Всё в порядке

Я почувствовала беспокойство.

Потом раздражение.

Потом что-то похожее на интерес.

Я хотела, чтобы это оказалось реальной проблемой. Не потому, что хотела, чтобы Вильде пострадала. Я хотела, чтобы её страх имел основание. Тогда всё было бы проще. Тогда мне не пришлось бы каждый раз отделять её тревогу от фактов. Тогда я могла бы помочь ей защититься от конкретного человека.

Мне было стыдно за эту мысль.

Я хотела ясности больше, чем безопасности.

Я закрыла письмо.

Через минуту открыла снова.

Вильде писала, что не знает, что делать. Что Синдре раньше имел доступ к её телефону. Что она боится, что он всё ещё может видеть её сообщения.

Я ответила, что ей стоит сменить пароли, завершить неизвестные сеансы, проверить настройки безопасности и обратиться за технической помощью, если она не сможет определить устройство. Я написала, что не следует самостоятельно связывать его с Синдре, пока нет подтверждения.

Потом добавила, что если она обнаружит конкретные признаки доступа к её аккаунтам или получит угрозы, нужно сохранить доказательства и обратиться в полицию.

Я перечитала письмо.

Всё было правильно.

И всё же мне хотелось написать что-нибудь другое.

Например: Я вам верю.

Но чему именно я должна была верить?

Тому, что она видела неизвестное устройство? Да.

Тому, что оно принадлежит Синдре? Нет, этого я не знала.

Тому, что она боится? Конечно.

Тому, что страх всегда говорит правду? Нет.

Я не отправила эту фразу.

Вместо неё написала:

Вы не обязаны разбираться с этим в одиночку.

Отправила.

Потом долго смотрела на экран.

Я вдруг поняла, что именно эта фраза мне самой понравилась больше всего.

Не потому, что она была полезной.

Потому, что я хотела, чтобы Вильде нуждалась в человеке, который скажет её.

В середине дня пришёл мужчина, который жаловался на мать.

Он говорил, что она вмешивается в его жизнь, звонит без предупреждения, спрашивает, где он, с кем и почему не приезжает. Ему было тридцать восемь. Он жил отдельно, работал, встречался с женщиной, с которой собирался пожениться.

— Я не могу просто сказать ей, чтобы она отстала, — сказал он. — Она моя мать.

Я посмотрела на него.

— А что вы хотите ей сказать?

— Что мне нужно пространство.

— Вы говорили ей об этом?

— Да.

— И что произошло?

— Она обиделась.

Он произнёс это с таким выражением, словно обида матери была доказательством его поражения.

Я спросила, что именно он считает своей обязанностью.

Он пожал плечами.

— Не расстраивать её.

Я записала фразу.

Не расстраивать.

Я подумала о том, что люди часто хотят не отношений, а отсутствия неприятных последствий. Они хотят говорить правду, но не хотят, чтобы кто-нибудь на неё реагировал. Хотят устанавливать границы, но хотят, чтобы другой человек улыбался и благодарил их за это.

Я не была исключением.

Мне хотелось, чтобы мать рассказала мне всё, но не расстроилась от моих вопросов. Хотелось, чтобы она вспомнила, но не обвинила меня. Хотелось, чтобы она не забыла ничего важного, но и не помнила ничего такого, что могло бы причинить мне боль.

Я хотела получить правду в удобном виде.

Так не бывает.

Я посмотрела на пациента.

— Вы не можете отвечать за все чувства вашей матери, — сказала я. — Но можете отвечать за то, как с ней разговариваете.

Он кивнул.

Я продолжила объяснять, как можно обозначить границы, не превращая разговор в наказание.

И всё время думала о том, что сама собираюсь ехать к родителям.

Я не хотела разговаривать с матерью о её чувствах.

Я хотела задавать вопросы.

После работы я долго не могла решить, идти ли домой пешком или ехать на автобусе.

Пошла пешком.

Мне хотелось пройтись, но я не хотела признавать, что просто откладываю возвращение в квартиру. Там лежал блокнот. Там стояла чашка. Там был телефон, который мог зазвонить.

Я шла по улице и смотрела на витрины.

В одном окне стояли маленькие керамические фигурки. Я остановилась возле них. На полке сидела белая птица с длинной шеей. Её крыло было неровным, одно перо выступало в сторону.

Я подумала, что мастер мог бы исправить это.

Потом подумала, что, возможно, именно поэтому оставил.

Мне не понравилась эта мысль. Она была слишком похожа на попытку найти смысл в случайной неровности.

Я пошла дальше.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Вильде.

Я сменила пароли. Неизвестное устройство больше не отображается. Я не знаю, было ли это что-то опасное. Но мне стало немного спокойнее.

Я прочитала сообщение.

Почувствовала облегчение.

Потом — странное разочарование.

Неизвестное устройство исчезло. Это хорошо. Это действительно хорошо. Я должна была радоваться, что Вильде спокойнее, что проблема, возможно, решилась, что ей не пришлось столкнуться с новой угрозой.

Но мне хотелось узнать больше.

Хотелось, чтобы она написала ещё.

Хотелось, чтобы она спросила, правильно ли поступила.

Я остановилась возле перехода.

Мне было сорок лет. Я была психологом. Я знала, что зависимость пациента от специалиста не является доказательством хорошей терапии. Я знала, что помощь должна постепенно возвращать человеку способность обходиться без постоянного подтверждения извне.

Я знала всё это.

И всё равно ждала следующего сообщения.

Я ответила:

Хорошо, что вы смогли разобраться с настройками. Давайте обсудим на встрече, что помогло вам почувствовать себя спокойнее.

Отправила.

И убрала телефон в карман.

На этот раз не стала проверять, прочитала ли она.

Дома я приготовила ужин, но почти не ела.

Потом достала блокнот.

Я хотела записать всё, что помнила о кассете. Не воспоминания. Только факты. Я решила, что если буду записывать факты достаточно точно, то смогу не запутаться в собственных предположениях.

Я открыла чистую страницу.

Элизе умерла в 1993 году.

Я остановилась.

Это был факт.

Перед смертью она пыталась со мной связаться.

Я зачеркнула строку.

Это не было фактом. Было известно только, что на кассете записан её голос и что в записи она просила меня перезвонить. Неизвестно, когда она сделала запись. Неизвестно, кому принадлежал телефон. Неизвестно, когда и как сообщение попало на кассету.

Я написала заново:

На кассете имеется запись голоса Элизе. В записи она обращается ко мне и просит перезвонить.

Потом:

Дата записи неизвестна.

Потом:

Неизвестно, слышала ли я эту запись при жизни Элизе.

Я отложила ручку.

Мне хотелось написать ещё одну строку.

Возможно, я не ответила.

Я не написала.

Я смотрела на пустое место под последней записью.

Потом всё-таки написала.

И обвела.

Это было бессмысленно. Я знала, что не следует выделять предположение так, словно оно важнее факта. Но мне хотелось видеть эту фразу. Хотелось, чтобы она находилась перед глазами.

Я перечитала её.

Возможно, я не ответила.

Возможно, я не ответила.

Я не ответила.

Нет.

Я не знала.

Я закрыла блокнот.

Позже позвонила мать.

Я не сразу взяла трубку.

Сначала посмотрела на экран. Потом на часы. Потом снова на экран.

Я могла не отвечать.

Могла перезвонить позже.

Могла позволить ей подождать, как, возможно, когда-то ждала Элизе.

Я почувствовала, как внутри поднимается что-то неприятное. Не страх. Не вина. Что-то похожее на злость, направленную не туда.

Телефон продолжал звонить.

Я ответила.

— Да, мам.

— Ты дома?

— Да.

— Я не помешала?

Я закрыла глаза.

— Нет. Что случилось?

— Ничего. Просто хотела узнать, когда ты приедешь.

— В субботу.

— Ты сможешь к обеду?

— Да.

Мать помолчала.

— Я положила кассету отдельно. Чтобы не потерялась.

— Хорошо.

— И ещё я нашла несколько фотографий. Не знаю, имеют ли они отношение к тому времени.

— Какие фотографии?

— Старые. Из альбома.

Я почувствовала, как напряглась рука, державшая телефон.

— Ты их смотрела?

— Да.

— И что?

— Ничего особенного, Ингрид. Просто фотографии.

Я не поверила ей.

Не потому, что у меня были основания. Потому, что мне не понравилось её спокойствие. Мне хотелось, чтобы она тоже была встревожена. Чтобы не могла спокойно произнести «ничего особенного». Чтобы понимала, что это не просто фотографии и не просто кассета.

Но, возможно, для неё это действительно были фотографии.

Для неё Элизе была дочерью, которую она потеряла. Для меня она была ещё и вопросом, на который я не могла ответить.

Это было несправедливо по отношению к матери.

Я знала.

— Хорошо, — сказала я. — Посмотрим в субботу.

— Конечно.

Она хотела что-то добавить. Я слышала это по паузе.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Мам.

— Я просто подумала, что тебе, наверное, нелегко.

Мне захотелось спросить, что именно ей известно.

Вместо этого я сказала:

— Всё нормально.

Она вздохнула.

— Хорошо. Тогда до субботы.

Мы попрощались.

Я ещё несколько секунд держала телефон у уха.

Потом посмотрела на экран.

Разговор закончился.

Я положила телефон на стол и пошла в ванную.

Перед сном я снова проверила дверь.

На этот раз один раз.

Я отметила это как маленькую победу, хотя не понимала, над чем именно победила. Над привычкой? Над тревогой? Над собственным желанием проверить ещё раз?

Я легла.

Мне вспомнилась женщина, которая не могла не отвечать матери. Мужчина, который не хотел расстраивать свою мать. Вильде, которая извинилась за сообщение.

Три человека, три разных истории.

И одна мысль, которая почему-то подходила ко всем.

Они хотели, чтобы другой человек перестал делать то, что заставляло их чувствовать себя плохо. Но сами не могли перестать ждать, надеяться, проверять, требовать.

Я подумала, что люди редко хотят свободы. Чаще они хотят, чтобы другой человек добровольно сделал то, чего они от него добиваются.

Я отвернулась к стене.

А потом подумала о себе.

Я хотела, чтобы Элизе позвонила мне снова.

Не потому, что могла бы ответить. Не потому, что теперь была готова её выслушать. Просто потому, что тогда у меня появился бы ещё один шанс.

Ещё один звонок.

Ещё одна возможность.

Ещё одна минута, в которой я могла бы поступить иначе.

Я знала, что это невозможно.

Я знала, что нельзя требовать от умершего человека повторения.

Но всё равно ждала.

И, кажется, именно это было самым постыдным: я уже начинала сердиться на Элизе за то, что она больше не могла мне позвонить.

Глава 4

Я всегда считала, что честность — удобное слово для людей, которые не умеют быть осторожными.

Они говорят, что просто высказывают своё мнение. Что не хотят ничего скрывать. Что предпочитают правду красивой лжи. И потом произносят то, что давно хотели произнести, но не решались, пока не нашли для этого достаточно благородное название.

Мне не нравилась такая честность.

Я предпочитала точность.

Точность не требовала от человека быть хорошим. Она требовала только не говорить того, чего он не знает.

Впрочем, я сама часто говорила то, чего не знала. Просто старалась не замечать.

Утром я перечитала свои записи о кассете. Потом закрыла блокнот и убрала его в ящик стола. Я решила, что не буду думать об Элизе до субботы.

Это было разумное решение.

Я даже почувствовала облегчение.

Потом открыла ящик и проверила, лежит ли блокнот на месте.

Он лежал.

Я закрыла ящик.

Мне было сорок лет. Я не должна была вести себя так, будто в ящике находилось что-то опасное. Там лежал обычный блокнот с несколькими строками, написанными моей рукой. Никакой тайны. Никакой угрозы.

Я повторила это про себя.

Потом пошла на работу.

В кафе возле клиники я заказала кофе и села у окна.

За соседним столиком сидели две женщины. Одна говорила о третьей, которой не было рядом. Она говорила негромко, но с той особенной интонацией, которая позволяла понять: разговор предназначен не только собеседнице, но и всем, кто случайно услышит.

— Она всегда так делает, — сказала женщина. — Сначала просит помощи, потом обижается, когда ей говорят правду.

Вторая засмеялась.

— Ну, ты же знаешь, какая она.

Я посмотрела на них.

Мне было интересно, заметят ли они, что я слышу.

Первая женщина продолжила. Она говорила о том, что их общая знакомая слишком много требует, слишком часто жалуется, слишком болезненно реагирует на замечания. Вторая время от времени кивала.

Я подумала, что обе они, вероятно, считают себя разумными людьми. Одна — потому что говорит правду. Другая — потому что умеет слушать.

Я не знала, кто была третья женщина. Не знала, действительно ли она была такой, как её описывали. Но мне уже хотелось её защитить.

Не из сочувствия.

Мне просто не нравилось, когда люди объединялись в маленькие суды над отсутствующими.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с первой женщиной.

Она замолчала.

Я продолжала смотреть.

Она отвела глаза и наклонилась к чашке.

Мне стало приятно.

Это было глупое, мелкое удовольствие. Я заставила незнакомую женщину почувствовать себя неловко, даже не произнеся ни слова. Ничего не изменилось. Третья женщина по-прежнему отсутствовала, её репутация оставалась в руках двух других, а я просто сидела с кофе и наслаждалась чужим смущением.

Я допила кофе.

Потом подумала, что, возможно, сама была не лучше.

Я тоже обсуждала людей, которых не было рядом. В кабинете. В голове. Иногда я могла разобрать человека на маленькие неприятные части, не оставив ему ничего, кроме его недостатков. Я могла быть жестокой, даже не открывая рта.

Но, по крайней мере, я знала, что делаю.

Это было моим любимым оправданием.

Рагнхильд пришла точно ко времени.

Она сняла пальто, аккуратно повесила его на спинку кресла и посмотрела на меня.

— Я опять говорила с мужем о чашке, — сказала она.

Я улыбнулась.

— И как прошло?

— Он сказал, что я слишком много думаю о ерунде.

— Что вы почувствовали?

— Что он меня не уважает.

Я кивнула.

Она рассказала, что муж снова пил из старой чашки. Новую поставил в шкаф. Рагнхильд спросила, почему он не пользуется подарком, и он ответил, что старая чашка удобнее.

— Я сказала ему, что дело не в чашке.

— А в чём?

— В том, что он никогда меня не слушает.

Я посмотрела на неё.

— Что вы хотели бы, чтобы он услышал?

Рагнхильд задумалась.

— Что мне неприятно.

— Вы говорили ему именно это?

— Да.

— И что он ответил?

— Что я преувеличиваю.

Она вздохнула.

Я смотрела на её руки. Она сцепила пальцы, затем разъединила, потом снова сцепила. Её ногти были короткими, без лака. На правом указательном пальце виднелась маленькая царапина.

Я подумала, что она, вероятно, сама сорвала заусенец.

Потом разозлилась на себя за то, что замечаю такие вещи.

Я могла бы слушать её. Я должна была слушать её. Но иногда мелочи возникали передо мной так отчётливо, что заслоняли всё остальное. Я цеплялась за них, словно они могли сообщить мне что-то важное о человеке.

Может быть, это было профессиональным навыком.

Может быть, просто привычкой вторгаться в чужую жизнь.

— Вам кажется, что муж не замечает ваших чувств, — сказала я.

— Да.

— А вы замечаете его?

Она посмотрела на меня.

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете, почему ему нравится старая чашка?

— Потому что он упрямый.

— Возможно. Но вы спрашивали его об этом?

Рагнхильд нахмурилась.

— Он сказал, что она удобная.

— Вы ему не поверили?

— Нет.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Потому что он всегда так говорит.

Я сделала паузу.

— А если в этот раз он сказал правду?

Рагнхильд посмотрела на меня с явным недовольством.

Я знала этот взгляд. Человек приходит за помощью, но не всегда хочет, чтобы ему предлагали другой способ видеть ситуацию. Иногда ему нужно, чтобы его боль признали. Иногда — чтобы ему разрешили сердиться. Иногда он хочет, чтобы специалист подтвердил: да, вы правы, другой человек действительно ужасен.

Я не собиралась этого делать.

Но заметила, что мне нравится её недовольство. Оно означало, что мой вопрос попал в какое-то чувствительное место.

Мне понравилось быть причиной её неудобства.

Я записала что-то в блокнот.

— Я не говорю, что ваши чувства неправильные, — сказала я. — Но чашка может означать для вас больше, чем для него. И это различие стоит исследовать.

Рагнхильд ничего не ответила.

В конце встречи она поблагодарила меня. Сказала, что подумает над тем, что мы обсудили.

Я улыбнулась.

Когда дверь закрылась, я посмотрела на пустое кресло.

Я не любила чашку Рагнхильд. Я вообще не любила эту историю. Мне казалось унизительным, что два взрослых человека способны столько времени спорить из-за предмета с отколотой ручкой.

И всё же я понимала, что чашка была не предметом.

Я понимала это.

Но мне хотелось, чтобы она выбросила её. Просто выбросила. Чтобы перестала смотреть на неё, перестала искать в ней доказательство нелюбви, перестала возвращаться к ней.

Мне хотелось, чтобы люди перестали возвращаться к тому, что причиняло им боль.

Я не замечала, что сама делала именно это.

Вильде написала около трёх часов.

Я снова нашла неизвестное устройство в списке подключений. Я не понимаю, почему оно возвращается.

Я прочитала сообщение и почувствовала, как внутри что-то сдвинулось.

Не страх.

Ожидание.

Я сразу открыла её предыдущие письма. Проверила даты. Посмотрела, когда она впервые сообщила о неизвестном устройстве, когда сменила пароли, когда написала, что оно исчезло.

Потом открыла новое сообщение.

Я не знаю, связано ли это с Синдре. Но мне кажется, что он всё ещё может видеть мои сообщения.

Я откинулась на спинку кресла.

Мне не нравилось, что Вильде снова возвращалась к той же мысли. Но мне не нравилось и то, что устройство действительно появилось снова. Это могло быть технической ошибкой. Могло быть старым подключением, которое отображалось неправильно. Могло иметь отношение к Синдре.

Могло.

Я не знала.

Я почувствовала знакомое раздражение. Мне хотелось, чтобы Вильде перестала писать предположения и принесла факты. И одновременно я хотела, чтобы она продолжала рассказывать. Чтобы не оставляла меня за пределами происходящего.

Я посмотрела на экран.

Мне вдруг пришло в голову, что я уже знаю, когда она обычно пишет. Знаю, что она сначала долго формулирует сообщение, потом извиняется. Знаю, что после моего ответа ей становится спокойнее.

Я знала слишком много о человеке, который не должен был занимать столько места в моей жизни.

Я закрыла почту.

Через несколько минут открыла снова.

Я ответила, что появление устройства стоит проверить технически, но само по себе оно не доказывает, что кто-то наблюдает за ней. Предложила обратиться к специалисту по цифровой безопасности и сохранить скриншоты. Напомнила, что при конкретных угрозах или попытках доступа к личным аккаунтам можно обратиться в полицию.

Потом написала:

Не пытайтесь решить всё самостоятельно, если чувствуете, что ситуация становится небезопасной.

Я остановилась.

Удалять не стала.

Отправила.

Вильде ответила:

Я боюсь, что вы думаете, будто я всё придумываю.

Я прочитала эту фразу несколько раз.

Потом набрала:

Я не считаю, что вы всё придумываете.

Удалить.

Набрала:

Я не могу подтвердить, что это Синдре, но не собираюсь обесценивать то, что вы переживаете.

Оставила.

Отправила.

Я отложила телефон.

Мне хотелось, чтобы Вильде поняла разницу. Мне хотелось, чтобы она доверяла мне. Мне хотелось, чтобы она не доверяла мне настолько, чтобы перестать думать самостоятельно.

Я не могла совместить эти желания.

Но я пыталась.

Вечером дома я дважды проверила замок.

На второй раз я уже знала, что он закрыт. Я помнила, как повернула ключ. Помнила звук. Помнила, как потянула ручку.

И всё-таки проверила.

Я стояла в прихожей, держась за дверную ручку, и думала о том, что проверка ничего не меняет. Она не делает квартиру безопаснее. Она только на короткое время уменьшает сомнение.

Потом сомнение возвращается.

Я знала этот механизм.

Я могла объяснить его любому человеку.

Но когда речь шла обо мне, объяснение становилось почти оскорбительным. Как будто кто-то предлагал мне поверить, что я не умею отличать реальную опасность от собственной мысли.

Я отпустила ручку.

Потом снова взялась за неё.

Нет.

Я резко отступила от двери.

Мне было противно.

Я прошла на кухню, налила воды и выпила её стоя. Потом достала телефон. На экране было сообщение от матери.

В субботу я покажу тебе кассету. Отец тоже будет дома.

Я прочитала сообщение.

Отец тоже будет дома.

Почему она это уточнила?

Я попыталась найти объяснение. Возможно, просто потому, что отец обычно уходит в магазин по субботам. Возможно, мать хотела, чтобы мы все были вместе. Возможно, отец уже знал о кассете и хотел присутствовать при разговоре.

Я набрала:

Он знает, что на ней?

Посмотрела на сообщение.

Удалить.

Набрала снова:

Хорошо. Я приеду к обеду.

Отправила.

Мать ответила:

Хорошо, дорогая.

Я положила телефон.

Мне не понравилось слово «дорогая». Мать нечасто называла меня так. Или я просто не помнила. Я попыталась вспомнить, когда слышала его в последний раз.

Ничего.

Я подумала, что она, возможно, хочет меня успокоить.

Или хочет, чтобы я не задавала вопросов.

Я разозлилась.

Потом поняла, что злюсь на слово, которое могло быть совершенно обычным проявлением нежности.

Мне было сорок лет.

Я стояла на кухне и подозревала мать в скрытом смысле из-за двух слогов.

Я выключила свет.

Поздно вечером я снова достала блокнот.

На первой странице лежали записи о кассете. Я открыла их и перечитала всё от начала до конца.

Голос Элизе.

Просит перезвонить.

Неизвестно, слышала ли я запись.