Сломанный код. Часть первая

— Мы не… — в один голос начали Ева и Люциан.

Лилит рассмеялась, поправляя сумку на плече:

— Обожаю, когда вы говорите хором. Это так… по-семейному.

Мира захихикала, кое-как поднялась с дивана, и Люциан, не дожидаясь просьбы, сам подхватил её тяжелые коробки. Ева бережно накинула кофту на плечи дочери. Они вышли на подъездную дорожку вместе — странная, причудливая процессия в тишине наступающих сумерек. Воздух пах жасмином и едва уловимым ароматом затухающих свечей.

У машины Лилит, Мира вдруг остановилась. Она повернулась к Люциану, и в её взгляде не было детской усталости — только абсолютная, пронзительная серьёзность.

— Спасибо за лучший день рождения, — сказала она и обняла его.

Это было не то вежливое касание, которому учат детей. Это было крепкое, по-настоящему детское объятие, в котором она, казалось, пыталась удержать время. Люциан на мгновение замер. Его руки, привыкшие управлять рынками и судьбами, на секунду зависли в воздухе, прежде чем он неуверенно, но очень осторожно опустил ладони на плечи ребёнка.

Ева смотрела на них, прижав руку к губам. Она не знала, что этот момент — точка невозврата.

Люциан чуть задержался, словно не зная, как реагировать на искренность ребёнка, а затем осторожно обнял Миру в ответ. В этом жесте было что-то почти болезненно человеческое.

— Это был твой день, Мира, — тихо сказал он. — Ты сама сделала его лучшим.

Ева наблюдала за ними, и на её губах играла тихая улыбка. Она чувствовала, что всё идёт правильно — жизнь наконец-то обрела тот ритм, которого ей так не хватало.

Именно в эту секунду тишину вечера разрезал звук мотора. У ворот остановился серебристый седан, совершенно чуждый этой картинке праздника. Все инстинктивно повернулись. Из машины вышел Адам. В руках он держал большую прямоугольную коробку, перевязанную синей лентой — подарок, который выглядел как вызов.

— О, а я думала, на сегодня лимит подарков исчерпан, — Лилит сделала шаг вперёд, её голос сочился ядом, скрытым за маской театрального удивления.

Ева застыла. Время вокруг неё будто сгустилось. Адам подошёл ближе, и в его взгляде было столько отчаянного волнения, что даже Мира, почувствовав этот электрический разряд, инстинктивно прижалась к матери.

— Привет, — произнёс Адам. Голос его дрогнул. — Ты… Мира?

— Да… — девочка смотрела на него, не в силах оторваться.

Ева медленно, почти механически положила ладонь на спину дочери, словно пытаясь создать живой щит.

— Мира… это Адам.

Тишина стала звенящей, почти невыносимой. Сон, который ещё минуту назад одолевал девочку, испарился, уступив место пугающей ясности. Мира смотрела на мужчину широко раскрытыми глазами, пытаясь сопоставить лицо незнакомца с обрывками историй, которые она слышала в детстве.

— Твой папа, — эти слова сорвались с губ Адама, как приговор.

Он протянул коробку. Его руки чуть заметно дрожали.

— Я не знал, что тебе нравится сейчас, — признался он с горечью. — Поэтому выбрал то, что хотел подарить тебе раньше.

Мира нерешительно приняла дар. Крышка поддалась легко, и в свете вечерних фонарей открылось чудо. Внутри стоял большой деревянный кукольный дом. Это не была магазинная штамповка — это была работа мастера, мечта, воплощённая в дереве: крошечные лестницы, миниатюрные книги на полках, лампочки, светящиеся тёплым жёлтым светом внутри комнат. Каждая деталь была пропитана тоской человека, который годами готовил этот подарок, не зная, дождётся ли он часа вручения.

Мира ахнула. В этот момент она смотрела не на дом, а на Адама — и в её взгляде отразилось то самое «давно услышанное», которое она никак не могла вспомнить, но которое вдруг стало пугающе реальным.

Люциан, стоявший чуть поодаль, не произнёс ни слова. Он наблюдал за сценой, сложив руки на груди, и его лицо превратилось в непроницаемую маску. В этой тишине воздух, пахнущий жасмином, стал тяжёлым, как перед грозой.

— Он… настоящий? — прошептала Мира, касаясь пальцем крошечной дверной ручки.

— Почти, — слабо улыбнулся Адам, и в этой улыбке было больше боли, чем радости. — Я заказал его давно. Очень давно.

Ева закрыла глаза на секунду, словно пытаясь отгородиться от реальности. Лилит, обычно не упускавшая шанса подлить масла в огонь, вдруг отвернулась, давая себе время промолчать. Она чувствовала: сейчас не время для сарказма.

Мира подняла глаза на Адама. В её взгляде не было ни детской любви, ни заготовленной ненависти — только чистое, настороженное любопытство человека, которому вдруг предложили историю, которую он не заказывал.

— Ты правда мой папа? — спросила она.

— Правда, — ответил Адам, и его голос едва не сорвался.

— Тогда почему тебя не было?

Вопрос прозвучал тихо, почти беззвучно, но ударил по присутствующим сильнее, чем любой крик. Адам побледнел, его плечи на мгновение опустились. Люциан, стоявший чуть поодаль, перевёл на него взгляд — холодный, расчётливый, взгляд хищника, оценивающего уязвимость соперника. Ева сделала непроизвольный шаг вперёд, чтобы защитить дочь, но Адам поднял руку, останавливая её. Он должен был пройти через это сам.

— Потому что я совершил ошибки, Мира, — он тяжело сглотнул, глядя на неё с мольбой. — И теперь пытаюсь исправить то, что ещё можно.

Мира долго смотрела на него, потом снова перевела взгляд на детализированный кукольный домик.

— Он красивый, — сказала она честно.

Для Адама эти слова прозвучали как отпущение грехов, которого он не заслужил. Люциан молча взял оставшиеся подарки Миры и открыл перед ней дверцу машины Лилит. Его спокойствие пугало — это было затишье перед бурей.

Лилит, уже сев за руль, негромко пробормотала:

— Ну вот. Идеальный вечер всё-таки не выдержал.

Глава 18

Машина Лилит медленно скрылась за тяжёлыми коваными воротами. Мира долго оглядывалась в заднее стекло, прижимая к себе кукольный дом, словно это был единственный якорь в шторме, который внезапно накрыл её жизнь.

Лилит не произнесла ни слова — впервые за весь вечер. Она лишь включила тихую, тягучую музыку, которая казалась слишком тяжёлой для этого ночного воздуха, и вцепилась в руль так, будто от этого зависела их жизнь. В салоне повисла тишина, в которой эхом отдавались слова: «Твой папа».

А на вилле, в свете догорающих свечей, остались трое — Люциан, Адам и Ева. И теперь, когда тайна перестала быть таковой, между ними осталось лишь напряжение, готовое превратиться либо в войну, либо в признание, которое изменит всё.

Воздух на вилле стал таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. В этой тишине отчётливо слышался лишь шум ночного моря и тяжёлое дыхание двух мужчин, столкнувшихся в центре террасы.

Ева стояла, скрестив руки на груди, — классическая защитная поза. Лицо её стало маской холодной решимости, но Люциан, знавший каждый нюанс её мимики, видел: за этим спокойствием бушует ярость.

Адам продолжал смотреть вслед уехавшей машине. Его плечи были опущены, а в позе сквозило отчаяние человека, который только что осознал, что вместе с дочерью уехал последний шанс на искупление.

— Ты не имел права врываться на её праздник без предупреждения.

— Если бы я предупредил, ты бы просто запретила мне её видеть, — парировал он, и в его голосе слышалась горечь.

— Разумеется, — отрезала она. — Потому что ты это заслужил.

Адам сделал резкий шаг к ней, сокращая дистанцию.

— Ты не знаешь, чего мне стоило то решение!

— Я знаю только одно: мой ребёнок рос без отца. Все эти годы.

— Потому что ты не даешь мне шанса! — выкрикнул он, и эхо его голоса неприятно отозвалось в ночи.

Ева горько рассмеялась:

— Шанса? Ты пришёл в её жизнь в самом конце праздника, с игрушечным домиком, и смеешь называть это «шансом»? Это не шанс, Адам. Это попытка купить упущенные годы за дешёвую древесину и лак.

Люциан, до этого момента наблюдавший за сценой с неподвижностью статуи, медленно шагнул вперёд. Он не выглядел злым, он выглядел опасным в своей абсолютной уверенности.

— Адам, тебе пора. Тебе здесь не рады.

Адам переключил всё свое внимание на него, словно нашёл новую цель для своей боли.

— А ты кто такой? Её адвокат? Ах, да… «новый спаситель» нации.

— Я человек, который сейчас советует тебе остановиться, — голос Люциана был тихим, почти вкрадчивым, но от него веяло холодом.

— Нет, ты человек, который подло воспользовался моим отсутствием, чтобы занять моё место!

Ева резко развернулась, готовая прервать этот фарс:

— Хватит!

Но Адам её уже не слышал. Он смотрел в глаза Люциану, жаждая драки, жаждая хоть какого-то выхода для своей невыносимой обиды.

— Удобно, да? — прошипел Адам. — Быть рядом с моей дочерью? Стоять возле моей женщины?

Люциан едва заметно усмехнулся, и это была усмешка человека, который видит противника насквозь.

— Твоё здесь только чувство собственности. И, к твоему сведению, оно давно просрочено.

Адам рванулся вперёд, его кулаки были сжаты, но Люциан даже не дрогнул. Он стоял неподвижно, лишь его взгляд стал тяжёлым, как свинец. — Еще один шаг, — процедил Люциан, — и этот разговор закончится совсем иначе.

Ева в одно мгновение оказалась между ними, раскинув руки, словно пытаясь разорвать наэлектризованное поле, возникшее между мужчинами.

— Достаточно! — её голос прозвучал как удар хлыста. — Адам, уходи. Сейчас же. И не заставляй меня жалеть о том, что ты когда-то был в моей жизни.

Оба замолчали. Напряжение, висевшее между ними, начало медленно оседать, превращаясь в холодное осознание случившегося. Ева медленно повернулась к Адаму.

— Ты хотел увидеть Миру — ты её увидел, — сказала она, и в её голосе звенел металл. — Но если ты еще раз устроишь подобное без предупреждения, дверь закроется навсегда.

— Ты не можешь решать всё в одиночку, — прорычал Адам.

— Могу. Ровно до тех пор, пока для неё ты — чужой человек.

— А он? — Адам резко кивнул на Люциана, с трудом сдерживая ярость. — Какую роль играешь ты?

Люциан ответил раньше, чем Ева успела вдохнуть:

— Ту, которую я занял, пока место пустовало.

Эти слова ударили Адама сильнее, чем любой удар кулаком. Ева на секунду прикрыла глаза; даже ей было больно слышать эту беспощадную правду, но она была необходимой.

— Уезжай, Адам, — приказала она. — И не смей предъявлять претензий ни мне, ни ему.

— Ты так уверена в нём, да? — Адам сделал шаг назад, его голос стал подозрительно тихим.

— Да, — ответила Ева твёрдо. — Уверена так, как не была уверена ни в ком и никогда. — Она инстинктивно протянула руку и крепко сжала ладонь Люциана, словно ища в его сильных пальцах подтверждение своим словам.

— Он всегда рядом и никогда не бросит, в отличие от меня? — Адам усмехнулся, глядя на их сцепленные руки.

— Да.

— И он всегда говорит правду, несмотря ни на что? — Адам перевёл взгляд на Люциана.

Люциан молчал. Его лицо оставалось маской, но в глазах зажглось пламя ярости. Он знал, что Адам наносит удар, который не оставит камня на камне от их «идеального праздника».

— Да, — подтвердила Ева, не замечая, как Люциан слегка напрягся.

Адам посмотрел на них, потом в ту сторону, где скрылась машина с Мирой, и в его глазах блеснуло что-то пугающее.

— Что ж, тут ты права. Он не нарушит свой кодекс чести. Он не солжёт. Не так ли, Люциан? — Адам перевёл взгляд на соперника. — Тогда я вас оставлю. Ева, если ты так уверена в нём, задай ему два простых вопроса. Когда он увидел тебя впервые? И почему он не сказал тебе об этом, когда вы встретились вновь?

Ева нахмурилась, в её глазах мелькнуло недоумение.

— Адам, ты снова за старое? Что ещё за «сказки»? Он увидел меня в своём кабинете, когда я пришла на собеседование. Это общеизвестный факт.

Она повернулась к Люциану, ожидая, что он рассмеётся или сухо пресечёт этот бред. Но Люциан молчал, и эта тишина, затянувшаяся на секунду дольше положенного, стала для Евы самым страшным ответом.

Атмосфера праздника окончательно рассеялась, уступив место тяжёлой реальности. Дом, который ещё недавно был полон смеха, теперь казался Еве чужим, наполненным вещами, которые она не до конца понимала.

Люциан молчал, сжимая кулаки. Он пристально смотрел на Адама, осознавая, что в этот раз тот одержал сокрушительную победу. Его безупречный фасад дал трещину. С холодной, почти болезненной иронией он произнёс:

— Прекрасный ход, Адам. Даже для тебя. И кто после этого из нас мерзавец?

Ева, в недоумении переводя взгляд с одного на другого, чувствовала, как почва уходит у неё из-под ног.

— О чём он говорит, Люциан? Не слушай этого сумасшедшего.

— Пойдём в дом, Ева, — отрезал он, и в его голосе не осталось ни капли былой нежности. — Нам нужно поговорить.

— Пообщайтесь, — бросил Адам, уже садясь в машину. Он произнёс это почти неслышно, закрывая дверь: — В этот раз твой кодекс чести тебе не союзник.

Люциан не стал спорить. Он знал, что Адам прав. Кодекс, который был его гордостью, теперь стал его клеткой.

Квартира Евы, после шумного праздника на вилле, казалась пугающе тихой. Шары, которые они привезли с собой, лениво катались по полу от сквозняка, напоминая о чём-то безвозвратно ушедшем. Подарочные пакеты высились у стены неровной башней, а на кухне всё ещё витал сладкий, приторный запах клубничного крема.

Мира сидела на ковре в гостиной в своём праздничном платье, но уже босиком. Рядом с ней — как два полюса её новой, расколотой жизни — стояли кукольный дом Адама и телескоп Люциана. На запястье поблёскивал браслет Евы. Слишком много подарков. Слишком мало ответов.

Она крутила в пальцах маленькую деревянную фигурку из домика, вглядываясь в пустоту.

Лилит появилась в дверях с двумя кружками какао. Её обычная дерзость немного поутихла, сменившись чем-то похожим на участие.

— У ребёнка вид, будто она пережила три развода и внеплановую налоговую проверку, — тихо сказала она, ставя кружки на столик и опускаясь на ковёр рядом с девочкой.

Мира подняла на неё глаза. В них не было слёз, только пугающая взрослость.

— Лилит… он правда мой папа?

Лилит внимательно посмотрела на неё, взвешивая каждое слово. Она знала, что ложь — это не то, что нужно Мире прямо сейчас, но правда может сжечь её дотла.

— Да, правда.

Мира опустила взгляд на фигурку.

— Почему он пришёл только сейчас?

Атмосфера в комнате изменилась. Теперь она была наполнена не запахом праздничных сладостей, а предчувствием чего-то древнего и необъяснимого.

— Потому что взрослые умеют портить простые вещи до неузнаваемости, — ответила Лилит, и в её голосе промелькнула редкая, горькая нотка.

— А он… хороший? — Мира подняла на неё умоляющий взгляд.

Лилит на мгновение замолчала, глядя на пляшущие тени от уличных фонарей на стенах.

— Мира, иногда люди не делятся на «хороших» и «плохих». Иногда они делятся на тех, кто навсегда опоздал… и тех, кто всё ещё пытается что-то исправить.

Мира обняла колени, кутаясь в своё нарядное платье, которое теперь казалось ей неуместным костюмом для того, что происходило внутри.

— Мне стало как-то странно внутри. Будто что-то давит.

— Это называется «смешанные чувства», — Лилит мягко потрепала её по плечу. — Очень неудобная штука. Поздравляю, ты официально взрослеешь.

Мира попыталась выдавить улыбку, но та вышла бледной. Лилит внимательно изучила её лицо, словно проверяя, готова ли девочка к следующему шагу, а затем вдруг хлопнула в ладоши, отсекая меланхолию.

— Так, хватит драмы на сегодня. У нас есть кое-что куда более интересное. — Она наклонилась ближе, и её голос стал похож на заговорщический шепот. — Шкатулка.

Мира мгновенно оживилась, всё остальное отошло на второй план. Она достала из кармана матово-чёрный предмет и бережно поставила его на ковёр между ними. В мягком свете гостиной шкатулка казалась ещё более чужеродной — гладкая, без единой щели, без стыков, будто её не вырезали, а вырастили из куска ночной пустоты.

— Ну и как её открыть? — прошептала Мира, не решаясь даже коснуться её лишний раз.

Лилит улыбнулась той самой опасной улыбкой, от которой у всех в округе начинались неприятности, а у Миры — захватывало дух.

— Я не открою. Ты откроешь.

— Но как? У неё даже крышки нет!

— Используй то, что в тебе спит, — Лилит произнесла это так спокойно, будто речь шла об обычном навыке вроде езды на велосипеде.

Мира нахмурилась:

— Я ничего не умею. Я обычная.

— Именно это мы сейчас и проверим, — отрезала Лилит.

Она поднялась с пола, подошла к каминной полке и сняла три высокие свечи. Вернувшись, она расставила их полукругом вокруг шкатулки и зажгла одну за другой. Язычки пламени дрогнули, отбрасывая на стены комнаты длинные, изломанные тени. Полумрак сгустился, превращая обычную гостиную в место, где законы физики внезапно перестали иметь значение.

— Смотри на пламя, — голос Лилит стал низким, почти гипнотическим. — Не глазами. Смотри изнутри.

— Это странно звучит, — прошептала Мира, не сводя глаз с дрожащих язычков огня.

— Я и есть странная, — Лилит едва заметно усмехнулась. — Сосредоточься.

Мира выпрямилась. В комнате стало очень тихо: слышалось лишь потрескивание свечей, шелест листвы за окном и размеренный, почти давящий ритм настенных часов.

— Представь, что огонь тебя слышит, — продолжала Лилит. — Представь, что между тобой и миром нет никакой стены. Вы — одно целое.

Сначала не происходило ничего, кроме напряжения, которое начало сковывать плечи девочки.

— Вспомни все яркие чувства, которые ты испытала сегодня, — голос Лилит проникал прямо в сознание.

— Какие? — Мира растерянно моргнула. — Хорошие или плохие?

— Все. Из хороших возьми тот восторг, что накрыл тебя, когда ты получила подарки. Ту благодарность, то ощущение всемогущества, когда ты чувствовала себя принцессой, которой открыт весь мир. А из плохих — забери силу. Ярость, негодование, чувство несправедливости… вытяни из них стержень и почувствуй эту силу внутри себя.

Мира прикрыла глаза, концентрируясь. Она вызвала в памяти тепло рук Люциана, свой смех, а следом — холодное удивление от появления отца и укол обиды на взрослых, которые что-то скрывали.

Внезапно в груди разлилось знакомое, почти забытое тепло — будто кто-то осторожно опустил в самое сердце маленькое, пульсирующее солнце.

Пламя ближайшей свечи резко дрогнуло, хотя в комнате не было ни единого сквозняка.

— Лилит… — выдохнула Мира, испугавшись силы, которая начала в ней просыпаться.

— Не отвлекайся, — твёрдо приказала Лилит.

Второй огонёк качнулся сильнее, изгибаясь, будто от порыва невидимого ветра. Мира ахнула, её пальцы судорожно сжались на гладкой поверхности шкатулки.

— Я ничего не делаю! — воскликнула она.

— Наоборот, — голос Лилит был полон торжества. — Ты делаешь именно то, что нужно.

Тёплая волна поднялась от груди к ладоням, и шкатулка под пальцами внезапно стала горячей. Третья свеча вспыхнула ярче остальных, и в тот же миг три огонька одновременно потянулись вверх, превращаясь в тонкие золотые нити.

Раздался едва слышный щелчок. По поверхности шкатулки пролегла тонкая серебристая линия — там, где прежде не было даже намёка на стык крышки.

Мира в испуге отдёрнула руки.

— Она открылась?!

Лилит смотрела не на шкатулку — на Миру. В её мыслях пронеслось довольное: «Девочка пробуждается. Женщина начинает вспоминать. А мужчины скоро начнут войну».

Но вслух она произнесла лишь:

— Нет, милая. Это ты открываешься. И улыбнулась.

Хаос всегда был её любимой музыкой.

Глава 19

Густая ночь тяжёлым покрывалом опустилась на виллу. После недавней безобразной сцены с Адамом просторный двор окончательно опустел: напуганные натянутой атмосферой работники поспешно разошлись, музыка смолкла, и лишь в тёмной глади бассейна дрожали неровные, рваные отражения неоновых огней.

Ева стояла у самого края террасы, судорожно сжимая в пальцах ножку бокала с красным вином. Услышав тихие шаги за спиной, она даже не повернулась. Люциан вышел из дома, на ходу снимая пиджак и небрежно закатывая рукава белоснежной рубашки. Ровный свет террасы выхватил его руки, и Ева тут же зацепилась взглядом за свежую, сочащуюся сукровицей ссадину на костяшках пальцев.

— Ты разбил кому-то лицо или мебель? — ледяным тоном поинтересовалась она.

— На этот раз — только своё достоинство, — ровным, как всегда невозмутимым голосом ответил Люциан.

— Итак, — Ева сделала короткий глоток, по-прежнему не сводя с него пристального, пронизывающего взгляда. — О чём таком он говорил?

— Ещё во время праздника я решил, что должен рассказать тебе всё сам, — Люциан остановился в паре шагов от неё, глядя на ночной пейзаж. — Но я слишком сильно не хотел портить этот день, поэтому отложил тяжёлый разговор на завтра.

— Но? — поторопила она.

— Но Адам меня опередил.

— Ну так о чём же, чёрт возьми, он говорил?!

Люциан повернулся к ней. В его глубоких тёмных глазах не было ни капли страха.

— Я увидел тебя намного раньше нашего официального собеседования, — негромко произнёс он.

— И когда же?

— Я и есть тот самый «пьяный идиот», с которым тогда в клубе «Рай» подрался твой бывший.

Мир вокруг Евы словно на мгновение замер. Взгляд её стал острым и опасным, как лезвие бритвы.

— Это был ты? — В её голосе опасной субстанцией смешались абсолютное изумление и бешеное негодование.

— Да, — всё так же невозмутимо отозвался он.

— В смысле — «да»? Что, чёрт побери, означает это твоё короткое, спокойное «да»?! — Ева сделала стремительный шаг навстречу, буквально вспыхивая от подступившей к горлу ярости. — Ты приглашаешь меня в свою компанию, соловьём заливаешься, что годами искал специалиста моего уровня! Ухаживаешь за мной, разыгрываешь этот дешёвый спектакль, будто видишь меня впервые в жизни… Ты входишь в мой дом, в жизнь моей дочери! А оказывается, что всё это время ты… Я ничего не понимаю! Что это за грязные игры, Люциан? Ты — чёртов обманщик!

Она тяжело дышала, её грудь бурно вздымалась. Люциан стоял неподвижно, терпеливо дожидаясь, пока Ева выплеснет весь накопившийся пар. Он даже не пытался вставить хоть слово или как-то оправдаться.

— Да скажи ты хоть что-нибудь, не молчи! — в отчаянии воскликнула она, едва не швырнув в него бокал.

— Спасибо, Ева. Я просто ждал твоего разрешения начать.

— Не смей, слышишь, не смей сейчас со мной паясничать и шутить!

— Хорошо, я серьёзен, — Люциан сделал шаг ближе. — Тогда выскажи всё до конца, а потом говорить буду я.

— Нет уж, начинай сейчас! — ультимативно потребовала Ева. От бешеного нервного перенапряжения её пальцы и плечи начала бить мелкая, неконтролируемая дрожь.

Люциан заглянул ей в самые зрачки и тихо, но кристально чётко повторил:

— Итак. Это действительно был я.

— Это я уже поняла. Но почему я не знала об этом раньше?

— А как ты себе это представляешь? — на губах Люциана промелькнула лёгкая, горьковатая усмешка. — Подойди я к тебе на собеседовании со словами: «Помнишь того пьяного придурка из бара, который устроил драку? Это я. Рад снова видеть тебя»? Что бы ты сделала?

Ева против воли негромко рассмеялась, представив эту абсурдную картину. Внутренний лёд немного тронулся.

— Ужасно.

— Именно, — кивнул он.

В следующее мгновение Люциан снова стал пугающе серьёзен.

— Почему я тебя не узнала? — уже мягче спросила Ева, внимательно всматриваясь в его безупречные черты.

— Наверное, потому что тогда я выглядел совершенно иначе: другая причёска, густая борода, синяк под глазом и уровень самоуважения, стремительно катящийся к нулю. Но можешь быть уверена в одном, Ева, — я никогда не планировал тебя обманывать.

— Значит… я для тебя никогда не имела особого значения? — в её голосе, вопреки напускному безразличию, просквозила затаённая обида.

— Ева, мало кто знакомится в баре, будучи настроенным на долгое и счастливое совместное будущее. И для тебя не секрет, что я никогда не гнался за семейной идиллией. Да, я признаю: я не влюбился в тебя с первого взгляда. Я тогда только-только вернулся в город и находился в том критическом состоянии, в каком бываю крайне редко: море алкоголя, паршивое настроение и глухое желание вообще никого не видеть.

— Почему? — с лёгкой колкостью бросила Ева, скрестив руки на груди. — Неудачный роман? Драматичное расставание?

— Нет, — Люциан помрачнел, взгляд его ушёл куда-то в сторону. — Внезапная смерть родителей. И дядя, одержимый манией контролировать всех и вся. Тогда как раз началась жестокая война за компанию, в управлении которой я изначально вообще не собирался участвовать.

Ева удивлённо приподняла бровь.

— Выходит, твоя корпорация — это просто наследство?

— «Наследство» — не совсем точное слово, учитывая, скольких сил оно мне стоило. Но если вкратце, то да.