Всё в порядке

Сигрид Суони

Всё в порядке

Глава 1

Я не любила людей, которые говорили, что хотят быть честными.

Обычно после этих слов следовало что-нибудь неприятное. Человек наклонялся вперёд, понижал голос и сообщал тебе то, о чём ты не просил. Он называл это честностью. Иногда даже смелостью. Потом ждал благодарности за то, что причинил тебе боль.

Мне всегда хотелось спросить, почему люди так дорожат своей жестокостью, если её можно назвать другим словом.

Но я не спрашивала. Я была психологом.

Я умела слушать.

Это не означало, что мне нравились люди. Не означало даже, что я им сочувствовала. Сочувствие вообще переоценено. Оно слишком часто становится формой самолюбования: человек видит чужое несчастье, чувствует себя хорошим и принимает собственное чувство за помощь.

Я знала это, потому что сама так делала.

Иногда мне было жаль пациентов. Иногда я испытывала к ним раздражение. Иногда мне нравилось, что они не могут справиться без меня. Последнее было особенно неприятно, поскольку я понимала его природу, могла объяснить его происхождение и всё равно испытывала удовольствие.

Я могла назвать это потребностью в профессиональном признании.

Могла — желанием быть полезной.

Могла — обычным человеческим тщеславием.

Слова ничего не меняли.

Мне сорок лет. Меня зовут Ингрид Нильсен. Я авторизованный психолог, работаю в частной клинике в Бергене. У меня есть кабинет с двумя креслами, письменный стол, шкаф с профессиональной литературой и окно, из которого видна часть улицы. На стене висит сертификат, подтверждающий мою квалификацию. Я повесила его не для пациентов, а потому, что пустая стена выглядела хуже.

Я не замужем. У меня нет детей. Я живу одна.

Последнее мне нравится.

По крайней мере, я так говорю.

Мне нравится, что никто не трогает мои вещи, не спрашивает, почему я задержалась, не оставляет мокрые полотенца на кровати. Мне нравится возвращаться в квартиру, где всё находится на своих местах. Иногда я переставляю предметы, а потом возвращаю их обратно, потому что новое положение кажется неправильным. Я не считаю это проблемой. У каждого человека есть привычки, которые помогают ему сохранять ощущение порядка.

Я не люблю слово «порядок».

Оно слишком часто используется людьми, которые боятся, что кто-нибудь заметит, насколько плохо они справляются с собственной жизнью.

Впрочем, я тоже не хотела, чтобы кто-нибудь заметил.

В то утро я проснулась за несколько минут до будильника. За окном было светло, хотя небо оставалось серым. Я лежала неподвижно и слушала дом. Где-то наверху двигали стул. В соседней квартире открыли воду. Потом хлопнула дверь.

Я попыталась определить, сколько времени прошло между шумом воды и дверью.

Не знаю зачем.

Я посмотрела на часы. Было шесть сорок три.

До будильника оставалось семь минут.

Я могла встать. Могла закрыть глаза. Вместо этого лежала и думала о том, что человек, который живёт этажом выше, слишком рано начинает двигать мебель. Я не знала, кто там живёт. Возможно, семья. Возможно, один человек. Я никогда не видела их достаточно близко, чтобы запомнить лица.

Мне не нравилось не знать.

Это была глупая мысль, и я это понимала. Я не обязана знать, кто живёт над моей квартирой. Я не обязана знать, почему он двигает стул в шесть сорок три. Я не обязана знать ничего, что не имеет ко мне отношения.

Я повторила это про себя.

Потом ещё раз.

Будильник зазвонил.

Я встала.

На кухне я включила кофемашину, открыла окно и посмотрела на улицу. Берген просыпался без особого энтузиазма. По тротуару шла женщина с собакой. Собака остановилась возле дерева, а женщина потянула поводок, не дожидаясь, пока та закончит. Я подумала, что некоторые люди даже собственным животным не позволяют спокойно справить нужду.

Потом поймала себя на том, что наблюдаю за незнакомой женщиной уже слишком долго.

Я отвернулась.

Мне не нравилось, когда люди смотрели на меня. При этом я сама постоянно смотрела на них. Я замечала, как они держат плечи, как поворачивают голову, как долго ищут ключи в сумке. Я могла по нескольким движениям предположить, что человек нервничает, торопится или пытается скрыть раздражение.

Предположить.

Это важное слово.

Я знала, что наблюдение не равно знанию. Я говорила об этом пациентам. Но мне нравилось делать вид, что я вижу больше остальных. Иногда я действительно видела. Иногда просто угадывала. А иногда ошибалась, но не замечала этого, потому что люди редко возвращались, чтобы сообщить мне о моей ошибке.

Я допила кофе, вымыла чашку и поставила её в сушилку.

Потом переставила её ручкой вправо.

Потом подумала, что это уже смешно.

И всё-таки оставила так.

В клинику я приехала без десяти девять.

На улице было прохладно, но дождя не было. Вдоль домов лежали узкие полосы света. Я остановилась у входа, чтобы достать ключи, и заметила женщину, стоявшую возле двери.

Она разговаривала по телефону и плакала.

Женщина была примерно моего возраста. На ней было светлое пальто, слишком тонкое для погоды. Она прижимала телефон к уху и смотрела в сторону дороги. Когда я подошла, она отвернулась, словно не хотела, чтобы я слышала разговор.

Я услышала только:

— Я же сказала, что не могу.

Потом она всхлипнула.

Я открыла дверь.

На секунду мне захотелось обернуться. Не из сочувствия. Из любопытства. Мне хотелось узнать, кто заставил её плакать, почему она не может, что именно от неё требуют. Я хотела услышать ещё одну фразу, по которой можно было бы составить мнение.

Я не обернулась.

Но уже в лифте подумала, что женщина, вероятно, плакала из-за мужчины.

Я остановила эту мысль.

У меня не было никаких оснований так считать.

И всё же я была почти уверена.

Мне не нравилось, когда собственные догадки начинали звучать как факты. Это напоминало мне пациентов, которые говорили: «Я знаю, что он хотел меня унизить», хотя на самом деле могли знать только то, что он произнёс определённые слова.

Я часто спрашивала их, откуда они знают о намерениях другого человека.

Теперь мне следовало задать тот же вопрос себе.

Откуда я знаю, что женщина плакала из-за мужчины?

Ниоткуда.

Я открыла кабинет.

Первой пришла Рагнхильд, женщина пятидесяти двух лет. Она жаловалась на тревогу, усталость и мужа, который, по её словам, не замечал ничего, кроме собственного удобства.

Она села напротив меня и положила сумку на пол.

— Я больше не могу, — сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Что произошло?

— Он опять это сделал.

— Что именно?

— Оставил чашку на столе.

Я ждала.

Рагнхильд посмотрела на меня, словно ожидала, что я пойму без объяснений.

— Ту самую чашку, — добавила она.

— Расскажите.

Оказалось, что муж уже несколько месяцев пользовался старой чашкой с отколотой ручкой. Рагнхильд купила ему новую, но он продолжал пить из старой. Она несколько раз просила его выбросить её. Он обещал, но не выбрасывал.

— И вчера я снова увидела её на столе, — сказала она. — Рядом с новой. Как будто специально.

— Вы думаете, он делает это намеренно?

— Конечно.

— Почему?

Она посмотрела на меня с раздражением.

— Потому что он знает, как меня это бесит.

Я записала что-то в блокнот.

Мне показалось, что чашка действительно уродлива. Я представила её: белая, с отколотой ручкой, вероятно, с жёлтым налётом внутри. Мне стало неприятно от одного этого образа. Я подумала, что муж Рагнхильд, возможно, просто не любит выбрасывать вещи. Или ему удобно пользоваться старой чашкой. Или он вообще не считает это важным.

Но Рагнхильд была уверена, что чашка — это сообщение.

Она говорила о ней так, будто муж каждый вечер оставлял на столе маленькую записку: «Я не уважаю тебя. Я знаю, что тебе неприятно. Я буду продолжать».

Я могла бы спросить, почему ей так важно, чтобы он выбросил именно эту чашку.

Но вместо этого спросила:

— Что вы чувствуете, когда видите её?

Она задумалась.

— Что меня не слышат.

Я кивнула.

Это было лучше. Не потому, что чашка перестала быть уродливой, а потому, что теперь мы говорили о том, что действительно имело значение.

В какой-то момент Рагнхильд заплакала.

Я подала ей салфетку.

Она поблагодарила меня и сказала, что ей стало легче.

Я улыбнулась.

И тут же подумала, что она благодарна слишком быстро. Возможно, ей просто хотелось, чтобы я подтвердила её версию. Возможно, она пришла сюда не для того, чтобы разобраться, а чтобы получить свидетеля. Я почувствовала лёгкое презрение.

Потом заметила, что мне нравится это чувство.

Оно делало меня выше неё.

Я могла видеть её слабость, не показывая собственной.

Это было удобно.

И довольно отвратительно.

Второй пациент опоздал на десять минут.

Он пришёл после развода и хотел восстановить отношения с бывшей женой. Он говорил, что она не отвечает на звонки, избегает встреч и настраивает против него дочь.

— Я просто хочу поговорить, — сказал он.

— Вы часто ей звоните?

— Когда нужно.

— Сколько раз за последнюю неделю?

Он задумался.

— Десять. Может быть, больше.

— И если она не отвечает?

— Я звоню ещё раз.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Мне нужно с ней поговорить.

Я посмотрела на него.

— А ей?

Он нахмурился.

— Что?

— Ей тоже нужно с вами поговорить?

— Конечно.

— Откуда вы знаете?

Он отвёл глаза.

Я заметила, что он сжал пальцы. Его лицо стало красным. Ему не нравился разговор. Мне понравилось, что он перестал чувствовать себя уверенно.

Я задала ещё один вопрос.

Потом ещё.

Я видела, как он пытается подобрать ответы, которые вернут ему привычное положение. Он хотел быть хорошим отцом, хорошим мужем, человеком, которому не дали шанса. Он хотел, чтобы я признала несправедливость его положения.

Я не признала.

Когда он ушёл, я закрыла дверь и некоторое время смотрела на пустое кресло.

Мне хотелось, чтобы он почувствовал себя виноватым.

Я сказала себе, что это не так. Что мне хотелось лишь помочь ему увидеть собственное поведение. Но я знала разницу между этими желаниями. Я просто не хотела признавать, что иногда мне нравилось причинять людям небольшую боль, если я считала её заслуженной.

Это не делало меня плохим специалистом.

Я повторила эту фразу.

Потом подумала, что человек, которому приходится так часто объяснять себе, что он не плохой специалист, возможно, должен внимательнее присмотреться к своей работе.

Я открыла папку следующего пациента.

Вильде Даль пришла за семь минут до назначенного времени.

Я увидела её через стеклянную дверь. Она стояла в коридоре, держала телефон обеими руками и смотрела на экран. Потом подняла глаза, заметила меня и убрала телефон в карман.

Ей было тридцать пять. Тёмные волосы до плеч, бледное лицо, серое пальто. Она выглядела аккуратно, но небрежно застёгнула верхнюю пуговицу. Я заметила это сразу.

Почему я заметила пуговицу?

Не знаю.

Возможно, потому, что я искала признаки тревоги. Возможно, потому, что мне нравилось находить в человеке мелочи, которые он сам не замечает. Иногда это помогало. Иногда было просто способом почувствовать себя наблюдательнее.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуйте. Проходите.

Она села на край кресла.

Я спросила, как прошла неделя.

— Не очень, — сказала Вильде.

Она посмотрела на меня, затем на свои руки.

— Я опять видела машину.

— Какую машину?

— Тёмно-синий Volvo.

— Вы знаете, кому она принадлежит?

— Нет. Но у Синдре была похожая.

— Такая же модель?

— Почти.

Я ждала.

Вильде достала телефон.

— Она стояла возле моего дома. Вчера вечером.

— Вы видели водителя?

— Нет.

— Как долго машина там находилась?

— Не знаю. Я заметила её, когда возвращалась домой.

— Вы выходили потом проверить?

Она покачала головой.

— Нет.

— Машина оставалась там, когда вы легли спать?

— Я не знаю.

Она посмотрела на меня.

— Вы думаете, я всё придумываю?

Я не ответила сразу.

Мне не нравилось, когда люди задавали этот вопрос. Он требовал от меня выбрать сторону, хотя у меня не было достаточных оснований. Если я говорила, что не думаю так, человек слышал подтверждение своей версии. Если говорила, что не могу знать, он слышал сомнение в собственной адекватности.

Я не хотела ни того, ни другого.

— Я думаю, что вы напуганы, — сказала я. — И хочу понять, что именно произошло.

Она кивнула.

Потом рассказала о сообщении, которое получила ночью.

Ты всё равно не сможешь от меня спрятаться.

Я попросила показать телефон.

Номер был скрыт.

— Вы уверены, что это Синдре?

— Кто ещё мог такое написать?

— Я не знаю.

— Но он мог.

— Да. Мог.

Она смотрела на меня, ожидая продолжения.

Я спросила, когда они расстались, когда он последний раз связывался с ней напрямую, были ли угрозы, приезжал ли он к дому, имел ли доступ к её телефону.

Вильде отвечала коротко, иногда замолкала. Она рассказала, что Синдре проверял её сообщения, знал пароль от телефона, спрашивал, с кем она встречается. Иногда приезжал без предупреждения. Однажды ждал возле её работы.

— Он говорил, что просто хотел меня увидеть, — сказала она.

— А вы хотели его видеть?

— Нет.

— Вы говорили ему об этом?

— Да.

— Что он отвечал?

Она усмехнулась.

— Что я драматизирую.

Я записала это.

Вильде смотрела на мои руки.

— Я иногда думаю, что схожу с ума.

— Что заставляет вас так думать?

— Я всё время прислушиваюсь. Проверяю, кто идёт за мной. Смотрю на машины. Иногда мне кажется, что я вижу его, а потом понимаю, что это другой человек.

Она замолчала.

— И мне стыдно.

— За что?

— За то, что я такая.

Я посмотрела на неё.

— Вы не обязаны стыдиться того, что боитесь.

Я сказала это спокойно. Почти без усилий.

Внутри же подумала, что она действительно боится слишком сильно. Что её внимание стало похоже на моё: оно цепляется за мелочи, возвращается к ним, пытается извлечь из них значение. Я не сказала этого. Между нами была разница. Вильде пришла за помощью. Я была на работе.

Но я знала, что это не вся разница.

Я тоже хотела, чтобы кто-нибудь сказал мне, что я не схожу с ума.

Я не могла бы объяснить, почему именно эта мысль возникла в тот момент. Она не имела отношения к Вильде. По крайней мере, я хотела так считать.

— Я думаю, нам важно разделить то, что вы точно знаете, и то, чего пока не можете знать, — сказала я. — Прежнее поведение Синдре заслуживает внимания. Мы не будем его преуменьшать. Но неизвестная машина сама по себе ещё не доказывает, что он следит за вами.

Вильде опустила глаза.

— Значит, мне нужно перестать бояться?

— Нет. Вам нужно научиться оценивать опасность, не обвиняя себя за страх.

Она кивнула.

Я спросила, есть ли у неё подруга или родственник, к которому она может обратиться, если снова почувствует угрозу. Мы обсудили, как фиксировать конкретные эпизоды, как обращаться в полицию при непосредственной опасности, как изменить пароли и проверить доступ к телефону.

Я говорила профессионально. Я действительно хотела ей помочь.

Но когда она уходила, я заметила, что мне хочется, чтобы она обернулась.

Чтобы задержалась у двери.

Чтобы сказала что-нибудь вроде: «Хорошо, что я пришла именно к вам».

Она не обернулась.

Я закрыла дверь и осталась стоять.

Мне было неприятно.

Не из-за неё. Из-за себя.

Я хотела быть полезной, но хотела и подтверждения своей полезности. Я хотела, чтобы человек становился самостоятельнее, но не настолько, чтобы перестал нуждаться во мне. Это противоречие было мне знакомо. Я видела его у пациентов, называла зависимостью, тревогой привязанности, потребностью в подтверждении.

Когда речь шла обо мне, я предпочитала другое слово.

Профессиональная вовлечённость.

Я записала его в голове и тут же поняла, что оно мне не подходит.

К концу дня я устала от людей.

Я закрыла кабинет, проверила расписание на завтра и выключила компьютер. В коридоре было тихо. Администратор уже ушла. Я прошла к выходу и остановилась возле двери, чтобы проверить, не забыла ли сумку.

Сумка была у меня в руке.

Я посмотрела на неё.

Потом на дверь.

Мне показалось, что я слышала шаги за спиной. Я обернулась. Коридор был пуст.

Я постояла ещё несколько секунд.

Потом рассмеялась.

Тихо, без удовольствия.

Я знала, что это обычная реакция после долгого дня. Усталость, напряжение, внимание, которое не успевает переключиться. Я могла объяснить это лучше, чем многие мои пациенты.

Но объяснение не заставило меня сразу выйти.

Я проверила замок кабинета.

Он был закрыт.

Я проверила ещё раз.

Потом разозлилась на себя за то, что проверила дважды.

Вышла из здания.

На улице уже темнело. Я шла к остановке и думала о Вильде. О том, как она спросила, не считаю ли я, что она всё придумывает. Я подумала, что, возможно, она ждала от меня не помощи, а разрешения бояться.

Потом подумала, что сама часто ждала от других разрешения не бояться.

Я не знала, откуда взялась эта мысль.

Мне не понравилось её присутствие.

Я попыталась переключиться на что-нибудь другое. На работу, на продукты, на погоду. Но мысли возвращались к словам Вильде, к её телефону, к тёмно-синей машине.

Я представила, как она идёт домой и смотрит на припаркованные автомобили. Представила, как останавливается возле окна, чтобы проверить улицу. Представила, как ждёт звонка.

Потом представила, что кто-то ждёт моего звонка.

Я остановилась.

Нет.

Это была бессмысленная мысль.

Я не была Вильде. У меня не было бывшего партнёра, который следил бы за мной. У меня не было причин ждать угроз. Я жила одна, работала, платила счета, разговаривала с родителями по воскресеньям. Моя жизнь была устроена вполне прилично.

Я повторила это про себя.

Моя жизнь была устроена вполне прилично.

Мне захотелось засмеяться.

Телефон завибрировал, когда я стояла на остановке.

Сообщение от матери.

Ингрид, ты можешь мне позвонить, когда будет время? Я нашла кое-что из старых вещей. Это касается кассеты. Думаю, нам стоит поговорить.

Я прочитала сообщение.

Потом ещё раз.

Слово «кассета» показалось мне странным. Не потому, что я не понимала его значения. Просто оно принадлежало другому времени. Кассеты, автоответчики, записанные голоса. Всё это казалось давно законченным, почти не существующим.

Я почувствовала раздражение.

Мать могла бы написать, что именно нашла. Могла бы сразу объяснить, что случилось. Вместо этого она отправила сообщение, которое заставляло меня звонить и спрашивать. Она знала, что я не люблю недосказанность.

Или не знала.

Я посмотрела на экран.

Мне не понравилось, что я уже приписывала ей намерение.

Я набрала номер.

Мать ответила почти сразу.

— Ингрид?

— Что ты нашла?

— Старую кассету.

— Какую?

— Там написано имя Элизе.

Я ничего не сказала.

— Я не знала, что это, — продолжила мать. — Она лежала в коробке с документами. Я сначала хотела убрать её обратно, но потом решила послушать.

— Ты слушала?

— Да.

— Что там?

Мать помолчала.

— Голос Элизе.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Что она говорит?

— Она просит тебя перезвонить.

Я посмотрела на дорогу. Машины проезжали одна за другой. На противоположной стороне улицы мужчина закрывал велосипед на замок. Всё происходило совершенно обычно.

— Когда ты её нашла?

— Несколько недель назад.

— Почему не сказала раньше?

— Я не знала, как.

— Ты могла просто позвонить.

— Я знаю.

Я услышала, как мать вздохнула.

— Ингрид, я думаю, нам стоит послушать её вместе.

— Ты уже слушала дважды?

— Да.

— Почему дважды?

— Я хотела убедиться, что правильно расслышала.

Я закрыла глаза.

— Что именно она говорит?

Мать повторила:

— Она говорит, что ей нужно с тобой поговорить. Просит не откладывать.

Я почувствовала, что начинаю злиться.

— Ты можешь не пересказывать мне то, что я ещё не слышала?

Мать замолчала.

Я сразу пожалела о тоне. Не потому, что она не заслуживала раздражения, а потому, что я не хотела причинять ей боль. Или хотела, но не хотела знать, что хотела.

Это было утомительно.

— Прости, — сказала я.

— Ничего.

— Я приеду.

— Когда?

— На этой неделе.

— Может быть, в субботу?

— Я посмотрю.

— Хорошо.

Мать снова помолчала.

— Ингрид?

— Да?

— Ты помнишь тот вечер?

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Какой вечер?

— Ну, когда…

Она не закончила.

— Нет, — сказала я. — Не помню.

— Ясно.

Я ждала, что она добавит что-нибудь ещё. Что объяснит, почему спросила. Что скажет, о каком вечере говорит.

Но она промолчала.

— Мам, — сказала я. — Что ты хотела сказать?

— Ничего. Поговорим, когда приедешь.

Я попрощалась.

Автобус подъехал к остановке, и я вошла.

Дома я не сразу сняла пальто.

Я стояла в прихожей и смотрела на дверь.

Потом проверила замок.

Я знала, что закрыла его, когда уходила. Я помнила движение ключа. Помнила, как повернула ручку после этого. Но мне всё равно хотелось проверить.

Я проверила.

Потом сняла пальто.

На кухне я поставила чайник и достала чашку. Она была чистой. Я всё равно ополоснула её ещё раз.

Мать сказала, что Элизе просила меня перезвонить.

Я пыталась представить голос сестры. Не запись, а настоящий голос. Как она произносила моё имя, когда хотела привлечь внимание. Как говорила «Ингрид» с раздражением, когда я не отвечала. Как смеялась, когда ей удавалось меня разозлить.

Я помнила это.

Или думала, что помнила.

Я села за стол.

В голове возникла мысль, что Элизе могла звонить мне не один раз. Что она могла оставлять сообщения, а я не перезванивала. Что могла приходить к родителям и спрашивать, где я. Что мать могла знать об этом.

Я остановилась.

Откуда я это взяла?