
Полная версия:
Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников

Развод с альфой. Лунная купель для его проклятых наследников
Глава 1. Развод при полной луне
— Эвия Соль, бывшая жена альфы рода Норд, лишается права на дом, защиту и место у очага Северо-Лунной стаи.
Голос старейшины был сухим, как старая бумага, только бумаги в этом зале не было. Здесь были мрамор, серебро, волчьи шкуры на высоких спинках кресел, лунный свет из узких окон и десятки лиц, повернутых к женщине, которая стояла в центре круга одна.
Эвия не сразу поняла, что речь идёт о ней.
Слишком чужим было всё вокруг: тяжёлое платье цвета зимнего неба, застёжка у горла в форме полумесяца, холодные браслеты на запястьях, тонкий знак на безымянном пальце, похожий не на кольцо, а на серебристый след, будто луна коснулась кожи и осталась ожогом. Чужие волосы падали на плечо светлой волной. Чужие пальцы сжимали край рукава так крепко, что побелели костяшки.
Но боль была настоящая.
Не та, что приходит от удара. Другая. Глубокая, стыдная, будто её уже долго и терпеливо ломали, а теперь вывели на середину зала, чтобы показать всем результат.
Эвия моргнула.
Перед ней на возвышении стоял мужчина.
Высокий. Тёмноволосый. С прямой спиной и лицом, которое будто вырезали из холодного камня и оживили только для того, чтобы оно могло произносить приказы. На нём не было короны, но никто в этом зале не сомневался, кто здесь власть. Люди не смотрели на него так, как смотрят на равного. Они ждали его молчания, его взгляда, его малейшего движения.
Тарвин Норд.
Имя всплыло в сознании резко, без объяснений, вместе с обрывком чужого воспоминания: та же рука, только теплее, держит её пальцы под открытым небом; низкий голос говорит что-то обещающее; полная луна над заснеженным двором; её собственный смех, доверчивый и глупый.
Эвия зажмурилась на миг.
Когда открыла глаза, мужчина смотрел на неё без тепла.
— Решение принято, — сказал Тарвин.
Всего две фразы уже прозвучали в этом зале, а Эвия успела понять главное: её не спрашивали. Её не слушали. Её судьба была приготовлена заранее, разложена на каменном столе Совета, подписана чужими голосами и подана как неизбежность.
Слева от Тарвина стояла женщина.
Красивая так, что эта красота казалась не даром, а оружием, отполированным до блеска. Тёмно-рыжие волосы были убраны в сложную причёску, на висках мерцали тонкие цепочки, платье глубокого синего цвета подчёркивало каждое движение, но не открывало лишнего. Она улыбалась не губами — взглядом. Спокойным, мягким, почти сочувственным.
Селеста Райм.
Это имя тоже пришло из чужой памяти, но вместе с ним поднялось другое: закрытая дверь, за которой смеялись слишком тихо; запах зимнего ветра в коридоре; женский голос, произнёсший: «Иногда правильнее уйти раньше, чем тебя попросят».
Эвия перевела дыхание.
Вокруг молчали. Но это молчание было не пустым. В нём жили шёпоты, усмешки, торжество, чужое любопытство. Стая смотрела на неё так, будто она уже не человек, а ошибка, которую сейчас аккуратно сотрут с пола, чтобы не мешала торжеству.
Старейшина Горан Вельс поднялся со своего места.
Ему не нужно было повышать голос. Его и так слышали все.
— По древнему праву Северо-Лунной стаи брачный союз может быть расторгнут, если альфа признаёт его вредным для рода, дома и будущего наследия. Совет подтверждает волю альфы Тарвина Норда. Эвия Соль более не имеет права носить знаки хозяйки дома Нордов.
Серебристый след на пальце Эвии будто потяжелел.
Она посмотрела на руку и почувствовала, как кожа под знаком отзывается странным теплом. Не болью. Не страхом. Памятью.
— Снимите знак, — велел Горан.
Одна из женщин в сером платье шагнула к Эвии, но та отступила раньше, чем успела подумать.
Движение вышло резким. В зале кто-то тихо ахнул. Несколько воинов у стен напряглись. Тарвин чуть повернул голову, и этого хватило, чтобы каждый замер на месте.
Эвия подняла глаза.
Она не знала законов. Не знала, что можно говорить. Не понимала, почему оказалась здесь и почему чужая жизнь успела оставить в ней столько боли, будто её собственную кожу зашивали чужими воспоминаниями.
Но одно она знала точно: если сейчас позволит им снять с неё этот знак руками служанки, они заберут не серебристую полоску на коже. Они заберут последнее, что ещё принадлежало ей самой.
— Я сама, — сказала она.
Голос прозвучал тише, чем хотелось, но не дрогнул.
По залу прошёл шорох.
Селеста чуть склонила голову.
— Конечно, — произнесла она мягко. — Никто не хочет сделать этот вечер ещё тяжелее для вас, Эвия. Иногда достоинство женщины именно в том, чтобы принять завершение без лишнего шума.
Слова были обтянуты бархатом. Под ним чувствовалась сталь.
Эвия посмотрела на неё.
— Как заботливо.
Улыбка Селесты не изменилась, только пальцы на её веере сомкнулись плотнее.
— Я понимаю вашу боль.
Эвия почти усмехнулась. Не потому, что было смешно. Потому что иначе в горле встал бы крик.
— Нет, — сказала она. — Не понимаете.
Тарвин шагнул с возвышения вниз.
Не быстро. Не угрожающе. Просто сделал один шаг, и зал словно перестроился вокруг него. Воины у стен выпрямились, старейшины замолчали, Селеста опустила веер. Эвия впервые увидела его настолько близко, чтобы заметить серебро в тёмных глазах.
У странной женщины, чьё тело теперь стало её телом, от этого взгляда когда-то, наверное, дрожали колени.
Сейчас у Эвии дрожали только пальцы. От злости.
— Эвия, — сказал Тарвин. — Не усложняй.
Она услышала в этих словах не просьбу. Приказ, привычный, обкатанный, много раз уже получавший повиновение.
В голове вспыхнуло чужое воспоминание: она стоит в коридоре дома Нордов и ждёт его до рассвета; дверь открывается, он проходит мимо, усталый, чужой; за его плечом мелькает синее платье Селесты. Потом другой обрывок: ладонь Тарвина на её запястье, тёплая, почти нежная, и его голос: «Пока луна над нами, ты не останешься одна».
Эвия стиснула зубы.
Луна была над ними. Огромная, белая, равнодушная. А она стояла одна посреди зала, в котором бывший муж требовал от неё не усложнять собственное унижение.
— Я не усложняю, — ответила она. — Просто пытаюсь понять, в какой момент моё молчание стало частью вашего закона.
У нескольких старейшин изменились лица. Кто-то из женщин у дальней колонны отвернулся слишком быстро, пряча улыбку или страх. Горан Вельс постучал костяшками пальцев по каменному столу.
— Осторожнее, Эвия Соль. Совет проявил достаточно уважения, позволив вам присутствовать при оглашении решения.
— Позволил? — она повернулась к нему. — Вы расторгаете мой брак, отнимаете дом и говорите так, будто я должна благодарить за место на собственном суде?
Слово «суд» сорвалось само. Она не знала, было ли оно уместно здесь. Но по тому, как Горан прищурился, поняла: попала.
Тарвин задержал на ней взгляд.
На миг. Всего на миг.
И в этом коротком взгляде Эвия увидела не раскаяние, нет. Что-то другое. Раздражение, может быть. Или удивление. Будто женщина, которую он привёл сюда, должна была плакать, просить, дрожать, соглашаться, а вместо этого вдруг заговорила чужим для них языком — языком прямого вопроса.
— Ты знала, к чему всё идёт, — сказал он тише.
Она не знала.
Именно это было страшнее всего.
Эвия не знала, сколько лет прожила эта женщина рядом с ним. Не знала, за что её разлюбили. Не знала, была ли любовь вообще. Не знала, почему Селеста стоит там, где ещё недавно, вероятно, стояла она сама. Но внутри, под всей растерянностью, под холодом мрамора и давлением десятков глаз, жила память тела: это уже было. Она уже пыталась говорить. Её уже не услышали.
— Нет, — сказала Эвия. — Я знала только то, что мне позволяли знать.
Селеста медленно раскрыла веер.
— Иногда незнание спасает от лишней горечи.
Эвия перевела на неё взгляд.
— Вас оно спасло?
В зале стало тише.
Селеста не потеряла улыбку, но теперь в ней не осталось сочувствия.
Тарвин поднял руку.
— Достаточно.
Одно слово. И все снова вспомнили, кому принадлежит зал.
Эвия тоже вспомнила.
Только вместе с этим в ней поднялось другое воспоминание: она, прежняя Эвия, стоит у окна и смотрит на снег; за спиной Брина Кейт — имя промелькнуло тенью — шепчет: «Не отдавайте им купель, госпожа. Даже если будут говорить, что она мертва». Потом всё распалось, как лёд под каблуком.
Купель.
Слово задело что-то глубже страха. Будто где-то далеко, в темноте, отозвался тонкий серебряный звук.
Горан поднял свиток с печатями.
— По решению Совета Эвия Соль сохраняет личные вещи, находящиеся в одном сундуке, без права требовать имущества рода Норд. В знак милости альфы ей передаётся Лунная купель у Белой Скалы.
Молчание длилось меньше мгновения.
Потом кто-то у колонн тихо прыснул. Быстро, почти неслышно. Но Эвия услышала.
За ним — шёпот.
— Купель?
— Она же пустая.
— Там ворота сгнили.
— Мрамор весь в трещинах.
— Туда даже хранительницы не ходят.
— Настоящей хозяйки там не было столько лет…
Эвия не повернула головы. Она смотрела на Горана, и чем спокойнее становилось его лицо, тем яснее понимала: это не милость.
Это была ссылка, завёрнутая в закон.
Старое место. Разрушенное. Ненужное. Достаточно далёкое от тёплых залов и от глаз стаи, чтобы бывшая жена альфы исчезла там тихо, без скандала, без свидетелей, без права на возвращение.
— Щедро, — сказала Эвия.
Горан не моргнул.
— Стая не бросает тех, кто был связан с её домом.
— Она просто отдаёт им руины.
Снова шорох. Кто-то втянул воздух. Селеста опустила веер и посмотрела на Тарвина, как будто ждала, что он поставит бывшую жену на место.
Тарвин молчал.
Эвия повернулась к нему.
— Это ваше решение?
Он не ответил сразу.
Эта пауза была слишком короткой для надежды и слишком длинной для человека, который уверен в каждом слове.
— Да, — произнёс Тарвин. — Моё.
Вот и всё.
Не было грома. Не треснул мрамор. Не погас лунный свет в окнах. Только внутри стало пусто и тихо, будто кто-то распахнул дверь в зимнюю ночь и вынес из комнаты всё живое.
Эвия медленно провела большим пальцем по брачному знаку.
Она не знала, как его снять. Но тело знало.
Нужно было нажать на серебристую линию у основания пальца, повернуть ладонь к луне и произнести имя.
Имя застряло на языке.
Тарвин.
Странно. Чужое имя не должно причинять такую боль. Но, может быть, боль принадлежала не ей одной. Может быть, женщина, чьи воспоминания всплывали в ней обломками, когда-то действительно любила этого мужчину. Ждала. Верила. Прощала. Слишком долго прощала.
Эвия подняла руку.
— Тарвин Норд, — сказала она, и впервые его имя прозвучало в зале не как титул, а как рана, которую отказались прятать. — Я освобождаю вас от брачного слова.
Серебристый след на пальце вспыхнул.
Несколько человек в зале отступили.
Эвия ожидала, что знак исчезнет. Ожидала холода, пустоты, чего угодно. Но серебро не погасло. Оно дрогнуло, стало тоньше, почти прозрачным, однако осталось под кожей — едва заметной лунной нитью.
Горан нахмурился.
Селеста впервые перестала улыбаться.
Тарвин смотрел на руку Эвии так, будто увидел не знак, а вопрос, на который давно запретил себе отвечать.
— Что это значит? — тихо спросила Селеста.
Горан быстро свернул свиток.
— Остаточное свечение. Ничего более. К рассвету исчезнет.
Он произнёс это слишком поспешно.
Эвия заметила.
И запомнила.
— Тогда к рассвету у вас станет на одну заботу меньше, — сказала она.
Старейшина выпрямился.
— Вам будет предоставлена дорожная накидка и сопровождение до Белой Скалы.
— Не нужно.
Тарвин резко поднял взгляд.
— Дорога небезопасна.
Его голос впервые изменился. Совсем немного. Но Эвия услышала в нём не заботу — привычку распоряжаться. Даже сейчас, когда он отнял у неё всё, он всё ещё говорил так, будто имел право решать, как она уйдёт.
— Для кого? — спросила она. — Для меня или для тех, кто должен будет смотреть, как я иду?
У него напряглась челюсть.
— Не испытывай моё терпение, Эвия.
Она устала бояться этого голоса.
Возможно, прежняя Эвия боялась. Возможно, она вздрагивала от каждого холодного приказа, искала в нём остатки прежнего тепла, цеплялась за паузы, взгляды, случайные слова. Новая Эвия не знала их прошлого полностью, но понимала настоящее слишком ясно.
Её выставляли. Её унижали. Её хотели заставить уйти красиво, чтобы зал мог выдохнуть и признать Селесту новой хозяйкой без пятна на торжестве.
— Ваше терпение больше не моя обязанность, альфа Норд.
Сказав это, она сама удивилась, насколько ровно прозвучал её голос.
Тарвин шагнул ближе.
Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. Эвия увидела тонкий шрам у его виска, тяжёлое кольцо рода на пальце, тень усталости под глазами. Увидела мужчину, который, возможно, когда-то был другим. Или просто умел казаться другим, пока ему было удобно.
— Ты пожалеешь об упрямстве, — сказал он низко.
— Вероятно, — ответила Эвия. — Но это будет хотя бы моё сожаление, а не ещё одно ваше решение.
Селеста тихо вдохнула, будто эта реплика была неприличнее крика.
Горан ударил печатью по каменному столу.
— Решение исполнено. Эвия Соль покинет зал Совета немедленно.
Две женщины вынесли сундук.
Он был меньше, чем Эвия ожидала. Тёмное дерево, потёртые углы, замок в форме узкого полумесяца. В него действительно могла поместиться вся жизнь женщины, если эту жизнь заранее уменьшили до удобного размера.
Рядом положили плащ. Старый, но добротный. Серый мех у воротника пах снегом и холодным деревом.
Эвия подошла, взяла плащ и накинула на плечи сама. Никто не помог. И хорошо.
Сундук оказался тяжёлым. Она не показала этого. Просто взялась за ручку обеими руками и подняла, чувствуя, как ткань платья натянулась на локтях.
У дверей она всё-таки оглянулась.
Не на зал. Не на Селесту. Не на старейшин.
На Тарвина.
Он стоял там же, под лунным светом, и смотрел на неё так, будто ждал, что она скажет что-то последнее. Попросит. Обвинит. Заплачет. Напомнит о прошлом, которого она не помнила, но которое всё ещё держало её за горло чужими пальцами.
Эвия сказала другое:
— Когда мёртвое место оказывается единственным подарком, стоит проверить, кто на самом деле хотел его похоронить.
Горан резко вскинул голову.
Тарвин не ответил.
Селеста снова улыбнулась, но теперь улыбка не доходила даже до губ.
Двери Совета распахнулись перед Эвией, выпуская её в ночь.
Снаружи было холоднее, чем она ожидала.
Луна висела над двором огромная, белая, слишком близкая к земле. Каменные ступени блестели так, будто их вымыли серебром. За спиной оставался зал: светлый, тёплый, полный голосов, которые вспыхнули сразу, как только двери закрылись.
Эвия остановилась на нижней ступени.
Сундук оттягивал руки. Плащ не сразу согрел плечи. Чужое платье мешало шагу, камни под тонкими подошвами были неровными, а впереди начиналась дорога, которой она не знала.
Белая Скала.
Лунная купель.
Руины, подаренные как насмешка.
Она могла бы сейчас сесть прямо на ступени. Могла бы позволить себе дрожать. Могла бы попытаться проснуться, потому что всё происходящее слишком походило на дурной сон, в котором кто-то чужой решал за неё, кем быть, куда идти и сколько боли считать допустимой.
Но лунный знак на пальце всё ещё слабо светился.
Он не исчез.
Значит, что-то в их решении было неправильным. Или неполным. Или опасным для тех, кто так спешил выставить её за дверь.
Эвия сжала ручку сундука крепче и пошла.
Дорога к Белой Скале начиналась за внутренним двором, уходила мимо караульной башни и дальше — между чёрными деревьями, ветви которых тянулись друг к другу, как пальцы над головой. Дважды она слышала шаги позади, но не оборачивалась. Если Тарвин всё-таки приказал кому-то следить, пусть следят. Если Совет решил убедиться, что она дойдёт до своей ссылки, пусть получают удовольствие.
Через несколько минут шаги отстали.
Или те, кто шёл за ней, научились двигаться тише.
Ночь была полна звуков. Скрип ветвей. Сухой шорох листьев под подолом. Далёкий вой — не звериный, нет, слишком протяжный, слишком осмысленный. Волки. Оборотни. Стая, которая только что вычеркнула её из своих тёплых стен, но всё ещё окружала со всех сторон.
Эвия шла, пока руки не начали неметь от тяжести сундука. Тогда остановилась, поставила его на землю и впервые позволила себе глубоко вдохнуть.
Ветер пах снегом, камнем и свободой, которая пока больше походила на пустоту.
— Ну что, Эвия Соль, — сказала она тихо, обращаясь то ли к себе, то ли к женщине, чьи воспоминания жили в ней рваными нитями. — Нас с тобой выбросили.
Ответа, конечно, не было.
Только в памяти вдруг вспыхнула комната с высоким окном. Женские руки — её руки — держат письмо, на котором стоит печать Северо-Лунного рода. Голос Брины Кейт, тревожный и быстрый: «Если когда-нибудь останется только купель, идите туда. Не к людям. К ней».
К ней.
Не «в неё». Не «к руинам». К ней, как к живой.
Эвия подняла голову.
Белая Скала уже виднелась впереди — огромный светлый выступ среди тёмного леса. Под луной он и правда казался белым, почти прозрачным. У подножия угадывались стены. Низкие, разбитые, местами заросшие диким плющом. Над ними поднимались две арки, и одна из них была треснувшей так глубоко, будто её когда-то пытались расколоть.
Лунная купель.
Чем ближе Эвия подходила, тем тише становился лес.
Не спокойнее — именно тише. Словно каждый звук отступал от старого мраморного двора, не решаясь переступить невидимую границу. Даже ветер у ворот шёл иначе: касался лица, но не трепал волосы.
Ворота были закрыты.
Высокие, тёмные, с серебряными вставками, почти полностью почерневшими от времени. На створках переплетались символы луны, волчьих следов и женских ладоней, опущенных в воду. Между камнями росла сухая трава. Одна створка просела, но всё равно держалась, будто упрямо не соглашалась падать.
Эвия поставила сундук у порога.
— Вот мы и дома, — произнесла она с горькой усмешкой.
Слово «дома» должно было прозвучать жалко.
Но под ладонью, которой она коснулась холодного металла ворот, что-то дрогнуло.
Не снаружи. Внутри.
Серебристый знак на пальце вспыхнул так ярко, что Эвия отдёрнула руку. По створкам пробежала тонкая линия света, проснулась в старых узорах, дошла до треснувшего полумесяца в центре и остановилась.
Ворота не распахнулись торжественно.
Они просто медленно подались внутрь.
Без скрипа.
Будто ждали.
Эвия стояла перед открывшимся проходом и не могла заставить себя сделать шаг. Ей говорили: мёртвое место. Пустые стены. Сырой мрамор. Разбитые чаши. Но за воротами не было смерти.
Там был двор.
Широкий, круглый, выложенный белым камнем, местами потемневшим от времени. В центре стояла большая чаша из цельного мрамора, расколотая по краю, но всё ещё величественная. Вокруг неё — несколько малых чаш, сухие каналы, арки без дверей, лестницы, уходящие к закрытым галереям. Вода в центральной чаше казалась невозможной: тонкий слой на дне, гладкий и неподвижный, отражал луну так ясно, будто над ним не было ни трещин, ни ветра, ни лет забвения.
Эвия вошла.
Мрамор под ногами был холодным, но не чужим. Это пугало больше, чем если бы он был просто камнем.
Она протащила сундук через порог, оставила у стены и огляделась. Здесь действительно было заброшенно. Пыль лежала на уступах. В дальнем углу обвалилась часть галереи. Одна из статуй у чаши потеряла лицо. По полу тянулись трещины, и некоторые уходили так глубоко, будто под двором существовало ещё одно пространство.
Но в этом месте не было пустоты.
Эвия чувствовала взгляд без глаз. Ожидание без голоса. Тишину, которая слушала.
— Почему ты меня впустила? — спросила она едва слышно.
Вода в чаше дрогнула.
Всего один круг разошёлся по поверхности.
Эвия подошла ближе, забыв о холоде и усталости. На внутренней стороне мраморной чаши проступили символы. Сначала тусклые, потом чуть яснее: полумесяц, три маленькие точки под ним, раскрытая ладонь.
Три точки.
Она провела пальцами по краю чаши, и где-то под плитами раздался тихий звук.
Не треск. Не скрип камня.
Всхлип.
Эвия замерла.
Несколько мгновений она слышала только собственное дыхание. Потом опустилась на колени и приложила ладонь к мраморной плите у основания чаши.
— Кто здесь?
Тишина вернулась сразу, плотная и настороженная.
Эвия не двигалась.
Она не знала, что разумнее: бежать к воротам, звать кого-то, искать оружие, которого у неё не было. Но звук был слишком маленьким. Слишком живым. В нём не было угрозы. Только испуг.
— Я не из Совета, — сказала она медленно. — Меня тоже сегодня отдали этому месту.
Под плитой что-то шевельнулось.
Потом прозвучал шёпот.
Такой тихий, что Эвия скорее почувствовала его ладонью, чем услышала ушами.
— Не зови их.
Она наклонилась ниже.
— Кого?
Ответ пришёл не сразу.
Где-то под мрамором, в темноте под древней чашей, маленький голос произнёс почти беззвучно:
— Тех, кто стирает имена.
Глава 2. Трое под мраморной плитой
Эвия не сразу убрала ладонь с мрамора.
Голос, прозвучавший снизу, был слишком тихим, слишком детским и слишком страшным не по силе, а по смыслу. Он не просил открыть. Не звал на помощь. Не спрашивал, кто она такая. Он предупредил.
Тех, кто стирает имена.
Эвия медленно выдохнула, стараясь не сделать ни одного резкого движения. В пустом дворе Лунной купели каждый звук казался громче обычного: шорох плаща у колен, собственное дыхание, едва заметное дрожание воды в центральной чаше. За стенами шумел ночной лес, но здесь, в круге старого мрамора, тишина стояла такая плотная, будто место само прислушивалось к её ответу.
— Я не позову их, — сказала она негромко.
Под плитой снова что-то шевельнулось. Не сразу. Осторожно, как зверёк, который долго сидел в темноте и давно перестал верить открытым ладоням.
Эвия опустилась ниже, почти касаясь щекой холодного камня. Плита у основания чаши была широкой, с тремя маленькими точками под полумесяцем. Те же знаки она заметила на внутренней стороне купели. Случайностью это быть не могло. В этом месте вообще ничего уже не казалось случайностью: ни ворота, открывшиеся на её брачный знак, ни вода в мёртвой чаше, ни детский шёпот, который знал о Совете больше, чем изгнанная жена альфы.
— Сколько вас там? — спросила она.
Молчание.
Эвия не стала торопить. Она успела понять одну простую вещь: если снизу прятался ребёнок, испуганный настолько, что боялся даже назвать себя, любой нажим мог разрушить хрупкую нить доверия. А если там было нечто иное, притворившееся ребёнком… тогда спешить тем более не стоило.
Она огляделась.
Двор Лунной купели в лунном свете был похож на место, которое когда-то любили, а потом нарочно забыли. Не просто бросили — вычеркнули из памяти, как имя из родовой книги. У дальней стены темнели закрытые галереи. На одной из арок держался старый резной узор: женская ладонь над водой, волчий след, три точки, полумесяц. Всё повторялось. Всё указывало вниз.
Эвия поднесла руку к плите. Серебристая нить брачного знака под кожей светилась слабее, чем у ворот, но не гасла. Она положила ладонь на символ трёх точек.
Мрамор ответил теплом.
Эвия вздрогнула, но не отдёрнула руку.
Тепло было не жарким и не пугающим. Оно напоминало ладонь, которую подставляют замёрзшему человеку, не хватая, не удерживая, просто предлагая опору. От центра плиты побежала тонкая светлая линия, прошла по трещине, нырнула под край чаши и остановилась у узкого шва, которого секунду назад не было.
Снизу донёсся сбивчивый вдох.
— Нет, — прошептал тот же голос. — Не открывай, если ты с ними.
Эвия замерла.
— А если не с ними?
Ответа не было.
Тогда она села прямо на мрамор, подобрав подол чужого платья. Ещё несколько часов назад, если можно было верить ощущениям, эту ткань выбирали для женщины, которая должна была выглядеть достойно рядом с альфой. Теперь платье пачкалось пылью у старой чаши, и Эвия вдруг почувствовала почти злорадное удовлетворение. Пусть. Пусть вся эта чужая роскошь наконец послужит не залу Совета, а чему-то настоящему.

