Я ничего такого не говорила

— А вы считаете, что это сделал кто-то из нас?

— Я не буду строить предположения.

Я посмотрела на Сольвейг.

— Но вы думаете, что кто-то из нас мог её убить.

Она не ответила.

И это был ответ.

Вечером я долго не могла уснуть.

Я лежала на спине и смотрела в потолок. За окном проехал трамвай. Потом кто-то громко засмеялся на улице. В соседней квартире хлопнула дверь.

Я думала об одиннадцати людях.

О том, что каждый из нас знал Лив по-своему. Что каждый мог рассказать о ней историю, после которой она выглядела бы другой. Возможно, даже противоположной. Для одного она была щедрой. Для другого — жестокой. Для третьего — единственным человеком, который когда-то помог. Для четвёртого — причиной, по которой он до сих пор не мог спокойно смотреть на себя.

Я думала о том, что Лив могла собрать всех не для того, чтобы извиниться.

Она могла хотеть наказать нас.

Но за что?

И почему именно тогда?

Я повернулась на бок и взяла телефон.

Сообщений от Лив больше не было. Конечно, не было. Она умерла. Телефон, вероятно, лежал в полицейском пакете. Возможно, его уже изучали. Возможно, кто-то читал нашу переписку прямо сейчас.

Я представила, как незнакомый человек листает сообщения, которые я когда-то отправляла Лив. Как он читает мои шутки, раздражённые ответы, короткие отказы. Как пытается понять, любила ли я её, ненавидела ли, желала ли ей чего-нибудь плохого.

Я открыла заметки.

Написала:

Томас сказал, что я редактировала письма.

Поставила точку.

Потом добавила:

Я не помню, какие именно.

Посмотрела на экран.

Удалять не стала.

Вместо этого открыла старую папку с документами. Там хранились рабочие файлы, письма, тексты, которые я когда-то редактировала для друзей. Я не знала, что именно ищу. Возможно, ничего. Возможно, хотела убедиться, что Томас ошибся.

Поиск по имени Лив выдал несколько файлов.

Один назывался «письмо_финал».

Другой — «текст_Л».

Третий — «без_названия».

Я открыла первый.

Это было обычное письмо. Лив обращалась к человеку, которого называла дорогим другом. Писала о разочаровании, о доверии, о том, что больше не может молчать. Внизу стояли её инициалы.

Я прокрутила текст вверх.

В правом углу документа была дата создания: 14 октября 2012 года.

Я открыла свойства файла.

Последнее изменение — 16 октября.

Автор изменений: Marta Holm.

Я долго смотрела на своё имя.

Потом открыла документ «текст_Л».

Это был другой текст. Короткий, всего несколько абзацев. Я прочитала его один раз, потом второй.

В нём не было ничего особенного. Несколько предложений о том, что человек не может бесконечно пользоваться чужим молчанием. Что однажды молчание заканчивается. Что некоторые вещи лучше сказать до того, как станет слишком поздно.

В конце стояла фраза:

Я не собираюсь больше защищать тебя от последствий твоих поступков.

Я не помнила, чтобы писала это.

Но имя автора снова было моим.

Я закрыла документ.

Потом открыла его ещё раз.

Мне хотелось найти следы правки. Выяснить, что именно я изменила, а что написала Лив. Может быть, это была обычная редактура. Может быть, я просто убрала повторы, исправила пунктуацию, переставила абзацы.

Я не помнила.

Но это не означало, что я не делала.

Я выключила компьютер.

В темноте комнаты экран ещё несколько секунд отражал моё лицо.

Я подумала, что Лив могла быть права.

Мы действительно знали, что сделали.

Просто никто из нас не собирался говорить об этом вслух.

Глава 4. Отсутствие

Нет.

Глава 5. Воскресенье

В воскресенье я проснулась в девять семнадцать.

Я знаю это, потому что посмотрела на телефон сразу после того, как открыла глаза. Не потому, что ждала сообщения. Просто иногда человек проверяет время, чтобы убедиться, что мир продолжал существовать, пока он спал. Что за ночь ничего не случилось. Что никто не умер ещё раз.

На экране было три уведомления.

Одно от издательства. Ханне прислала письмо с темой «Не торопись с возвращением», хотя я уже вернулась. Одно от неизвестного номера, рекламировавшего какие-то банковские услуги. И одно от Мадса.

«Ты можешь приехать сегодня? Нужно поговорить».

Я прочитала сообщение дважды.

Потом положила телефон экраном вниз.

Я не хотела ехать в дом Лив. Это было бы естественно — не хотеть. В доме, где человек умер, воздух становится чужим. Даже если ты никогда не любил этого человека. Даже если иногда мечтал, чтобы он исчез. Особенно если иногда мечтал.

Я не мечтала о смерти Лив.

Я мечтала о том, чтобы она перестала звонить. Перестала присылать сообщения в неподходящее время. Перестала произносить моё имя так, словно оно принадлежало ей. Я мечтала, чтобы однажды она поняла, что не все обязаны оставаться рядом только потому, что когда-то были рядом.

Это не одно и то же.

Впрочем, я подозреваю, что Лив тоже считала свои желания безобидными.

Я написала Мадсу:

«Что именно?»

Он ответил почти сразу.

«Нашёл кое-что. Думаю, тебе нужно это увидеть».

Я спросила, что именно.

Он не ответил.

Вместо этого прислал адрес. Тот же самый. Frogner. Дом, в котором я была в субботу вечером и из которого, как я утверждала, ушла до полуночи.

Я могла отказаться. У меня было множество причин. Полиция, например. Или работа. Или то, что я не была близка с Лив последние несколько лет. Можно было сказать, что Мадсу лучше обратиться к её родственникам. Можно было спросить, почему он вообще решил, что я имею право что-то видеть.

Но я уже одевалась.

Это неприятная особенность человеческой натуры: иногда мы принимаем решение раньше, чем успеваем придумать ему оправдание.

Мадс открыл дверь не сразу.

Он выглядел старше, чем в субботу. Не так, как выглядят люди после бессонной ночи. Скорее так, будто за несколько дней ему пришлось узнать о собственной жизни нечто, что он предпочёл бы не знать.

— Спасибо, что приехала, — сказал он.

— Ты написал, что нашёл кое-что.

— Да.

Он отступил, пропуская меня внутрь.

В прихожей стояли ботинки Лив. Чёрные, с узкими носами, немного потёртые с внутренней стороны. Я узнала их. Она носила их много лет, хотя могла позволить себе новые. Лив вообще любила вещи, которые уже должны были отправиться на помойку. Старые ботинки, старые обиды, старые дружбы. Она называла это верностью.

Я называла это отсутствием вкуса.

Теперь мне показалось, что ботинки выглядят так, будто хозяйка просто вышла за газетой.

— Полиция всё ещё здесь бывает? — спросила я.

— Вчера были.

— А сегодня?

— Сегодня нет.

Он произнёс это с такой интонацией, будто отсутствие полиции было чем-то постыдным.

Мы прошли в гостиную. Комната выглядела иначе. Не потому, что кто-то убрал следы вечеринки. Скорее потому, что теперь я знала, что здесь произошло нечто, о чём никто не хотел говорить. Стулья стояли на своих местах. На журнальном столике лежала стопка книг. У окна оставили бокал, в котором засохло тёмное кольцо вина.

Я посмотрела на пол.

Мадс заметил.

— Её нашли не здесь, — сказал он.

— Я не спрашивала.

— Но ты посмотрела.

Я повернулась к нему.

— Ты позвал меня, чтобы обсудить мои взгляды на мебель?

Он не улыбнулся.

Это было первое, что мне в нём не понравилось. Мадс всегда умел улыбаться в неудобных обстоятельствах. Не искренне, конечно. Но достаточно убедительно, чтобы люди начинали говорить о погоде.

— Я нашёл папку, — сказал он.

Он достал её из нижнего ящика комода. Обычная серая папка с металлическим зажимом. На ней не было названия. Только маленькая наклейка с датой: 14.09.

Я знала эту дату.

Не сразу. Сначала увидела цифры, потом почувствовала, как что-то неприятно сжалось под рёбрами.

Четырнадцатое сентября.

Четыре года назад.

— Что это? — спросила я.

— Не знаю. Лив хранила её отдельно.

— Тогда почему ты думаешь, что я знаю?

— Потому что внутри есть твоё имя.

Он положил папку на стол и открыл.

В ней лежали распечатанные письма. Некоторые были сложены пополам. На нескольких страницах стояли пометки карандашом. Почерк Лив я узнала сразу: маленькие буквы, почти без наклона, слишком ровные для человека, который так часто говорил, что ненавидит порядок.

На первом листе было написано:

«Я не собираюсь больше защищать тебя от последствий твоих поступков».

Та самая фраза.

Я видела её на своём компьютере накануне. В документе без названия. Тогда я решила, что это могло быть письмо Лив, которое я редактировала. Или черновик. Или что-то, что я когда-то написала сама.

Теперь она лежала передо мной на бумаге.

Внизу стояла дата.

14.09.

И инициалы: М.Х.

— Это ты писала? — спросил Мадс.

— Не знаю.

— Марта.

— Я сказала, что не знаю.

Он посмотрел на меня так, будто я намеренно усложняла простую вещь.

Может быть, так и было.

Я взяла лист. Поднесла ближе к свету, хотя прекрасно видела текст. В правом верхнем углу был маленький знак редакторской правки. Двойная черта под словом «последствий». Моя привычка. Я всегда подчёркивала слова, которые казались мне слишком общими.

— Это моя правка, — сказала я.

— Значит, ты помнишь.

— Я помню, как редактирую текст. Не обязательно помню, что именно редактировала четыре года назад.

— Ты работала над письмом Лив?

— Возможно.

— Для кого оно было?

Я посмотрела на него.

— Ты её муж. Ты должен знать.

— Я спрашиваю тебя.

В этом и заключалась проблема с Мадсом. Он задавал вопросы так, будто не замечал, что уже выбрал ответ.

Я перевернула страницу.

Дальше шла переписка. Несколько писем, распечатанных с электронной почты. Адрес отправителя был скрыт чёрной полосой. Адресата тоже. На полях стояли короткие пометки: «не отправлять», «слишком прямо», «оставить», «не сейчас».

На последней странице была фраза:

«Если ты скажешь это первой, я не смогу тебя защитить».

Я почувствовала, как в горле пересохло.

— Кто это написал? — спросила я.

— Ты мне скажи.

— Я не знаю.

— Ты была редактором.

— Я была редактором в издательстве. Это не значит, что я редактировала каждую бумажку, которую Лив держала в доме.

— Она сказала, что ты помогала ей.

— Когда?

Мадс помолчал.

— В субботу.

Я подняла голову.

— Что?

— Она говорила о тебе в субботу. Перед тем, как все начали расходиться.

— Что именно?

— Что ты помогла ей написать несколько писем.

— Кому?

— Она не сказала.

— А ты не спросил?

— Я спросил. Она ответила, что я и так всё знаю.

Я отвернулась к окну.

За стеклом шёл мелкий дождь. В саду стояла пустая скамейка. На спинке лежал мокрый лист. Всё выглядело до нелепости обыкновенно. Я вдруг подумала, что смерть Лив должна была изменить хотя бы погоду. Не обязательно сильно. Достаточно было бы, чтобы дождь стал чёрным или деревья начали падать. Но дождь оставался дождём, а листья — листьями.

— Ты сказал, что нашёл кое-что, — произнесла я. — Но ты не сказал, почему решил показать это мне.

Мадс закрыл папку.

— Потому что она оставила ещё одно сообщение.

— Где?

— На телефоне.

— Полиция его видела?

— Не знаю.

— Мадс.

— Я не уверен, что они видели всё.

Он впервые за весь разговор посмотрел на меня не как на человека, которого нужно расспросить, а как на человека, которому можно что-то доверить. Я не знала, что хуже.

— Что за сообщение?

Он достал телефон, нашёл что-то и протянул мне.

На экране была открыта заметка. Без даты создания. Без заголовка. Просто несколько строк.

«В воскресенье она придёт.

Если не придёт, значит, снова решила, что это не её дело.

Но это её дело.

Она была там с самого начала».

Я перечитала текст.

Потом ещё раз.