Всё в порядке

Из слов матери? Нет. Она сказала только, что нашла кассету и услышала просьбу перезвонить.

Всё остальное я придумала сама.

Я открыла блокнот и записала:

Мать нашла кассету в коробке с документами. На ней имя Элизе. Слушала дважды. Голос Элизе. Просит меня перезвонить. Говорит, что ей нужно поговорить со мной. Просит не откладывать.

Я перечитала написанное.

Потом добавила:

Дата записи неизвестна.

И ещё:

Неизвестно, когда я получила сообщение и получила ли вообще.

Я положила ручку.

Мне хотелось позвонить матери снова и спросить, почему она спросила про тот вечер. Но я не знала, какой именно вечер она имела в виду. Возможно, никакого определённого. Возможно, просто хотела проверить, помню ли я что-нибудь.

Я могла бы спросить прямо.

Но тогда пришлось бы услышать ответ.

Я посмотрела на часы.

Было почти одиннадцать.

Я выключила свет на кухне и пошла в спальню.

Легла, закрыла глаза.

Через минуту открыла.

Мне пришла в голову одна мысль.

Я могла не услышать сообщение.

Могла услышать и забыть.

Могла услышать, но не перезвонить.

А могла вообще никогда его не получать.

Все четыре варианта были возможны. Но почему-то только один из них причинял мне боль.

Я повернулась на бок.

Я знала, что нельзя путать чувство вины с доказательством вины. Я знала, что память ненадёжна. Знала, что человек может годами строить ложные объяснения вокруг случайного события.

Я знала это.

И всё же уже тогда начала вспоминать тот вечер.

Не сам вечер.

То, что я о нём думала. И то, чего, возможно, не хотела помнить.

Глава 2

На следующее утро я проснулась с мыслью, что мать могла солгать.

Не о кассете. Не о голосе Элизе. В этом я почти не сомневалась. Я подумала о том, что мать могла знать больше, чем сказала. Что она могла помнить тот вечер, о котором спросила меня по телефону. Что она могла намеренно не закончить фразу.

Я лежала с открытыми глазами и смотрела на потолок.

Это было возможно.

Но возможно было и другое: мать просто хотела спросить, помню ли я что-нибудь, и не знала, как сформулировать вопрос. Возможно, она сама не помнила, что именно хотела сказать. Возможно, я услышала в её паузе то, чего там не было.

Я повернулась на бок.

Мне не нравилось слово «возможно». Оно ничего не объясняло. Оно позволяло оставить открытыми все двери, а потом стоять посреди комнаты и бояться каждой.

Я знала, что сейчас делаю. Я искала намерение там, где могла быть обычная человеческая неловкость. Я приписывала матери скрытый смысл, потому что мне было легче подозревать её, чем признать, что я сама не помню.

Это было некрасиво.

Я подумала, что некрасивые мысли не обязательно нужно считать правдой.

Потом подумала, что это удобное правило.

Я встала.

На кухне я включила кофемашину и достала блокнот. Вчерашняя запись лежала на столе. Я прочитала её ещё раз.

Мать нашла кассету в коробке с документами.

На ней имя Элизе.

Голос Элизе.

Просит меня перезвонить.

Я задержалась на последней строке.

Мне хотелось написать: Я не перезвонила.

Но я не знала этого.

Я могла не получить сообщение. Могла получить и не услышать. Могла услышать и перезвонить. Могла перезвонить позже. Могла поговорить с ней в тот же день, а потом забыть разговор.

Я могла.

Я могла.

Я закрыла блокнот.

Не было смысла продолжать. Я не могла восстановить событие из одних предположений. Это было очевидно. Я говорила об этом пациентам. Я объясняла им, что тревога часто заставляет человека заполнять пробелы самым страшным содержанием.

Но я уже заполнила свой.

И теперь не хотела его стирать.

Первой пациенткой была женщина, которая никак не могла перестать отвечать на звонки бывшего мужа.

Они развелись два года назад. Дети жили с ней. Бывший муж звонил почти каждый день, иногда по нескольку раз. Он спрашивал, как дела у детей, что они ели, почему младший не надел куртку, кто забрал их из школы. Женщина говорила, что устала. Потом добавляла, что он хороший отец.

— Если я не отвечаю, он начинает писать, — сказала она.

— Что он пишет?

— Что я не даю ему общаться с детьми.

— А вы не даёте?

— Нет. Конечно, нет. Я просто не всегда могу говорить.

Она поправила рукав блузки.

— Иногда я смотрю на телефон и думаю, что лучше бы он вообще не звонил.

— Что вы чувствуете, когда думаете об этом?

— Вину.

Я посмотрела на неё.

— Почему?

— Потому что он отец. Потому что дети его любят. Потому что я не должна мешать.

Она произнесла это быстро, словно давно выучила.

— А чего хотите вы?

Женщина улыбнулась.

— Я хочу, чтобы он перестал звонить.

— Совсем?

Она замолчала.

Я ждала.

— Нет, — наконец сказала она. — Не совсем. Я хочу, чтобы он звонил, когда действительно нужно.

Я записала это.

Мне понравилась её поправка. В ней было что-то разумное. Она не хотела исчезновения бывшего мужа, не хотела лишать детей отца. Она хотела границ. Это было вполне понятно.

Но я заметила, что мне хотелось, чтобы она сказала что-нибудь более определённое. Что он её мучает. Что она больше не выдерживает. Что он не оставляет ей покоя.

Я хотела ясной картины.

Люди редко приносят ясные картины. Они приносят противоречия, оговорки, маленькие оправдания, которые сами же потом пытаются отменить. Иногда мне казалось, что они делают это намеренно, чтобы усложнить мне работу.

Я знала, что это неправда.

И всё равно раздражалась.

— Вы можете не отвечать на звонок, если сейчас не готовы говорить, — сказала я. — Важно договориться о том, как вы будете общаться по вопросам детей. И важно, чтобы вы не воспринимали каждую его реакцию как доказательство того, что поступили неправильно.

Она кивнула.

Я видела, что ей стало легче.

Мне следовало радоваться.

Я и радовалась.

Но ещё я думала, что ей, вероятно, придётся снова прийти на следующей неделе. Что мы продолжим разговор. Что она будет вспоминать о нашей встрече, когда телефон снова зазвонит.

Мне не понравилось, как быстро эта мысль принесла удовлетворение.

Я посмотрела на свои записи.

Я не хотела, чтобы людям было плохо.

Я хотела, чтобы они возвращались.

Разница была важной. Наверное.

Следующий пациент, мужчина лет сорока пяти, вёл учёт своих усилий в отношениях.

Он записывал, сколько раз звонил жене, сколько раз предлагал провести вечер вместе, сколько раз покупал продукты и сколько раз она отказывалась от его предложений.

Он принёс список.

— Я хочу показать вам, — сказал он.

Я посмотрела на лист.

В нём были даты, короткие заметки и цифры. Иногда рядом с датой стояли два плюса. Иногда минус. Я не сразу поняла, что означали обозначения.

— Это что?

— Мои попытки.

— А плюсы?

— Когда она соглашалась.

— А минусы?

— Когда отказывалась.

Он говорил спокойно. Даже гордился этой системой.

— Я просто хочу понять, сколько ещё можно стараться, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Вы считаете, что количество попыток должно что-то изменить?

— Конечно. Если я стараюсь, она должна это замечать.

Я посмотрела на лист снова.

Мне захотелось спросить, когда он собирается начать считать попытки жены. Сколько раз она просила его оставить её в покое. Сколько раз объясняла, что не хочет ужинать вместе. Сколько раз он принимал её отказ за временное препятствие.

Но я не спросила.

Я спросила, что он чувствует, когда она отказывается.

Он ответил, что чувствует себя ненужным.

Это было ожидаемо.

Я почти разочаровалась.

Мне хотелось, чтобы он сказал что-нибудь более отвратительное. Что-то, что позволило бы мне окончательно решить, что он эгоист. Я хотела получить право на презрение, не сомневаясь в нём.

Это желание было знакомо.

Я не любила людей, которые требовали от других любви как платы за собственные усилия. Но я сама иногда ждала благодарности за то, что делала для пациентов. Я могла не произносить этого вслух, могла даже не осознавать, но замечала, как неприятно мне становилось, если человек уходил, не сказав, что ему помогла наша встреча.

Я хотела быть хорошей.

Нет.

Я хотела, чтобы меня считали хорошей.

Это было не одно и то же.

Я сделала пометку в блокноте, хотя она не относилась к пациенту.

Потом зачеркнула её.

Он продолжал говорить. Я слушала.

Я умела возвращаться к работе даже тогда, когда внутри происходило что-то неприятное. В этом, возможно, и заключалась моя профессиональная пригодность. Или моя способность скрывать от самой себя то, что не хотела замечать.

В перерыве я проверила телефон.

От матери ничего не было.

Я положила телефон на стол экраном вниз.

Через несколько минут перевернула.

Ничего.

Я почувствовала раздражение, хотя сама не знала, чего ждала. Мать уже сказала всё, что могла сказать по телефону. Она предложила приехать в субботу. Я согласилась, хотя и не назвала точного времени.

Возможно, она ждала, что я сама перезвоню.

Возможно, не ждала.

Я посмотрела на список звонков. Последний разговор с матерью был вчера вечером. До него мы говорили в воскресенье, как обычно.

Я открыла сообщения.

Никаких новых.

Я закрыла телефон.

Потом подумала, что если бы мать действительно хотела что-то скрыть, она вряд ли стала бы отправлять сообщение о кассете. Это было бы нелогично.

Но люди не всегда действуют логично.

Я сама не всегда действовала логично.

Мне не нравилось, что я начала использовать собственную нелогичность как доказательство чужой.

Я убрала телефон в ящик стола.

Через минуту достала.

Вильде написала мне после обеда.

Сообщение пришло на мобильный. Я прочитала его между двумя приёмами.

Я снова видела машину. Но теперь не уверена, что это была та же самая. Возможно, я просто испугалась, потому что она была похожего цвета.

Я перечитала сообщение.

Потом ещё раз.

Мне понравилось слово «возможно».

Не потому, что оно что-то доказывало. Оно ничего не доказывало. Но Вильде оставляла место для сомнения. Она не требовала, чтобы я подтвердила её страх. Она пыталась сама отделить то, что увидела, от того, что почувствовала.

Это было хорошо.

Я почувствовала облегчение.

И почти сразу — раздражение.

Мне не нравилось, что она пишет мне между встречами. Мне не нравилось, что я жду её сообщений. Мне не нравилось, что я замечаю разницу между её словами и хочу, чтобы она продолжала меняться именно так, как я считаю правильным.

Я хотела, чтобы она стала самостоятельнее.

Я хотела, чтобы она перестала бояться.

Я хотела, чтобы она помнила, кто помог ей перестать бояться.

Я положила телефон на стол.

Потом взяла снова и ответила:

Вы правильно сделали, что не стали сразу делать вывод. Попробуйте записать, что именно вы заметили, не добавляя предположений. Обсудим это на следующей встрече.

Я перечитала сообщение перед отправкой.

Оно было корректным. Спокойным. Не слишком тёплым и не слишком холодным.

Я отправила его.

Вильде ответила почти сразу:

Спасибо. Извините, что пишу вам.

Я посмотрела на экран.

Вот оно.

Извинение.

Мне захотелось написать, что ей не нужно извиняться. Что она имеет право обращаться за поддержкой. Что мы обсудим границы контакта, если это понадобится.

Вместо этого я некоторое время просто смотрела на её сообщение.

Мне нравилось, что она извиняется.

Мне нравилось, что она думает обо мне.

Мне нравилось, что я могу ответить и изменить её состояние несколькими словами.

Я почувствовала отвращение.

Потом раздражение от того, что испытываю отвращение.

Потом усталость от того, что даже отвращение не могу оставить в покое.

Я убрала телефон.

В кабинете было тихо.

Я подумала о том, что Вильде, вероятно, не знает, насколько много места занимает в моей голове. Она пришла ко мне с тревогой, с историей о бывшем партнёре, с машиной, которую могла принять за чужую. Она не просила меня думать о ней после работы. Не просила ждать её сообщений. Не просила становиться человеком, от которого зависит её спокойствие.

Это была моя работа.

Нет.

Это было уже не совсем моей работой.

Я посмотрела на часы и открыла папку следующего пациента.

Вечером я вернулась домой и первым делом проверила почтовый ящик.

Он был пуст.

Я не знала, почему проверила именно сейчас. Письма обычно приходили днём. Я могла посмотреть утром. Но мне хотелось увидеть, нет ли чего-нибудь от матери.

Я поднялась в квартиру.

На кухне включила свет, положила сумку на стул и достала телефон.

Мать по-прежнему не писала.

Я подумала, что она могла позвонить.

Потом подумала, что сама могла позвонить ей.

Потом подумала, что она, возможно, ждёт, когда я приеду, потому что не хочет говорить по телефону.

Это было разумно.

Я могла принять это объяснение.

Но мне хотелось другого. Хотелось, чтобы она сама позвонила и сказала, что вспомнила ещё что-нибудь. Что кассета не единственная. Что она знает, о каком вечере говорила. Что она помнит, где я была, что делала, почему не ответила.

Почему не ответила.

Я остановилась.

Я опять произнесла это так, словно уже знала, что не ответила.

Я подошла к столу и открыла блокнот.

Вчерашняя запись выглядела слишком аккуратной. Слишком окончательной. Я дописала под ней:

Не установлено, была ли запись оставлена на автоответчике.

Не установлено, слышала ли я её в 1993 году.

Не установлено, звонила ли Элизе повторно.

Я посмотрела на последнюю строку.

Она показалась мне важнее остальных.

Я представила сестру возле телефона. Она могла стоять в нашей старой кухне, могла держать трубку, могла ждать, пока я возьму её. Могла злиться. Могла не злиться. Могла вообще не ждать меня, а просто оставить сообщение и пойти заниматься своими делами.

Я не знала.

Я не знала даже того, что именно хочу вспомнить.

Мне хотелось, чтобы Элизе была сердита на меня. Тогда всё имело бы причину. Она хотела поговорить, я не захотела, она обиделась. Это было бы неприятно, но понятно. У ссоры была бы форма. У моей вины — начало.

Мне хотелось и обратного.

Чтобы она не была сердита. Чтобы мы поговорили. Чтобы я перезвонила. Чтобы всё закончилось обычным разговором, который я потом забыла, потому что он не имел значения.

Я хотела двух несовместимых вещей.

И обе причиняли мне боль.

Я закрыла блокнот.

На столе стояла чашка. Я отнесла её к раковине, вымыла и поставила в сушилку.

Ручкой вправо.

Я заметила это и переставила её.

Потом снова поставила ручкой вправо.

Я стояла и смотрела на чашку, пока не поняла, что делаю.

Тогда я ушла из кухни.

Перед сном я всё-таки позвонила матери.

Она ответила не сразу.

— Ингрид?

— Я хотела спросить, ты помнишь, когда нашла кассету?

— Я же говорила. Несколько недель назад.

— В какой коробке?

— В коробке с документами. Там были старые бумаги, фотографии, какие-то квитанции.

— Она была подписана?

— Да. Там было написано имя Элизе.

— Её почерком?

Мать помолчала.

— Я думаю, да.

— Ты думаешь или уверена?

— Ингрид, я не знаю. Я не сравнивала.

Я закрыла глаза.

— Хорошо.

— Ты расстроена?

— Нет.

Я сказала это слишком быстро.

Мать не ответила.

— Просто я хочу понять, — добавила я.

— Я понимаю.

Я услышала в её голосе усталость. Возможно, ей тоже было страшно. Возможно, она сожалела, что вообще нашла кассету. Возможно, ей хотелось вернуть её в коробку, завернуть в ткань и больше никогда не доставать.

Я почти разозлилась на неё за это.

Почти.

— Мы поговорим в субботу, — сказала она.

— Да.

— Постарайся не думать об этом всё время.

Я почувствовала, как напряглась челюсть.

— Я не думаю об этом всё время.

Это была неправда.

Мать ничего не сказала.

Мы попрощались.

Я положила телефон на тумбочку и выключила свет.

Потом долго лежала, слушая тишину.

Мне хотелось, чтобы мать не говорила мне, о чём думать. Мне хотелось, чтобы она сказала больше. Мне хотелось, чтобы она ничего не скрывала. Мне хотелось, чтобы она сама не помнила, потому что тогда мне не пришлось бы выяснять, что именно я забыла.

Я перевернулась на другой бок.

Я вспомнила, как Элизе произносила моё имя.

Или мне показалось, что вспомнила.

Я попыталась услышать её голос отчётливее. Но чем сильнее старалась, тем больше он менялся. Сначала был раздражённым. Потом тихим. Потом почти весёлым. Я не могла понять, какой из этих голосов настоящий.

Я открыла глаза.

В темноте всё выглядело одинаково.

Я подумала, что завтра не буду заниматься кассетой. Не буду звонить матери. Не буду проверять старые бумаги. Буду работать. Буду разговаривать с пациентами. Буду делать то, что делала всегда.

Я даже поверила себе.

Потом вспомнила, что в субботу мне предстоит услышать голос сестры ещё раз.

И впервые за долгое время мне захотелось, чтобы наступление выходных задержалось.

Глава 3

Я проснулась от собственного голоса.

Во сне я с кем-то спорила. Не помнила с кем, не помнила о чём. Помнила только, что говорила очень спокойно. Даже слишком спокойно. Я объясняла человеку, что он ошибается, что не понимает очевидных вещей, что я уже несколько раз повторила одно и то же.

Потом сказала:

— Ты никогда меня не слушаешь.

Я открыла глаза.

В комнате было темно. За окном проехала машина. Я посмотрела на часы: четыре семнадцать.

Я не любила просыпаться посреди ночи. В такие минуты мысли казались особенно убедительными. Днём я могла заметить их нелепость, могла отложить, проверить, подвергнуть сомнению. Ночью они приходили уже готовыми. С выводами. С обвинениями. Иногда даже с воспоминаниями, которых я не просила.

Я лежала и пыталась вспомнить лицо человека из сна.

Не получилось.

Зато я вспомнила Элизе.

Это было несправедливо. Я не хотела вспоминать её именно сейчас. Я не хотела, чтобы она появлялась всякий раз, когда я закрывала глаза. У неё было достаточно времени, чтобы появляться в моей жизни. У меня тоже было достаточно времени, чтобы привыкнуть к её отсутствию.

Я повернулась на спину.

Возможно, я скучала по ней.

Эта мысль показалась мне слишком простой. Почти сентиментальной. Я не доверяла простым объяснениям, особенно когда они позволяли почувствовать себя хорошим человеком.

Скучать по умершему — безопасно. Мёртвый не может возразить. Не может напомнить, что ты не звонила, не пришла, не слушала. Он не может сказать, что ты опять всё поняла неправильно.

Я закрыла глаза.

И тут же открыла.

Мне показалось, что я услышала звук в прихожей.

Я прислушалась.

Тишина.

Я посмотрела на дверь спальни. Она была приоткрыта. В коридоре темно. Ничего не двигалось.

Я встала, прошла в прихожую и проверила замок.

Он был закрыт.

Конечно, был закрыт.

Я вернулась в кровать и подумала, что теперь хотя бы знаю, что дверь закрыта. Это должно было помочь.

Не помогло.

В клинику я пришла раньше обычного.

На улице было холодно, но воздух казался свежим. Ветер двигал ветви деревьев возле здания, и светлые листья прилипали к мокрому асфальту. Я остановилась у входа и посмотрела на окна верхнего этажа.

В одном горел свет.

Я подумала, что кто-то уже работает.

Потом подумала, что это не имеет ко мне отношения.

Мне всё чаще приходилось объяснять себе, что не имеет ко мне отношения.

В кабинете я поставила сумку на стул, включила компьютер и открыла расписание. Первой была пациентка, которая жаловалась на мать. Та звонила ей несколько раз в день, спрашивала, поела ли она, тепло ли оделась, почему не приехала в воскресенье.

— Я знаю, что она волнуется, — сказала пациентка. — Но иногда мне хочется выключить телефон и больше никогда его не включать.

— Что вас останавливает?

— Я буду чувствовать себя плохой дочерью.

— А если вы не ответите один раз, что это будет означать?

Она посмотрела на меня.

— Что я её не люблю.

Я кивнула.

— Это единственное возможное объяснение?

Она задумалась.

— Нет.

— Какие ещё есть?

— Что я занята. Что я устала. Что я не хочу разговаривать.

Она улыбнулась, словно сама удивилась этим ответам.

Я улыбнулась в ответ.

Мне нравилось, когда человек начинал замечать, что его привычная мысль не единственная. Это было похоже на открытие окна в душной комнате. Иногда достаточно было одного вопроса.

Я посмотрела на женщину и вдруг подумала, что она, вероятно, позвонит матери сразу после нашей встречи.

Не потому, что поняла что-то новое. Просто потому, что почувствует вину.

Я почти сказала ей об этом.

Но не сказала.

— Вы можете попробовать не отвечать на один звонок, — предложила я. — Не в качестве наказания, а чтобы проверить, что произойдёт с вами, если вы не отреагируете сразу.

Она кивнула.

Я записала это.

И подумала о собственной матери.

Я не хотела отвечать ей не потому, что была занята. Я хотела, чтобы она сама позвонила. Чтобы она не оставляла мне выбора. Чтобы она сказала всё, что знает, не заставляя меня вытаскивать из неё слова по одному.

Я хотела, чтобы она перестала быть матерью и стала свидетелем.

Эта мысль мне не понравилась.

Мать не обязана была быть свидетелем. Она была человеком. Женщиной, которая потеряла дочь и теперь нашла старую кассету. Возможно, она боялась её больше, чем я.

Я могла это понять.

Но понимание не делало меня добрее.

В перерыве я открыла электронную почту.

Там было сообщение от Вильде.

Я вчера снова посмотрела список подключённых устройств. Там появилось что-то, чего я не знаю. Я не понимаю, как это могло произойти. Я ничего не делала.

Я прочитала письмо один раз.

Потом второй.

На этот раз Вильде не писала, что Синдре следит за ней. Она писала только о неизвестном устройстве. Это была деталь. Её можно было проверить. Можно было выяснить, что это за устройство, когда оно подключилось, есть ли у него доступ к её аккаунту.