопытность хотя бы не заставляет меня приходить с воинами к детям, которые боятся назвать себя вслух.

Горан сделал шаг ближе. Серебро на воротах ответило слабым свечением.

— Не испытывайте древние законы, Эвия Соль. Эти дети прокляты.

Слово повисло над воротами, как чёрная птица.

Из-за спины Эвии по мрамору прошёл холодный отклик. Не от стен. Снизу. Дети услышали. Или купель услышала за них.

— Кем? — спросила Эвия.

Старейшина замолчал.

— Что — кем?

— Кем прокляты? Когда? За что? По какому закону? Чьей печатью подтверждено? Где запись? Кто видел обряд? Кто держал родовую книгу?

У Горана дрогнул уголок рта.

Совсем чуть-чуть.

Эвия почти не знала этого мира. Не знала половины законов. Но она уже видела, как старейшина прятал поспешность за сухими словами. И поняла: там, где люди вроде Горана привыкли давить авторитетом, прямые вопросы звучат опаснее крика.

— Вы повторяете чужие слова, не понимая их веса, — произнёс он.

— Тогда дайте мне понять. Покажите запись, где трое детей названы проклятыми.

За воротами стало слишком тихо.

Один из людей Совета наклонился к Горану, но тот остановил его едва заметным движением руки.

— Записи хранятся не для изгнанных женщин.

— Зато дети почему-то хранились под моей купелью.

Горан побледнел от злости, но голос сохранил спокойствие.

— Вы признаёте, что укрываете их?

Эвия услышала ловушку.

Если скажет «да» — её обвинят в похищении. Если скажет «нет» — потребуют осмотра. Если промолчит — старейшина объявит молчание признанием.

Она положила ладонь на створку ворот.

— Я признаю, что Лунная купель не открылась Совету. И что трое детей боятся вас настолько, что это само по себе требует ответа.

В этот момент за спинами людей у ворот возникло движение.

Сначала Эвия решила, что подъехали новые воины. Потом увидела женщину в тёмно-зелёном плаще, которая шла не по главной дороге, а со стороны старой тропы вдоль скалы. Невысокая, прямая, с седой прядью в каштановых волосах и дорожной сумкой через плечо. Её лицо не было мягким, но в нём чувствовалась такая собранность, что даже воины расступились не сразу, а с заминкой.

Горан обернулся.

И впервые за всё утро Эвия увидела на лице старейшины не раздражение.

Узнавание.

Неприятное.

— Брина Кейт, — сказал он. — Вам запрещено приближаться к родовым местам Нордов.

У Эвии внутри отозвалось имя из обрывка памяти.

Комната с высоким окном. Письмо с печатью. Тревожный голос: «Если когда-нибудь останется только купель, идите туда. Не к людям. К ней».

Брина остановилась перед воротами, не пытаясь пройти. Сначала посмотрела на Горана, затем на створки, затем — на Эвию. И в её глазах мелькнуло такое облегчение, будто она боялась увидеть здесь пепел, а увидела огонь.

— Мне запрещено было служить при дворе Нордов, — сказала Брина. — К Лунной купели меня не допускали по решению Совета, которое так и не показали с печатью альфы. А родовые места, старейшина, имеют дурную привычку помнить тех, кто служил им честно.

— Уведите её, — бросил Горан.

Но воины не двинулись сразу.

Не потому, что ослушались. Потому что ворота Лунной купели вдруг засветились ярче, и на серебряных вставках проступил знак раскрытой ладони. Тот самый, что Эвия видела у тайного хода.

Брина медленно подняла правую руку.

На её ладони, у основания большого пальца, проявился бледный старый знак. Не такой яркий, как детские метки и не такой живой, как брачная нить Эвии. Скорее след службы, которую пытались стереть, но не смогли.

Ворота открылись.

Не перед Советом.

Перед Бриной.

Люди Горана отступили, словно створки толкнули их невидимой силой. Брина вошла внутрь и сразу остановилась, не делая ни одного лишнего шага. Ворота за её спиной снова закрылись, отрезая её от Совета и оставляя рядом с Эвией во дворе.

Мрамор под ногами стал теплее.

Брина опустилась перед Эвией в коротком поклоне — не низком, не раболепном, но таком, в котором было признание.

— Госпожа.

Это слово ударило сильнее, чем Эвия ожидала.

В зале Совета её лишили права на дом. У ворот назвали неопытной изгнанницей. А эта женщина, которую сам Горан попытался прогнать, произнесла «госпожа» так, будто не спрашивала разрешения у старейшин.

— Я не знаю, имею ли право на это обращение, — сказала Эвия.

Брина подняла глаза.

— Если бы не имели, ворота оставили бы меня снаружи.

За воротами Горан резко сказал:

— Кейт, вы совершаете преступление против Совета.

Брина даже не обернулась.

— Нет, старейшина. Я наконец перестала его совершать.

Эвия медленно выдохнула.

— Вы знали, что здесь дети?

Брина посмотрела на центральную чашу. Вода в ней дрогнула, но не показала отражений.

— Я знала, что Лунная купель что-то прячет. До этой ночи она молчала. После вашего изгнания её свет увидели даже у нижней тропы.

— Почему их спрятали здесь?

— Потому что это единственное место, куда Совет не мог войти без истинной хозяйки.

Горан ударил посохом о землю за воротами.

— Не слушайте её! Эта женщина лишена права толковать родовые законы.

Брина наконец повернулась к нему.

— Меня лишили должности после того, как я отказалась подтвердить пустую страницу в книге наследия.

Тишина стала другой.

Даже утренний ветер будто замер между деревьями.

Эвия повернулась к Брине.

— Пустую страницу?

— Страницу, где должно было стоять имя ребёнка.

За мрамором под ногами прошёл дрожащий отклик. Вода в чаше поднялась на палец выше.

Горан произнёс уже не для Эвии, а для тех, кто стоял за его спиной:

— Бывшая хранительница много лет питает обиду. Её слова не имеют веса.

— Тогда покажите книгу, — сказала Эвия.

Старейшина посмотрел на неё.

Теперь между ними было не просто противостояние у ворот. Теперь у Эвии появился свидетель. Не полный, не всесильный, но живой человек, который знал больше, чем Совет хотел бы слышать на рассвете.

— Родовая книга Нордов не выносится к руинам, — сказал Горан.

— Лунная купель уже не руины, — ответила Брина.

И как будто сама купель решила подтвердить её слова, одна из малых чаш у центрального круга наполнилась водой. Тонкая струя поднялась не из трубы, не из трещины, а прямо из белого камня, прозрачная, лунная, без плеска. Люди за воротами отступили ещё на шаг.

Эвия видела их лица.

У воинов — страх, смешанный с почтением. У советских служителей — растерянность. У Горана — холодную ненависть человека, чья тайна начала говорить языком камня.

— Вы не удержите их, — сказал он.

Эвия не стала спрашивать, кого именно.

Детей. Купель. Правду. Её саму.

— Я хотя бы не отдам их без ответа.

— Эти существа опасны.

Брина резко повернулась.

— Это дети рода Норд.

Слово «Норд» прозвучало во дворе так ясно, что серебро на воротах вспыхнуло.

За воротами поднялся шум.

— Дети Норда?


— У альфы нет детей.


— Старейшина говорил, что родовая ветвь пуста.


— Это ложь?


— Это её месть?

Последняя фраза прозвучала громче остальных.

Эвия уловила в ней новый оттенок: слух уже жил. Не здесь родился, не у этих ворот. Его принесли с собой. Кто-то успел сказать стае, что изгнанная жена альфы не просто нашла детей, а придумала их, спрятала, похитила или использует против Тарвина.

Селеста.

Эвия не слышала её голоса, но узнала манеру. Не открытая клевета — аккуратная забота. «Бедная Эвия не справилась с разводом». «Ей нельзя позволить вредить стае». «Она могла взять чужих детей, чтобы вернуть внимание альфы». Всё мягко, всё с печальной улыбкой, всё будто ради порядка.

— Уже начали? — тихо спросила Эвия.

Брина поняла сразу.

— До рассвета по двору Нордов разошёлся слух, что вы в безумии увели из нижних построек троих неизвестных детей и называете их наследниками.

Эвия закрыла глаза на одно мгновение.

Не от слабости. Чтобы удержать гнев там, где он мог стать полезным.

— Я даже не выходила за ворота.

— Для слуха это не требуется.

Горан поднял руку, прекращая шум за спиной.

— Вы сами видите, Эвия Соль, что ваше положение становится хуже с каждой минутой. Передайте детей добровольно, и Совет учтёт ваше состояние после расторжения брака.

Эвия открыла глаза.

— Моё состояние?

— Женщина, лишённая связи с домом, часто теряет ясность суждений.

Брина медленно вдохнула, но Эвия подняла ладонь, останавливая её.

Вот теперь она поняла окончательно. Если Эвия спорит — она неразумна. Если молчит — виновата. Если защищает детей — мстит. Если требует доказательств — не понимает законов. Если купель её слушает — это ошибка, которую надо объявить опасностью.

Стая была не просто системой власти.

Это был круг, где для неё заранее приготовили каждую роль, кроме одной: женщины, которая имеет право сказать «нет».

— Старейшина Вельс, — произнесла Эвия так спокойно, что даже сама удивилась. — Сегодня ночью ваши люди пришли сюда тайно и не смогли войти. Сегодня утром вы пришли с воинами и назвали детей проклятыми, но не показали ни записи, ни печати, ни решения альфы. Теперь вы предлагаете мне добровольно отдать их тем, кто боится даже произнести, кем они являются.

Горан смотрел на неё без движения.

— Осторожнее.

— Я была осторожна всю жизнь, которую почти не помню, — сказала она. — И, судя по тому, где стояла ночью, осторожность плохо мне помогла.

Брина едва заметно опустила взгляд, но Эвия заметила, как женщина сжала пальцы на ремне сумки.

— Поэтому мой ответ прост, — продолжила Эвия. — Дети останутся в Лунной купели до тех пор, пока мне не покажут родовую книгу Нордов и запись, на основании которой их назвали опасными.

— Вы не имеете права требовать книгу.

— Тогда вы не имеете права требовать детей.

За воротами снова поднялся шум, но теперь в нём было не только возмущение. Эвия услышала сомнение. Сомнение было тонким, робким, ещё готовым отступить перед старейшиной, но оно появилось.

Горан тоже услышал.

— Вы пожалеете, — сказал он.

Эвия невольно подумала о Тарвине. Вчера он произнёс почти то же самое. Как быстро мужчины этого мира переходили к сожалениям, когда женщина отказывалась подчиняться.

— Возможно, — ответила она. — Но я уже говорила одному Норду: пусть это будет моё сожаление.

Имя Тарвина она не произнесла.

Но Горан понял.

И, кажется, именно это разозлило его сильнее всего.

— До полудня, — сказал он. — У вас есть время до полудня, Эвия Соль. Потом Совет признает ваше поведение угрозой стае.

— А если Лунная купель не признает ваше решение?

Старейшина не ответил.

Он развернулся. Люди Совета потянулись за ним, но не так ровно, как пришли. Кто-то оглядывался на ворота. Кто-то шептался. Один из воинов задержал взгляд на Эвии почти с уважением, но тут же отвернулся, когда советник посмотрел в его сторону.

Когда последняя фигура скрылась за деревьями, двор не стал тише.

Он стал глубже.

Эвия стояла у ворот, пока не убедилась, что они ушли. Только потом позволила плечам опуститься.

— До полудня, — сказала она.

— Меньше, — поправила Брина.

Эвия повернулась к ней.

— Почему?

— Потому что Горан Вельс никогда не даёт времени просто так. Если он сказал «до полудня», значит, нужное ему решение уже готово. Эти часы нужны не вам. Ему. Чтобы привести тех, кто не будет сомневаться у ворот.

Эвия посмотрела на центральную чашу.

— Тарвина?

Брина не ответила сразу.

Это было хуже любого быстрого «да».

— Альфа должен знать, что здесь его дети, — сказала Эвия.

— Должен, — согласилась Брина. — Но не факт, что сможет услышать.

— Оллен сказал, ему нельзя помнить.

Лицо Брины изменилось.

Не резко. Просто что-то в нём стало старше.

— Он сказал это сам?

— Да.

— Значит, мальчик помнит больше, чем я надеялась.

— Вы знаете, что с Тарвином сделали?

Брина подошла к центральной чаше, но остановилась на расстоянии, не касаясь камня без разрешения. Эта осторожность сказала Эвии больше, чем длинные объяснения. Бывшая хранительница не считала купель вещью.

— Я знаю, что в доме Нордов были ночи, после которых альфа просыпался другим, — сказала Брина. — Не слабым. Не сломанным. Просто… с пустыми местами в памяти. Сначала это касалось мелочей. Потом людей. Потом решений, которые он будто принимал, хотя я не видела, чтобы он их отдавал.

— Почему вы молчали?

Брина приняла вопрос без обиды.

— Потому что меня убрали раньше, чем я успела доказать. Потому что Эвия, прежняя Эвия, боялась за дом и верила, что муж сам всё поймёт. Потому что Совет умел превращать каждое сомнение в женскую истерику, старческую обиду или нарушение закона. И потому что однажды из родовой книги исчезла страница, а вместе с ней — право говорить.

Эвия посмотрела на неё внимательно.

bannerbanner