Сломанный код. Часть первая

— Я не понимаю, что со мной происходит. Я боюсь, что он не тот человек, которому можно полностью доверять.

— Возможно, так и есть, — согласился Лиор, и в его голосе прозвучало странное, почти профессиональное безразличие. — Но?

— Но рядом с ним я чувствую себя живой.

— И именно это пугает вас сильнее всего, — тихо констатировал он.

Ева нахмурилась, сжимая чашку сильнее.

— Нет. Меня пугает, что он опасный. Я не сумасшедшая, я вижу, кто он.

Лиор наклонился ближе, сокращая дистанцию. Теперь он казался не просто психологом, а исследователем, внимательно наблюдающим за поведением подопытного.

— Это очень удобная версия, Ева.

— Что значит «удобная»? — она вскинула голову, чувствуя, как начинает закипать.

— Значит, опасность в нём — вещь осязаемая. Понятная. На неё легко злиться. За неё удобно прятаться, как за щит. Легко сказать: «дело в нём», когда на самом деле дело в вашей реакции на него.

Он сделал длинную паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, как заряжённому электричеству перед грозой.

— А если дело вовсе не в нём? — добавил он тише.

Тишина в кабинете стала плотной, осязаемой. Ева чувствовала, как в груди начинает колотиться сердце.

— Тогда в чём? — спросила она, и её голос дрогнул.

Лиор смотрел мягко, но с той самой пронзительностью, от которой Еве захотелось встать и уйти.

— В том, что ты боишься любви… — он на секунду замялся, добавив с едва уловимой улыбкой: — Извините, я перешёл на «ты».

Ева поднялась и отошла к окну, глядя на город, который сейчас казался ей до тошноты обыденным.

— Нет, всё в порядке. Мне так даже легче, — прошептала она, не поворачиваясь. — Я не боюсь любви, Лиор.

— Тогда чего именно ты боишься, когда другой человек становится для тебя по-настоящему важным?

Она молчала. В отражении окна она видела свою фигуру — собранную, строгую, идеальную.

Лиор не торопил её. Он продолжал перечислять, словно зачитывал список симптомов:

— Потерять контроль? Быть отвергнутой? Раствориться в другом человеке до потери собственного «Я»? Стать зависимой? Или, может, ты боишься, что, став важной для кого-то, ты неизбежно обнажишь свою истинную суть, и она окажется… не такой, какой ты хочешь казаться?

Ева сжала руки за спиной. Каждое слово было точным ударом скальпеля, вскрывающим нарыв.

— Любовь для тебя не про тепло, — сказал Лиор совсем тихо. — Она для тебя про колоссальный риск.

Она стояла спиной к нему, глядя в окно, где в отражении её собственное лицо казалось чужим.

— Потому что если мне станет не всё равно… — выдохнула она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Вот она, настоящая правда. Ты боишься… — Лиор замолчал, давая ей возможность самой заполнить эту пустоту.

— Стать уязвимой, — закончила за него Ева, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо. — Раскрыться и обнаружить, что на месте защиты — только пустота. И что мне с этим делать?

Лиор позволил себе едва заметную, почти призрачную улыбку, в которой читалось не сочувствие, а странное удовлетворение исследователя.

— А что, если он действительно опасен? — спросил он, склонив голову набок.

Ева молчала. Вопрос казался слишком простым, но в то же время невыносимо сложным. Лиор не стал ждать ответа, пожав плечами.

— Тогда твоя задача — не бежать от любви, пытаясь спастись от боли. Твоя задача — научиться отличать любовь от разрушения.

Он протянул ей чашку, едва коснувшись её пальцев своими. Этот жест был холодным, лишённым тепла, но Ева не отстранилась.

— Это две совершенно разные вещи, — продолжал он, глядя ей прямо в глаза. — Но ирония в том, что большинство людей путают их на протяжении всей своей жизни.

Ева обхватила чашку обеими ладонями, впитывая тепло, которое так быстро уходило из керамики. Она задумалась, и в тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем настенных часов, в её сознании начали складываться осколки пазла.

Она вдруг поняла нечто важное. Тревога, которая пульсировала в ней рядом с Люцианом, была не только его «заслугой». Она не была лишь реакцией на его загадочность или его скрытую угрозу. Эта тревога, этот вечный, ноющий страх перед «слишком сильным чувством» жила в ней самой задолго до того, как она впервые встретила его. Это был её собственный фундамент, заложенный кем-то другим.

Спустя несколько часов вечер в доме Адама казался почти идиллическим. Тихая, едва уловимая музыка, приглушённый золотистый свет, два хрустальных бокала на низком мраморном столике — всё напоминало встречу старых друзей, которые решили отдохнуть от суеты мира.

Но напряжение в комнате было столь плотным, что его, казалось, можно было разрезать лезвием. Единственный человек, которого Адам мог назвать своим другом — или, если быть честным, наставником — сидел в глубоком кресле, расслабленно покачивая стакан. Адам же застыл у окна, глядя на ночной город так, будто искал в его огнях ответ, который не могли дать никакие законы.

— Ты сегодня подозрительно молчалив, — заметил наставник, не поднимая глаз. — В твоем случае это всегда плохой знак.

Адам ответил усмешкой — сухой, лишённой тепла.

— Я просто устал молчать.

— О чём именно? — тон собеседника оставался обманчиво мягким.

Адам развернулся. Его поза была прямой, готовой к прыжку.

— Я хочу рассказать Еве всю правду.

Тишина, накрывшая комнату, была почти осязаемой. Наставник медленно поставил бокал на стол.

— Нет.

— Это не просьба о разрешении, — отчеканил Адам.

— Тогда тем более «нет».

Адам нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Она имеет право знать. Кто он, кто я, что на самом деле происходит с её жизнью.

— Она имеет право знать, — спокойно согласился наставник. — Но не такой ценой.

— Перестань путать любовь с угрозой! — вспыхнул Адам, делая решительный шаг к нему. — Ценой чего? Моего терпения?

— Ценой твоей силы, — эти слова прозвучали как удар хлыста. Адам замер. — Ты прекрасно знаешь правила. Вам категорически нельзя раскрывать свою природу тем, кто ещё не сделал выбор. Нельзя вмешиваться в ход событий грубой правдой. Нельзя ломать путь человека своей волей.

— А если этот путь ведёт прямо в пасть к Люциану? — в голосе Адама прорезались нотки отчаяния.

— Тогда это её путь.

— Ты хоть слышишь себя? — голос Адама стал резким, звенящим. — Люциан плетёт вокруг неё сеть, медленно, нить за нитью, а мы должны стоять в стороне и наблюдать?

— Мы должны соблюдать баланс.

— Баланс? — Адам горько усмехнулся, глядя на своего наставника с нескрываемым презрением. — Какое удобное слово для оправдания бездействия.

— Это не оправдание. Это закон, который держит этот мир от окончательного распада.

Наставник встал, сокращая дистанцию.

— Послушай меня. Если ты скажешь Еве всё сейчас, ты переступишь черту. Ты навсегда потеряешь силу, а вместе с ней — и право защищать её в будущем.

Адам сжал челюсть, чувствуя, как внутри него бушует шторм.

— Может, мне уже плевать на эту силу.

— Нет, не плевать. Ты просто хочешь спасти её сегодня любой ценой, забывая, что завтра у тебя уже не будет возможности её защитить.

Адам резко отвернулся к окну. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь едва слышным ритмом музыки из колонок. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он, почти шёпотом, задал вопрос, который жёг его изнутри:

— А Люциан? Почему ему можно? Он коварен, он манипулирует ею, он играет с ней, как с куклой!

Наставник едва заметно качнул головой.

— Но он… осторожен.

Адам обернулся, его взгляд был полон жгучего недоумения.

— То есть?

— Он не нарушает правила напрямую, — голос наставника звучал как сухой шелест страниц древней книги. — Он не открывает ей, кто он такой. Не раскрывает ей истинное устройство мира. Он лишь создает условия, в которых Ева вынуждена искать ответы сама. Он не заставляет её силой.

— О чём ты? Он соблазняет, влияет, подталкивает! — Адам не сдерживал горечи.

— Но формально выбор остается за ней. И будь уверен, Адам: если в конечном итоге выбор будет не в его пользу, Люциан не станет принуждать её. Он примет это как проигрыш.

Адам с глухим стуком ударил ладонью по подоконнику, словно пытаясь выместить гнев на самом здании.

— Это ложь в красивой упаковке. Тонкая, изощрённая манипуляция.

— Но она не ломает закон, — спокойно парировал собеседник.

— Ненавижу эти ваши законы!

— Ты ненавидишь их только потому, что впервые они стоят между тобой и тем, чего ты жаждешь.

Адам резко повернулся, его глаза горели яростью, в которой, если присмотреться, читалось детское отчаяние.

— Речь не обо мне! — выкрикнул он, но тут же осёкся, опуская взгляд на свои руки. — Если я буду молчать… я могу потерять её. А если скажу — потеряю свою силу.

— И заметь: сила принадлежит тебе по праву, — наставник сделал паузу, — а она…

Адам поднял глаза, и в них отразилась вся тяжесть его ноши.

— Она тоже…

— Ты не можешь потерять то, чем никогда не обладал, — слова наставника прозвучали как удар колокола. — Она человек. Она не вещь, не трофей и не приз, который достаётся победителю в конце битвы.

Наставник встал и подошёл к Адаму, положив руку ему на плечо.

— Иногда истинная сила заключается не в том, чтобы сорвать маски и прокричать правду. Иногда сила — это выдержать момент, когда тебя не выбирают.

Адам медленно опустился в кресло. В этот миг он выглядел не как могущественное существо, способное менять судьбы, а как смертельно уставший человек, чьи плечи прогибались под невидимым грузом.

— А если он сломает её раньше, чем она поймет, кто он на самом деле? — спросил он почти шёпотом.

— Тогда ты будешь нужен ей не как воин, пришедший с мечом, — ответил наставник. — А как человек, который просто остался рядом, когда весь её мир рухнул.

Адам закрыл лицо руками, чувствуя, как внутри него пульсирует неразрешимое противоречие.

— И почему это сложнее любой битвы, в которой я когда-либо участвовал?

Его собеседник поднял стакан в лёгком, почти призрачном жесте, и на его губах заиграла слабая, печальная улыбка.

— Потому что битвы выигрываются мощью и решимостью. А то, что нужно сейчас тебе, — это то, чего у тебя в избытке меньше всего.

— Чего? — глухо спросил Адам.

— Терпения.

Глава 15

Миновали месяцы. Адам, следуя совету наставника, превратился в молчаливого наблюдателя. Он научился сдерживать порывы, наблюдать со стороны, как и во все прошлые века, не вмешиваясь в привычный ход вещей. Пока не вмешиваясь. Он видел, что Ева и Мира находятся в относительной безопасности, но не терял бдительности: он был начеку, готовый обрушиться грозой на любого, кто посмеет угрожать их покою. Он не отрёкся от своей любви и не оставил надежду на то, что однажды наступит момент, когда Ева не просто выслушает его, а по-настоящему услышит. Но время, казалось, застыло, отказываясь приближать этот миг.

Тихие беседы с наставником по вечерам действовали на Адама как ледяной душ, остужая его пыл. Они возвращали его в реальность, заставляя анализировать прошлые ошибки, которые теперь казались ему фатальными, и с суеверным ужасом всматриваться в туманное будущее.

А по ночам его согревала Лилит. Она знала всё: знала, что Адам даже не пытается забыть Еву, знала, что для него она — лишь редкое утешение в бесконечной череде одиноких дней. Но в каком-то смысле она стала его единственным союзником. Лилит рассказывала ему о жизни Миры, о её маленьких увлечениях, успехах и переживаниях, позволяя Адаму хоть краешком души участвовать в жизни дочери, которую он так жаждал защитить.

Однако Лилит была честна лишь отчасти. Она тщательно фильтровала информацию, умалчивая о том, какие именно «успехи» совершает девочка. Адам не знал, что Мира умеет исцелить раненого котнёка одним касанием или с той же лёгкостью причинить боль обидчику, если тот перейдет черту. Это был их секрет, невидимая связь, которая крепла с каждым днём. Для Миры это была лишь забавная игра, о которой они не собирались рассказывать матери. Это превращало Лилит в человека, которому девочка доверяла безоговорочно, любя её почти так же сильно, как родную мать.

Сама Ева тем временем была по-своему счастлива. Она настолько погрузилась в новую жизнь, в водоворот своих дел и чувств, что стала слепа к очевидному. Она не замечала странностей в поведении дочери, не видела её пугающей одержимости Лилит, точно так же, как не осознавала глубины собственной одержимости Люцианом.

Её жизнь превратилась в череду ярких, но иллюзорных дней, где подлинная реальность была скрыта за плотной завесой счастья, за которой, как хищник, притаилось нечто куда более древнее и опасное.

Ева всегда была практичной, строгой и рациональной. Она не верила слухам, пустым словам, обещаниям. Но Люциан особо ничего не обещал, он больше делал. Он не разбрасывался словами, его поступки и забота говорили сами за себя. Его внимание пытались заполучить многие, но он видел людей насквозь. Его многие желали, но он теперь желал лишь Еву.

Его гнева боялись все в компании, кроме неё. Она спокойно могла отстоять свою точку зрения. Это не значит, что он со всем соглашался. Они постоянно спорили, особенно по работе. Но это не мешало им любить друг друга вне работы.

Однажды, в кабинет вошла секретарь, которая выглядела заметно напряжённой.

— Мистер Блэк, к вам следователи.

Люциан оторвался от документов.

— Пусть войдут.

Через несколько секунд в кабинет вошли двое мужчин.

Оба представились и показали удостоверения.

Люциан жестом указал на кресла напротив стола.

— Чем могу помочь?

Старший из следователей открыл папку.

— Мы продолжаем расследование об обстоятельстве гибели Майкла Харта.

На лице Люциана не дрогнул ни один мускул.

— Понимаю.

— Недавно нам поступила анонимная информация.

— Анонимная?

— Согласно сообщению, незадолго до происшествия мистер Харт встречался с вами. Между вами произошёл конфликт.

— Вот как.

— Также сообщалось, что вы могли быть причастны к аварии.

В кабинете повисла тишина.

Несколько секунд Люциан внимательно смотрел на следователя.

Затем спокойно откинулся на спинку кресла и произнёс.

— Простите, господа, — Люциан едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было больше угрозы, чем в любой открытой агрессии. — Но разве подобные обвинения не должны сопровождаться хотя бы какими-то доказательствами? Иначе мы рискуем превратить правосудие в цирковое представление.

Следователь нахмурился, его лицо покраснело от сдерживаемого раздражения.

— Мы обязаны проверять любую информацию, мистер Блэк. Это наш долг.

— Разумеется, — Люциан кивнул с подчёркнутым уважением, которое звучало как насмешка. — Но меня удивляет другое.

— Что именно?

— Насколько я помню, инцидент произошёл несколько месяцев назад, — Люциан сделал паузу, словно пытаясь вспомнить незначительную деталь. — Верно?

— Верно, — сухо ответил следователь.

— И лишь сейчас, спустя такой долгий срок, внезапно появляется анонимная наводка.

Следователи переглянулись. В кабинете воцарилась тяжёлая тишина, в которой слышалось лишь мерное тиканье настенных часов.

— Такое случается, — уклончиво ответил младший из них. — Люди боятся, им нужно время, чтобы решиться.

— Несомненно, — улыбка Люциана стала чуть шире, но глаза при этом остались холодными, как лёд. — Особенно когда у человека хватает недоброжелателей. За годы работы я приобрёл немало тех, кому моя репутация стоит поперёк горла. Подобная «информированность» в столь удачный момент выглядит крайне удобно, не находите?

Никто не ответил. Люциан сложил руки перед собой, его движения были выверенными и спокойными.

— Более того, — продолжил он, повышая голос ровно настолько, чтобы каждое слово ударило по нервам гостей. — Если верить вашей версии, этот «свидетель» молчал месяцами, дожидаясь идеального момента, чтобы заговорить, когда проверить его слова стало попросту невозможно.

— Что вы имеете в виду? — следователь подался вперед, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Люциан начал перечислять пункты, загибая пальцы, словно объяснял ребёнку очевидные истины:

— Насколько мне известно, автомобиль Майкла уже давно утилизирован. Все улики уничтожены прессом.

Следователь молча кивнул, плотно сжав губы.

— Тело похоронено. Поезд ушел.

Снова короткий кивок.

— И свидетелей нашего «конфликта» нет. Ни одного.

— Нет, — признал следователь, и это слово прозвучало как капитуляция.

Люциан лишь развёл руками, всем своим видом выражая искреннее сочувствие их беспомощности.

— Тогда выходит, что единственное основание для ваших подозрений — анонимное письмо, написанное рукой труса.

Младший следователь заёрзал в кресле, явно чувствуя себя неуютно в этом кабинете, где каждая деталь интерьера дышала властью и порядком. Старший, не говоря ни слова, захлопнул папку.

Люциан откинулся на спинку кресла. Его поза выражала абсолютную уверенность человека, который выиграл партию ещё до первого хода.

— В таком случае, господа, ваш свидетель не просто анонимен. Он — призрак. А я предпочитаю вести дела с реально существующими людьми. Есть что-то ещё, или мне вызвать секретаря, чтобы она проводила вас к выходу?

— Мы просто выполняем свою работу, мистер Блэк.

— И я глубоко уважаю ваш труд, — голос Люциана оставался безупречно вежливым, почти елейным. — Именно поэтому я искренне надеюсь, что вы заняты поиском доказательств, а не коллекционированием слухов.

Следователь долго смотрел на него, пытаясь разглядеть хоть трещину в этой безупречной броне. Наконец, он задал последний вопрос, вложив в него весь оставшийся скепсис:

— Где вы находились в день аварии?

Люциан на секунду замолчал, демонстративно прикрыв глаза, будто погружаясь в приятные воспоминания.

— За городом.

— Один?

— Нет.

— Кто-то может это подтвердить?

Люциан открыл глаза и ответил без тени сомнения:

— Конечно. Ева Картер.

Следователь сделал быструю пометку в блокноте. Люциан оставался совершенно невозмутимым, словно обсуждал повестку совещания, а не обстоятельства гибели человека.

Ева, которую допросили следом, сыграла свою роль безупречно. Она выражала искреннее недоумение, возмущённо качая головой: кому и зачем могло прийти в голову так нагло и подло оклеветать человека? Её голос не дрогнул, её глаза были полны честного гнева.

Вокруг Люциана всегда роились сплетни, как мухи вокруг сиропа, но Ева давно привыкла к этому фоновому шуму. Если в первые недели, сталкиваясь с очередной пугающей догадкой, она порывалась уволиться и навсегда стереть его номер из памяти, то со временем всё изменилось. Теперь она не сбегала. Она научилась задавать вопросы, обсуждать то, что её тревожит, и идти на прямой диалог. В этом ей помогали не только сеансы с Лиором, которые постепенно настраивали её на «нужный лад», но и крепкие, обволакивающие объятия Люциана. Они были её наркотиком, её убежищем и её главной ложью, в которую она хотела верить сильнее, чем в собственную интуицию.

Ева никогда не считала себя доверчивой, но Люциан обладал пугающим даром — он умел истолковать любую ситуацию предельно рационально, выставляя себя в лучшем свете. Его логика была подобна идеально выстроенному механизму: не подкопаться, не расшатать.

Когда заголовки газет пестрели материалами о таинственном исчезновении его бизнес-партнёра, Люциан просто налил ей чаю и объяснил ситуацию как рядовую бизнес-сделку:

— Мы создали компанию вместе, Ева, но наши цели разошлись. Он жаждал личного контроля, я — создания системы, не зависящей от человеческих прихотей. Когда он осознал, что проигрывает борьбу за влияние, он принял решение уйти. Это был его выбор, а не моё давление.

Когда СМИ взорвались новостями об утечке конфиденциальных данных и бесследном исчезновении расследовавшего их журналиста, Ева примчалась к Люциану посреди ночи, готовая обвинить его в убийстве. Но Люциан встретил её с бокалом вина, без тени раздражения или страха.

— Журналист не был «наказан», — мягко произнёс он. — Ему просто предоставили доказательства, которых у него не было. Он понял, что если продолжит публикацию, то пойдет ко дну. Он предпочёл тишину войне. Пойми, если бы мы действительно устраняли всех, кто мешает нашему бизнесу, рынок выглядел бы совсем иначе, не так ли?

После таких бесед Ева чувствовала себя неловко. Ей становилось стыдно за свою подозрительность, за то, что она позволила эмоциям взять верх над разумом, и она искренне восхищалась тем, с каким ангельским терпением он сносит её обвинения.

Даже манипуляции рынком он подавал как простую экономическую целесообразность:

— Когда другие компании атакуют нас, инвесторы начинают нервничать. То, что вы называете «управлением рынком», на деле является естественной реакцией системы на риск. Я лишь поддерживаю стабильность.

Слухи о его якобы «тайных связях» с правительством он также отметал с апломбом:

— Да, я встречаюсь с чиновниками. Но это не закулисные сделки. VESPER — инфраструктурная компания, обеспечивающая национальную кибербезопасность. Контакты с государством — это не попытка захватить власть, это наша прямая обязанность.

Ну а то, как он объяснял исчезновение женщин из своего окружения, было настоящим венцом его красноречия:

— Ни одна из них не исчезла. Но их жизни действительно менялись. Рядом со мной невозможно остаться прежним человеком. Кто-то обретает себя и уходит, кто-то начинает жизнь с чистого листа в другом месте. Остальное додумывают сплетники, которым нужна драма, чтобы заполнить пустоту в собственной жизни.

Люциан никогда не пытался казаться святым или нарочито хорошим. Он просто предлагал Еве свою версию мира — упорядоченную, холодную и убедительную. И Ева, уставшая от хаоса собственных мыслей, всё чаще выбирала именно эту версию, считая её единственной истиной.

И всё же в Люциане было нечто, перевешивающее любые его грехи: он был искренен в своей любви к Мире. Для Евы это стало высшим мерилом, главной гарантией его «человечности».

Лилит появилась на пороге дома Адама глубокой ночью, принеся с собой запах дорогих духов и бутылку выдержанного вина.

— Не ждал тебя сегодня, — глухо отозвался Адам, глядя на неё без особого энтузиазма.

— А я пришла скрасить твоё одиночество, — она легко скользнула внутрь, словно хозяйка. — Люциан сегодня увёз твоих девочек куда-то на побережье, а я решила не скучать дома в гордом одиночестве.

Адам напрягся, челюсти его сжались.

— Куда именно?

Лилит небрежно пожала плечами, расставляя бокалы на столе с грацией хищницы.

— Какой-то закрытый курорт у моря. Говорят, стоимость аренды вилл там превышает годовой оборот средней корпорации. Хотя, возможно, это лишь слухи. Может, откроешь уже вино? Мне не хочется тратить этот вечер на светские сплетни.

— Мне совершенно не интересно, где он проводит время, — отрезал Адам, хотя в его голосе сквозило плохо скрываемое раздражение.

— Конечно-конечно, — Лилит улыбнулась с подчёркнуто невинным видом. — Просто Мира вчера с таким восторгом показывала всем свой новый подарок. Браслет. Редчайшие камни, тонкая работа. Сказала, что Люциан выбирал его лично. Представляешь? Лично.

Адам, разливая вино, с трудом сдерживал дрожь в руках.

— Ты пришла сюда, чтобы сплетничать, или всё-таки «скрасить моё одиночество»?

— Я пришла, потому что соскучилась, — Лилит рассмеялась, и в этом звуке было что-то острое, как битое стекло. — Но я под впечатлением. Такая красивая история, Адам. Я даже слегка завидую.

— Ну так попробуй соблазнить Люциана, — попытался уколоть её он. — Это ведь твоя специализация.

— Нет, — она покачала головой, внимательно глядя на него. — Я предпочитаю тебя.

— Моё сердце принадлежит Еве, — горько выдохнул Адам.

— Его тоже, — жёстко парировала Лилит.

Адам усмехнулся, хотя в глазах его отразилась пустота.

— Лилит, у него нет сердца. Как и у тебя.

— Я начинаю в этом сомневаться, — она сделала глоток вина, не отводя от него взгляда. — Если бы ты видел, как он боготворит Еву и малышку, ты бы тоже засомневался. Знаешь, что меня удивляет больше всего?

Она не стала ждать ответа, наслаждаясь своей властью над его эмоциями.

— Люциан добровольно сидит с Мирой над уроками. Часами.

— Надо же, какая трогательная картина, — бросил Адам, стараясь придать голосу максимально равнодушный оттенок, хотя внутри всё клокотало от ярости.

— Позавчера Люциан заехал за нами, чтобы отвезти всех на ужин, — продолжала Лилит, лениво покручивая бокал в пальцах. — Он вошёл в дом и сразу понял: что-то не так. Ева была не собрана, я, конечно, была уже во всеоружии. Мы с ними сидели за столом, перед нами тетрадь, и вид у нас троих был такой, словно мы только что пережили тяжёлое, изматывающее сражение.