Читать книгу Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников (Алекс Скай) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников
Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников
Оценить:

3

Полная версия:

Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников

— Меня зовут Эвия, — сказала она. — Сегодня Совет забрал у меня дом и отправил сюда. Они думали, что здесь пусто.

Под плитой стало так тихо, будто даже дыхание там задержали.

— Ты… та жена? — спросил голос.

Эвия не сразу нашлась с ответом.

Та жена.

Не бывшая хозяйка. Не изгнанница. Не женщина, над которой смеялись в зале.

Та жена.

В этих двух словах звучало знание. Детское, обрывочное, но настоящее.

— Похоже на то, — осторожно сказала она. — Хотя сейчас я знаю о себе меньше, чем хотела бы.

— Ты говоришь не как она.

Эвия медленно провела пальцем по краю светящегося шва.

— А как она говорила?

За мрамором снова шевельнулись. Потом другой голос, тоньше и тише, едва слышно произнёс:

— Она плакала без звука.

Эвия прикрыла глаза.

Чужая боль поднялась в груди так внезапно, что на миг стало трудно дышать. Женщина у окна. Письмо с печатью. Голос Брины. Тарвин, проходящий мимо. Селеста за его плечом. Дверь, которая закрывалась слишком часто.

Она не хотела плакать за прежнюю Эвию. Не здесь. Не перед теми, кто, возможно, ждал от неё силы. Но внутри что-то всё равно сжалось в тугой узел — не от слабости, а от злости за женщину, которую довели до тихих слёз и потом ещё назвали вредной для рода.

— Сегодня она бы не стала, — сказала Эвия.

Под плитой послышался совсем маленький звук. Может быть, удивление. Может быть, недоверчивый смешок, сразу подавленный.

— Открой, — прошептал первый голос. — Только… не стой над входом. Плита тяжёлая.

Эвия отодвинулась.

Светлая линия на мраморе стала ярче. Плита не поднялась, как дверь, и не провалилась вниз. Она медленно сдвинулась в сторону, открывая узкий прямоугольный проём, из которого пахнуло тёмным камнем, старой водой и чем-то жилым — неуютным, спрятанным, но живым.

Вниз уходили ступени.

Слишком узкие для взрослых воинов в доспехах. Достаточные для ребёнка. Или для женщины, которой больше некуда идти.

Эвия поднялась, взяла у стены свой плащ и набросила его плотнее. Потом подумала, вернулась к сундуку и открыла замок. Он поддался неожиданно легко, будто тоже признавал её право. Внутри лежало немного вещей: сменная сорочка, тонкая шаль, гребень с треснувшей ручкой, пара полотняных свёртков с сухими лепёшками и яблоками, маленький кожаный кошель. Никакого оружия. Конечно.

Она взяла шаль и один свёрток.

— Я спускаюсь, — предупредила она. — Если вы не хотите, чтобы я подходила близко, скажите.

Никто не ответил.

Ступени под ногами были холодными и неровными. Стена справа оказалась гладкой, отполированной не временем, а прикосновениями. Кто-то ходил здесь много раз. Маленькие ладони, возможно. Или те самые люди, которые стирали имена и знали, где прятать тех, кто не должен был существовать.

Чем ниже спускалась Эвия, тем сильнее светился её брачный знак. Он не освещал дорогу по-настоящему, но серебристой нити хватало, чтобы видеть край ступени и не сорваться. Под землёй было не так сыро, как она ожидала. Коридор казался частью купели: старой, тайной, предназначенной не для бегства, а для сохранения чего-то важного.

Внизу открылось небольшое помещение.

Круглая комната под чашей. Низкий свод, три узких отверстия наверху, через которые, должно быть, когда-то попадал лунный свет. Сейчас свет шёл иначе: от мраморных жил в стенах, едва заметных, будто внутри камня текла застывшая луна.

В дальнем углу стояли трое детей.

Старший мальчик заслонял собой остальных.

Он был худой, с прямыми тёмными волосами, слишком серьёзными глазами и подбородком, поднятым так упрямо, что Эвия сразу поняла: он боится больше всех, но не позволит страху выйти первым. На нём была рубаха не по размеру, рукава которой он держал натянутыми до самых пальцев.

За его плечом выглядывала девочка. Светлые волосы спутались, но кто-то явно пытался заплетать их в косу, пусть и неумело. Она смотрела не на лицо Эвии, а на её руки, на плащ, на шаль, на каждый шаг — так внимательно, будто запоминала способ выжить.

Младший стоял совсем близко к стене. Маленький, темноглазый, с босыми ступнями на камне. Он обеими руками сжимал край рубахи старшего и старался не всхлипывать, но у него плохо получалось.

Эвия остановилась на последней ступени.

Нельзя было бросаться к ним. Нельзя было ахать, причитать, задавать сразу десяток вопросов. Они смотрели на неё так, как смотрят не на спасение, а на новый риск. Стоило ошибиться — и они снова исчезнут в темноте, а Лунная купель, если она действительно живая, могла закрыть путь уже от самой Эвии.

— Я не подойду ближе, — сказала она. — Пока вы сами не разрешите.

Старший мальчик чуть прищурился.

— Взрослые так говорят, когда хотят, чтобы им поверили.

— Иногда взрослые говорят правду.

— Редко.

Эвия кивнула.

— Похоже, тебе есть с чем сравнить.

Он ничего не ответил, но девочка за его плечом опустила взгляд. Младший прижался к стене сильнее.

Эвия медленно положила шаль на нижнюю ступень, затем свёрток с лепёшками и яблоками. После этого отступила на шаг вверх, чтобы между ней и вещами осталось свободное место.

— Это вам. Брать или нет — решайте сами.

Старший посмотрел на свёрток, потом на неё.

— Там знак Совета?

— Нет.

— Ты проверяла?

Эвия почти улыбнулась, хотя улыбка вышла невесёлой.

— Я пока даже не знаю, как он выглядит.

Девочка подняла глаза.

— У них знак не всегда видно.

В этой фразе было больше опыта, чем должно было помещаться в детском голосе.

— Тогда покажете мне, если заметите, — сказала Эвия.

Старший мальчик молчал, оценивая её. Потом кивнул девочке. Та шагнула вперёд быстро, как птица, схватила свёрток и шаль, отскочила обратно. Младший сразу потянулся к еде, но старший удержал его за плечо.

— Сначала смотрим.

— Оллен, — прошептала девочка с укором.

Он бросил на неё короткий взгляд.

Эвия запомнила имя.

Оллен.

Значит, старший.

— А тебя как зовут? — спросила она девочку.

Та сжала шаль у груди.

— Нельзя.

Оллен резко посмотрел на неё, но было поздно. Слово уже прозвучало.

Эвия опустилась на ступень, чтобы не возвышаться над ними.

— Кто запретил?

— Все, — ответил младший внезапно.

Голос у него был тихий, но не такой прозрачный, как у девочки. В нём дрожала обида.

Оллен повернулся к нему.

— Тир.

Мальчик сразу замолчал и спрятался за его бок.

Эвия запомнила второе имя.

Тир.

Девочка стояла между ними, тонкая, настороженная, с глазами, в которых мысли двигались быстрее слов. Она не хотела говорить своё имя. Или боялась, что имя, произнесённое вслух, станет слабым местом.

— Хорошо, — сказала Эвия. — Не называй, пока не захочешь.

Девочка посмотрела на неё внимательнее.

— Ты правда не знаешь?

— Чего?

— Что имена можно забрать.

Эвия хотела ответить сразу, но остановилась.

В обычном мире — в том, откуда, возможно, пришла она сама, — имена не забирали. Их могли забыть, исказить, вычеркнуть из списков, но не вырвать из человека как часть судьбы. Здесь же брачный знак светился под кожей, ворота открывались от прикосновения, а под мрамором жили дети, которые боялись назвать себя. Значит, правила были другими.

— Я знаю только, что те, кто забирает имена, очень боятся тех, кому приходится их стирать, — сказала Эвия наконец.

Оллен нахмурился.

— Почему?

— Потому что живого человека нельзя вычеркнуть до конца, если кто-то помнит, как его зовут.

Девочка прижала шаль к себе так крепко, будто эта фраза оказалась теплее ткани.

Младший Тир посмотрел на свёрток.

— Можно?

Оллен медлил.

Эвия отвернулась к стене, давая им нечто похожее на уединение. Она слышала, как разворачивают ткань, как ломается лепёшка, как маленькие пальцы быстро передают куски друг другу. Тир ел первым, но, судя по звукам, Оллен следил, чтобы девочке досталось не меньше. Сам он, вероятно, взял последним.

Пока дети ели, Эвия рассматривала комнату.

Здесь не было случайного убежища. В стене виднелись три углубления, похожие на спальные ниши. На каменном уступе лежали аккуратно сложенные обрывки ткани, несколько деревянных фигурок, вырезанных грубо, но с заботой: волк, луна, дом с высокой крышей. У одной стены стояла малая чаша, сухая, но чистая. Кто-то поддерживал здесь порядок. Кто-то учил детей молчать, прятаться и ждать. Или дети научились сами.

Эта мысль кольнула острее всего.

— Давно вы здесь? — спросила Эвия.

Оллен ответил не сразу.

— Смотря как считать.

— Ночами? Лунами?

— Лунами много.

Девочка тихо добавила:

— Сначала было тепло наверху. Потом стало нельзя.

Оллен резко повернулся к ней.

— Никса.

Она зажала рот рукой.

Третье имя.

Никса.

И как только оно прозвучало, стены комнаты едва заметно засветились ярче.

Эвия увидела это.

Оллен тоже.

Он побледнел и шагнул перед девочкой, выставив руку, будто мог заслонить её от самого мрамора.

— Ты заставила её сказать.

— Нет, — Эвия подняла ладони. — Я не заставляла.

— Теперь они услышат.

— Кто?

Он молчал, но его глаза метнулись наверх, к узким отверстиям в своде.

Эвия прислушалась.

Сначала ничего. Только дыхание детей, далёкая вода в чаше над ними, глухая тишина камня. Но через несколько мгновений она уловила странный звук. Не под землёй. Снаружи.

Ворота.

Или что-то у ворот.

Она поднялась.

— Кто-то пришёл?

Оллен схватил младшего за руку.

— Если это они, ты должна закрыть ход.

— Я ещё не знаю как.

— Купель знает.

Слова прозвучали так, будто для него это было очевидно.

Эвия посмотрела на светящиеся жилы в стенах, потом на свою руку. Брачный знак стал ярче, тонкая лунная нить тянулась от пальца к мрамору, словно место пыталось говорить с ней на языке прикосновений.

Наверху раздался удар.

Не сильный. Скорее требовательный. Кто-то проверял ворота.

Дети замерли.

Тир прижал кулачок ко рту. Никса спрятала руки в шаль. Оллен снова натянул рукава до пальцев, и это движение привлекло внимание Эвии.

— Покажи руку, — тихо сказала она.

Он отступил.

— Нет.

— Оллен, я не заберу имя.

— Все так говорят.

— Я не все.

— Ты жена альфы.

— Бывшая.

— Для них — да. Для купели — нет.

Эвия не нашлась, что ответить.

Снаружи донёсся голос. Приглушённый стенами, но отчётливый.

— Эвия Соль! По приказу Совета откройте ворота для осмотра перед рассветом.

Голос был мужской, незнакомый. Стража. Значит, шаги по дороге ей не почудились. Не отстали — дождались, пока она войдёт.

Эвия посмотрела на детей.

Никса едва заметно качнула головой. В её глазах не было капризного детского «не хочу». Там был опыт. Если дверь откроется, случится непоправимое. И она это знала.

— Они не войдут, — сказала Эвия.

Оллен посмотрел на неё так, будто очень хотел поверить и ненавидел себя за это желание.

— Ты не сможешь их остановить.

— Одна — возможно, нет.

Она приложила ладонь к стене.

Мрамор ответил сразу. Тепло поднялось по пальцам, прошло в запястье, коснулось брачного знака. Где-то наверху вода в центральной чаше зазвучала — не плеском, а низким, чистым откликом, как если бы под камнем проснулся длинный серебряный колокол.

Эвия не знала слов. Не знала обряда. Не знала, что полагается делать хозяйке Лунной купели, если она вообще имела право так себя называть. Но она знала, что наверху стоят люди Совета. А внизу — дети, которые прячут руки и боятся собственных имён.

Этого было достаточно.

— Если ты правда живая, — сказала Эвия, обращаясь не к детям, а к камню, воде, воротам, самому месту, которое впустило её в ночь развода, — то сейчас самое время это доказать.

Ответ пришёл не словами.

Сверху ударили снова.

В тот же миг мрамор под ногами стал тёплым.

Не только в одном месте. По всей комнате. Свет побежал по стенам, поднялся к своду, прошёл по трём отверстиям и исчез наверху. Дети отступили к нишам. Тир испуганно пискнул, но Никса успела прижать его к себе. Оллен стоял неподвижно, только его рука, которую он так упрямо прятал, начала светиться под тканью рукава.

Эвия увидела это.

Лунная метка.

Не брачный знак. Другая. Чище, ярче, глубже. Она проступала сквозь ткань серебристо-белым узором, похожим на полумесяц с тонкой линией вниз. На мгновение такой же свет вспыхнул у Никсы под шалью и у Тира на маленьком запястье.

Три точки под луной.

Не символ на камне. Дети.

Эвия медленно повернулась к Оллену.

Он понял, что она увидела.

Лицо мальчика стало закрытым, почти взрослым.

— Не смотри.

— Почему вы это прячете?

— Потому что за это забирают.

— Кто сказал?

— Те, кто приходил раньше.

Снаружи раздался третий удар, теперь сильнее.

— Эвия Соль! Отказ открыть ворота будет признан неповиновением Совету!

В голосе стражника появилось раздражение. Он не боялся изгнанной женщины. Ещё нет. Для него она была всего лишь бывшей женой альфы, отправленной в руины с одним сундуком. Удобная, слабая, одинокая.

Эвия поднялась по ступеням.

— Оставайтесь здесь.

Оллен шагнул следом.

— Нет.

— Я не поведу их к вам.

— Они могут заставить.

Эвия обернулась.

— Чем?

Он сжал губы.

Ответа не было. Или он был слишком страшным, чтобы произносить.

Она смягчила голос:

— Оллен, послушай меня. Если я останусь внизу, они начнут ломать ворота. Если выйду наверх, смогу хотя бы понять, сколько их и что им нужно. Ход закрывается?

Мальчик посмотрел на плиту над лестницей.

— Если купель захочет.

— Тогда попроси её.

Он нахмурился.

— Она слушает не меня.

— А кого?

Оллен отвёл взгляд.

Никса вдруг сказала:

— Сегодня она слушает тебя.

Эвия не успела спросить, почему девочка так уверена. Наверху снова прозвучал голос, уже ближе и грубее:

— Открывайте, Эвия Соль! Старейшина Вельс требует убедиться, что переданная вам собственность не используется против законов стаи.

Переданная собственность.

Эвия почти рассмеялась.

Ещё несколько часов назад они называли Лунную купель мёртвым местом. Руинами. Насмешкой. Теперь, стоило ей открыть ворота, внутри внезапно обнаружилась «собственность», которую нужно проверить до рассвета.

Значит, они боялись не за неё. И не за камни.

Они боялись того, что она могла найти.

Эвия поднялась наверх, и плита за её спиной сама скользнула на место. Без шума. Только светлый шов на секунду вспыхнул и погас. Снаружи было невозможно догадаться, что под чашей скрывается комната.

Двор встретил её изменившимся светом.

Вода в центральной чаше поднялась выше. Совсем немного, но раньше на дне лежал тонкий слой, а теперь поверхность отражала не только луну, но и арки, и саму Эвию, стоящую в сером плаще поверх мятого платья. Мрамор под ногами уже не казался мёртвым. Трещины светились изнутри тонкими линиями, как жилы на ладони.

У ворот стояли трое.

Двое воинов в тёмных плащах с серебряными застёжками и один мужчина постарше, сухой, узколицый, в сером одеянии младшего советника. Не Горан Вельс, но его голос. Его манера держать подбородок так, будто любой разговор уже проигран собеседником.

Эвия не спешила подходить.

— Осмотр перед рассветом? — спросила она через двор. — В зале Совета забыли предупредить, что к подарку прилагаются ночные посетители.

Младший советник шагнул ближе к воротам. Створки между ними были закрыты, хотя Эвия точно помнила, что оставила их открытыми.

Купель закрылась сама.

— Эвия Соль, — произнёс он, не скрывая недовольства. — По закону старейшин переданное имущество может быть осмотрено в первую ночь, если существует риск неправильного пользования.

— Неправильного пользования руинами?

Один из воинов отвернулся, но Эвия успела заметить, как дрогнул уголок его губ.

Советник не улыбнулся.

— Откройте ворота.

— Зачем?

— Вам уже сказали.

— Нет. Мне произнесли фразу, за которой удобно спрятать любую цель. Я спрашиваю: что именно вы ищете?

Пауза.

Не долгая, но заметная.

В зале Совета Горан тоже спешил объяснить странное свечение брачного знака «остаточным». Слишком быстро. Теперь его человек стоял у ворот Лунной купели до рассвета и не мог прямо сказать, что ищет.

Эвия запомнила и это.

— Старейшина Вельс заботится о вашей безопасности, — сказал советник.

— Как трогательно. Несколько часов назад он заботился о том, чтобы я покинула зал немедленно.

— Не испытывайте терпение Совета.

Эвия невольно вспомнила Тарвина. Те же слова, другой рот. Здесь многие привыкли говорить с ней как с вещью, которую можно переставить с места на место, а потом удивлялись, когда вещь отвечала.

— Моё терпение сегодня уже проверили, — сказала она. — И, как видите, оно пережило развод, изгнание и дорогу к мёртвому месту. Ночной осмотр тоже переживёт, но ворота я не открою.

Один из воинов поднял руку к створке.

Мрамор под ногами Эвии потеплел.

Она не успела произнести ни слова. По воротам пробежала серебряная линия, и воин резко отдёрнул ладонь, будто металл отказался принимать его прикосновение. Он не вскрикнул, но лицо его изменилось. Не от боли — от неожиданности.

Советник побледнел.

— Что вы сделали?

Эвия посмотрела на свои руки. Брачный знак светился едва заметно.

— Похоже, ничего. Ваши руины просто не любят незваных гостей.

— Лунная купель принадлежит стае.

— Сегодня мне сказали, что она принадлежит мне.

— Не играйте словами.

— Это не игра. Это ваш закон.

Ворота между ними стояли спокойно. Ветер касался деревьев за спиной стражи, но не проходил внутрь двора. Вода в чаше не шевелилась, однако её отражение стало ярче, и Эвия вдруг поняла: купель не просто закрылась. Она показывала. Всем, кто стоял снаружи, она показывала, что не пустая, не мёртвая и не покорная Совету.

Советник тоже это понял.

— Утром вы ответите перед старейшиной Вельсом.

— Передайте ему, что я буду ждать.

— Вы не понимаете, во что вмешались.

Эвия подошла ближе к воротам. Не вплотную — достаточно, чтобы он увидел её лицо.

— Верно. Не понимаю. Но уже начинаю догадываться, что именно это вас и тревожит.

Серое лицо советника стало ещё суше.

Он хотел сказать что-то резкое, но второй воин, тот, что не касался ворот, наклонился к нему и тихо произнёс:

— До рассвета недолго. Если купель закрылась, силой мы не войдём.

Эвия услышала не всё, но достаточно.

Советник бросил на неё последний взгляд.

— Северо-Лунная стая не терпит неповиновения.

— А Лунная купель, кажется, не терпит вас, — ответила Эвия.

Это было рискованно. Возможно, глупо. Но после зала Совета, после дороги, после детей под мрамором она больше не могла говорить с этими людьми так, будто они имеют право на каждую её дрожь.

Стража ушла не сразу. Они стояли ещё несколько минут, переговаривались тихо, проверяли стены взглядом, но касаться ворот больше не решались. Наконец тени отступили к дороге. Лес принял их без шороха.

Эвия дождалась, пока шаги стихнут.

Только тогда позволила себе опереться рукой о край центральной чаши.

Колени дрожали. Не от страха — от количества всего, что произошло за одну ночь. Развод. Чужое тело. Живой дом. Дети. Совет у ворот. Светящиеся метки.

Она глубоко вдохнула и посмотрела в воду.

На поверхности отражалась луна. Потом отражение дрогнуло, и вместо белого круга Эвия на миг увидела три маленькие фигуры под каменным сводом. Оллен стоял впереди, Никса держала Тира за руку. У всех троих светились запястья.

— Я поняла, — тихо сказала Эвия.

Плита у основания чаши открылась сама.

Когда она спустилась вниз, дети стояли почти там же, где оставила их. Только теперь Тир больше не прятался полностью за Оллена, а Никса держала в руках шаль и край лепёшки, забыв есть.

— Они ушли? — спросила девочка.

— Да.

— Вернутся, — сказал Оллен.

— Скорее всего.

Он посмотрел на неё исподлобья.

— Тогда почему ты не ушла с ними? Они бы тебя пустили обратно, если бы отдала нас.

Эвия спустилась на последнюю ступень и остановилась.

— Во-первых, я не уверена, что они кого-то куда-то пускают обратно. Во-вторых, я не отдаю детей людям, которые приходят ночью и не могут честно сказать, что ищут.

Тир осторожно выглянул из-за Никсы.

— Даже если они будут злиться?

— Особенно если они будут злиться.

Младший задумался над этим так серьёзно, что Эвии захотелось закрыть его от всего мира хотя бы на одну ночь. Не потому, что она уже успела полюбить этих детей — любовь не появляется по приказу сюжета или судьбы. Но защита иногда рождается быстрее любви. Достаточно увидеть, как маленький ребёнок ждёт предательства просто потому, что другого опыта у него почти нет.

Оллен медленно стянул рукав.

— Если увидишь, уже не сможешь сказать, что не знала.

— Я и так не смогу.

Он поколебался, потом вытянул руку.

На запястье у него светилась лунная метка. Не нарисованная и не выжженная. Она жила под кожей серебристым узором: полумесяц, тонкая линия, маленькая звезда у основания. У Никсы метка оказалась тоньше, похожей на веточку света. У Тира — совсем маленькой, но самой яркой, будто луна оставила на его коже каплю.

Эвия смотрела на них молча.

В чужой памяти что-то шевельнулось, но не раскрылось до конца. Детский смех в коридоре. Закрытая дверь. Голос Селесты: «Госпожа устала, ей не стоит знать». Тарвин, стоящий спиной. Брина, сжавшая губы так крепко, что они побелели.

— Это знак рода Норд, — сказала Эвия.

Она не знала, откуда знает. Но знала.

Оллен поднял подбородок.

— Нельзя говорить.

— Потому что Совет запретил?

— Потому что если сказать, они придут.

— Они уже приходили.

— За метками придут другие.

Никса резко взяла его за рукав.

— Не надо.

Оллен замолчал.

Эвия поняла, что давить нельзя. Сейчас она получила больше, чем могла требовать: имена, лица, метки, первое доверие, пусть и тонкое, как ледяная корка на воде.

— Хорошо, — сказала она. — Сегодня больше никаких вопросов, на которые вы не хотите отвечать.

Оллен недоверчиво посмотрел на неё.

— Совсем?

— Совсем. Но мне нужно понять, где вы спите и как закрыть ход, если кто-то вернётся.

Дети переглянулись.

Это был первый настоящий сдвиг. Не доверие ещё, нет. Но решение подумать, можно ли дать взрослой женщине место внутри их маленького тайного мира.

Никса первой подошла к одной из ниш.

— Тир спит здесь, потому что от стены теплее. Оллен у входа. Я посередине.

— Конечно, он у входа, — тихо сказала Эвия.

Оллен услышал и нахмурился.

— Я старший.

В этой фразе не было детской гордости. Только обязанность, которую он нёс слишком давно.

— Вижу, — ответила Эвия. — Но сегодня у входа буду я.

— Ты не знаешь ходов.

— Значит, научусь.

— За одну ночь?

— Иногда одной ночи хватает, чтобы понять, на чьей ты стороне.

Никса снова посмотрела на неё тем внимательным взглядом, в котором было больше памяти, чем у многих взрослых в зале Совета.

— А ты на нашей?

Эвия могла бы сказать «да» сразу. Красиво, уверенно, с таким пафосом, чтобы дети растаяли и бросились ей на шею. Только это было бы ложью по форме, даже если по сути она уже выбрала.

Они не нуждались в красивой клятве. Они нуждались в правде, которую можно проверить.

— Сегодня ночью, — сказала Эвия, — я не дам им вас забрать. Завтра узнаю, почему они так боятся ваших имён. Потом решим, что делать дальше.

Оллен прищурился.

— Ты говоришь «мы».

— Да.

— Взрослые обычно говорят «я решу».

— Мне сегодня тоже так говорили. Не понравилось.

Тир вдруг тихо хихикнул.

Звук был короткий, неуверенный, словно он сам испугался, что позволил себе что-то лишнее. Но от этого крохотного смешка комната изменилась сильнее, чем от света в стенах. Никса посмотрела на брата, потом на Эвию, и в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Оллен не улыбнулся.

Но рукав обратно на метку не натянул.

Эвия поднялась к ступеням, проверила плиту изнутри. Теперь, когда она знала, где искать, увидела на стене маленький знак раскрытой ладони. Коснулась его — проход закрылся. Коснулась снова — открылся на толщину пальца. Купель действительно слушала. Не совсем её. Не так, как слушают слуги госпожу. Скорее как старое существо, которое давно ждало правильного вопроса.

— Покажете мне остальные ходы завтра, — сказала она.

— Если останемся, — произнёс Оллен.

bannerbanner