Я ничего такого не говорила

— Ингеборг, ты была там, когда я уходила?

— Кажется, да.

— Ты видела меня в прихожей?

— Да.

— С кем я разговаривала?

— Не помню.

— Ты только что сказала, что видела, как я уходила.

— Марта, я не могу помнить каждую мелочь.

— Я тоже.

Она вздохнула.

— Ты не должна так разговаривать со мной.

Я чуть не рассмеялась.

Лив умерла меньше суток назад, а Ингеборг уже успела объяснить мне, как именно я должна с ней разговаривать.

— Хорошо, — сказала я. — Извини.

— Я просто переживаю.

— Я понимаю.

Мы попрощались.

Я посмотрела на журнал вызовов. Разговор длился четыре минуты и двенадцать секунд.

Мне не нравилось, что я это заметила.

Эспен вернулся с другим полицейским. Тот был моложе, представился как Кристиан и почти не говорил. Он сел рядом с Эспеном, открыл ноутбук и спросил, можно ли посмотреть мой телефон.

— Зачем?

— Мы хотели бы сохранить сообщения от Лив и уточнить время их получения.

— Вы можете посмотреть переписку при мне.

— Разумеется.

Я разблокировала телефон.

Эспен пролистал сообщения. Я смотрела на его руки. Он не торопился, но и не задерживался на отдельных фразах. Иногда останавливался, возвращался назад.

— Вы давно не переписывались? — спросил он.

— Мы общались редко.

— Последнее сообщение до вчерашнего дня было три недели назад.

— Да.

— Она писала вам первой?

— Обычно.

— А вы отвечали?

— Иногда.

Он посмотрел на меня.

— Почему иногда?

Я пожала плечами.

— Не всегда было что ответить.

— Она часто писала вам о том, что хочет поговорить?

— Да.

— А вы?

— Что я?

— Вы хотели поговорить с ней?

Я посмотрела на экран.

Там были сообщения, которые я не открывала. Некоторые — по нескольку дней. Одно — почти месяц.

Ты можешь хотя бы написать, что прочитала?

Марта, я не хочу опять выяснять всё по телефону.

Я не понимаю, почему ты делаешь вид, что меня нет.

Я помнила каждое из них.

— Не всегда, — сказала я.

— Почему?

— Потому что не хотела.

Он кивнул.

Я ждала следующего вопроса.

— Вы говорили, что Лив не умела хранить секреты. Она раскрывала ваши секреты?

— Да.

— Какие?

— Личные.

— Кому?

— Разным людям.

— Например?

Я посмотрела на него.

— Вы действительно хотите, чтобы я сейчас перечисляла всё, что моя подруга говорила обо мне за последние десять лет?

— Я хочу понять, почему вы перестали общаться.

— Я уже объяснила.

— Не совсем.

Я почувствовала усталость.

Не от вопросов. От необходимости выбирать между тем, что было правдой, и тем, что можно было произнести.

— Она рассказывала другим людям то, что я говорила ей наедине, — сказала я. — Иногда меняла детали. Иногда добавляла то, чего не было. Ей нравилось, когда люди смотрели на неё с удивлением. Она умела рассказывать истории так, что человек, о котором шла речь, начинал выглядеть глупо.

— Вы считаете, она делала это намеренно?

— Да.

— Почему?

— Ей нравилось внимание.

Эспен записал.

— Вы её ненавидели?

Я посмотрела на него.

— Нет.

Он ждал.

— Я не знаю, — добавила я.

Это было ближе к правде.

Из участка я вышла после трёх часов дня.

На улице было светло, хотя солнце почти не появлялось. Осло выглядел обычным. Люди переходили дорогу, трамвай останавливался у платформы, мужчина в красной куртке ругался по телефону. В витрине пекарни стояли булочки с корицей.

Мне показалось оскорбительным, что город продолжал работать.

Я зашла в кафе на Хегдехаугсвейен и заказала кофе. Села у окна. Через несколько минут телефон снова завибрировал.

На этот раз написал Томас.

Нам нужно поговорить.

Я посмотрела на сообщение.

Потом пришло второе:

Ты ведь ничего не сказала им?

Я не ответила.

Томас позвонил.

Я позволила телефону прозвенеть до конца.

Через минуту он написал:

Марта, это важно.

Я набрала:

Что именно?

Он ответил не сразу.

То, что Лив собиралась рассказать.

Я перечитала.

Что она собиралась рассказать?

Три точки появились, исчезли, появились снова.

Потом он написал:

Не здесь.

Я положила телефон экраном вниз.

Мне хотелось позвонить ему. Спросить, что он знает. Что Лив сказала ему. Почему он боится. Но я не позвонила.

Я знала Томаса достаточно хорошо, чтобы понимать: если он не хочет говорить, значит, либо ему нечего сказать, либо он хочет, чтобы я сама пришла к нужному выводу.

Я не собиралась помогать ему.

Кофе оказался слишком горячим. Я всё равно выпила половину.

Потом открыла переписку с Лив.

Прокрутила вверх.

Нашла сообщение, отправленное за девять дней до вечеринки.

В субботу. У меня дома. Ничего особенного. Будут все.

Я задержала палец над экраном.

Лив знала, что я не люблю людей, которых собирают под предлогом ничего особенного. Она знала, что я ненавижу сюрпризы. Знала, что я не приду, если мне прямо скажут, что хотят устроить разборки.

Поэтому написала, что ничего особенного.

Я могла бы не приходить.

Могла бы сказать, что занята.

Могла бы не отвечать.

Но я пришла.

И теперь мне казалось, что Лив именно этого и хотела.

Не просто чтобы я появилась в её доме.

Чтобы я потом не могла сказать, что не знала, куда и зачем пришла.

Вечером я снова открыла снимок экрана с последним сообщением.

Ты опять уходишь.

Я увеличила изображение, хотя в этом не было необходимости.

Под сообщением стояло время: 23:56.

Я ушла в 23:48.

Восемь минут.

Я помнила, что получила сообщение уже в такси. Но не могла точно сказать, сколько времени прошло между тем, как я вышла из дома, и тем, как открыла его. Возможно, я увидела его сразу. Возможно, телефон завибрировал ещё в прихожей, когда я надевала пальто. Возможно, Лив отправила его, пока я стояла перед ней.

Я снова посмотрела на время.

23:56.

Если сообщение было отправлено в 23:56, я уже ушла.

Это было важно.

Почему — я не знала.

Я открыла список сообщений и увидела, что рядом с именем Лив по-прежнему стояла маленькая фотография. Она смотрела в камеру, слегка прищурившись, как будто собеседник сказал что-то неуместное.

Я хотела удалить фотографию.

Вместо этого закрыла телефон.

Через некоторое время мне позвонила Эмма.

— Марта, ты дома?

— Да.

— Можно я зайду?

— Зачем?

— Я не хочу быть одна.

Я посмотрела на часы.

— Сейчас?

— Да. Пожалуйста.

Я не хотела её видеть. Но сказала, что она может приехать.

Это было не сочувствие.

Мне хотелось знать, что она скажет.

Когда Эмма пришла, она сняла обувь, прошла на кухню и села за стол. Я поставила чайник. Она смотрела на свои руки.

— Я всё время думаю, что должна была заметить, — сказала она.

— Что именно?

— Что с ней что-то не так.

— С Лив?

Эмма кивнула.

— Она была странная вчера.

— Она всегда была странной.

— Нет, Марта. По-настоящему странной.

Я поставила перед ней чашку.

— Что произошло?

Эмма обхватила её ладонями.

— После того как ты ушла, она снова начала говорить.

— О чём?

— О том же самом.

— Что именно она сказала?

Эмма посмотрела на меня.

— Что мы все знаем, что сделали.

Я села напротив.

— Кто — мы?

— Все.

— И что именно сделали?

Она покачала головой.

— Я не знаю.

— Эмма.

— Я правда не знаю.

Я смотрела на неё.

Она была испугана. Это было заметно по тому, как она держала чашку, как часто облизывала губы, как избегала моего взгляда. Но страх не всегда означал правду. Иногда он означал, что человек не хочет отвечать. Иногда — что он уже ответил кому-то другому.

— Ты видела, кто ушёл после меня? — спросила я.

Эмма подняла глаза.

— Нет.

— Ты ведь была в прихожей.

— Да.

— Ты видела, как я уходила?

— Да.

— А потом?

Она молчала.

— Эмма, кто-нибудь ещё вышел из квартиры после меня?

Она поставила чашку.

— Я не помню.

Я кивнула.

— Хорошо.

Она посмотрела на меня так, будто ожидала другого ответа.

— Ты не сердишься?

— Нет.

Это была ложь.

Но не самая большая за сегодняшний день.

Когда Эмма ушла, я долго стояла у двери. Потом вернулась на кухню, вылила остывший чай и помыла две чашки.

Я открыла блокнот.

Записала:

Эмма говорит, что Лив после моего ухода снова начала говорить о том, что мы все знаем, что сделали.

Ниже добавила:

Эмма не помнит, кто ушёл после меня.

Я перечитала записи.

Потом написала ещё одну строку.

Я тоже не помню.

Я зачеркнула её.

Не потому, что она была неправдой.

Потому что не хотела видеть её рядом с остальными.

Глава 3. То, о чём не спрашивают

Утром в понедельник я пошла на работу.

Это показалось мне правильным. Не разумным, не необходимым, а именно правильным. Я проснулась в шесть сорок, приняла душ, выпила кофе и выбрала одежду. В семь двадцать позвонила в издательство и сказала, что буду к девяти. Мой голос звучал обычно. Я даже извинилась за то, что не ответила на письмо в пятницу.

Женщина на другом конце провода сказала, что ничего страшного.

Люди любят говорить, что ничего страшного, когда не знают, насколько страшное уже произошло.

В офисе пахло бумагой, пылью и кофе из автомата. На моём столе лежала рукопись, которую я должна была закончить ещё на прошлой неделе. Автор прислал новую версию в пятницу вечером. Я открыла файл, прочитала первые три страницы и обнаружила, что главный герой снова говорит о своём детстве.

Я закрыла документ.

Возможно, это было несправедливо по отношению к автору. Возможно, его герой действительно должен был говорить о детстве. Но я не могла больше читать о людях, которые годами пытались объяснить, почему стали такими, какие есть. Иногда человек просто становится неприятным. Не обязательно искать для этого сложную причину.

В десять пришла начальница отдела, Ханне.

Она остановилась возле моего стола и посмотрела на меня с выражением, которое я узнала сразу. Сочувствие, смешанное с любопытством. Люди редко могут отделить одно от другого. Особенно если трагедия произошла не с ними.

— Я слышала о Лив, — сказала она.

— Да.

— Мне очень жаль.

— Спасибо.

Она помолчала.

— Вы ведь были близки?

Я посмотрела на рукопись.

— Когда-то.

— Это должно быть ужасно.

Я не стала спрашивать, что именно она имела в виду. Смерть? То, что мы больше не были близки? Или то, что я всё равно пришла на вечеринку?

— Если тебе нужно взять несколько дней, — продолжила Ханне, — мы справимся.

— Не нужно.

— Марта, это не обязательно.

— Я знаю.

Она кивнула. Ей хотелось сказать что-то ещё, но она не нашла подходящих слов. Я была благодарна ей за это. Иногда отсутствие слов — единственная форма такта, на которую способен человек.

Когда она ушла, я открыла рукопись снова.

Главный герой вспоминал мать.

Я прочитала ещё страницу.

Потом вторую.

На третьей он снова вспомнил мать.

Я удалила один абзац.

В половине двенадцатого позвонил Эспен.

— Доброе утро, Марта.

— Доброе.

— Вы сейчас можете говорить?

Я посмотрела на дверь кабинета. Она была закрыта.

— Да.

— Нам нужно уточнить несколько обстоятельств, связанных с вечером в субботу.

— Я уже отвечала на ваши вопросы.

— Я помню.

— Тогда что изменилось?

Он не ответил сразу.

— Появились новые сведения.

Я отодвинула рукопись.

— Какие?

— Пока я не могу обсуждать детали по телефону.

— Тогда зачем звоните?

— Хотел узнать, сможете ли вы приехать сегодня.

Я посмотрела на часы.

— Во сколько?

— После четырёх.

— Хорошо.

— И ещё один вопрос. Вы говорили, что ушли в 23:48.

— Да.

— Вы уверены, что это было время выхода из квартиры, а не время, когда вы вызвали такси?

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сдвинулось.

— Я посмотрела на телефон перед выходом.

— Мы проверили данные вызова. Такси было заказано в 23:51.

— Значит, я вышла в 23:48.

— Возможно.

Он произнёс это без нажима. Почти равнодушно.

— Вы считаете, что я ошиблась?

— Я считаю, что нам нужно уточнить последовательность событий.

— Я вышла из квартиры, вызвала такси и ждала его на улице.

— Вы уже говорили об этом.

— Тогда я не понимаю, что изменилось.

— Марта, я не обвиняю вас.

Я посмотрела на собственную руку. Пальцы лежали на столе, большой палец медленно нажимал на край ногтя.

— Я этого и не говорила.

— Хорошо. Тогда до встречи.

Он отключился.

Я ещё несколько секунд держала телефон возле уха.

Такси было заказано в 23:51.

Я помнила, как стояла у подъезда. Помнила, как смотрела на окна. Помнила, что ждала машину под козырьком соседнего дома. Но не помнила, в какой момент нажала кнопку вызова.

Это не было важно.

Разумеется, не было.

Человек может ошибиться на три минуты. Это не преступление. Не признак лжи. Не даже признак плохой памяти. Я сама объясняла пациентам, что воспоминания не являются видеозаписями. Они реконструируются. Человек не извлекает прошлое из хранилища, как документ из папки. Он каждый раз собирает его заново.

Я знала это.

Я преподавала это.

И всё же мне не понравилось, что моя память вдруг стала предметом обсуждения.

В обед я пошла в кафе через дорогу.

Там было людно. За соседним столиком две женщины обсуждали чью-то свадьбу, мужчина в синем свитере долго выбирал между супом и сэндвичем. Я заказала салат и воду.

Телефон лежал рядом с тарелкой.

Я открыла переписку с Лив.

Последнее сообщение.

Ты опять уходишь.

Я закрыла.

Открыла снова.

Мне хотелось найти в нём что-нибудь, чего я не заметила раньше. Угрозу, просьбу, признание. Что-нибудь, что объяснило бы, почему Лив отправила его через восемь минут после моего ухода. Или почему она решила, что я опять ухожу, хотя мы уже давно не жили вместе, не работали вместе и не имели никаких общих обязательств.

Слово «опять» было особенно неприятным.

Оно предполагало повторение.

Предполагало, что я уже делала это раньше.

Предполагало, что она ждала.

Я положила телефон экраном вниз.

— Марта?

Я подняла голову.

Передо мной стоял Томас.

Он выглядел так, будто не спал. Под глазами были тёмные круги, воротник рубашки смялся. Он держал в руках бумажный стаканчик.

— Можно сесть?

Я не ответила сразу.

— Ты уже стоишь рядом.

Он сел.

— Ты говорила с полицией?

— Да.

— Много?

— Достаточно.

Он посмотрел на мой телефон.

— Они спрашивали про сообщение?

— Какое?

— Последнее.

Я медленно положила вилку.

— Откуда ты знаешь, что оно было?

Томас отвёл взгляд.

— Лив рассказывала.

— Что именно?

— Что вы переписывались.

— Мы все переписывались.

— Я знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Он сделал глоток кофе. Руки у него немного дрожали. Я заметила это и сразу же пожалела, что заметила. Чужая дрожь вызывает неприятное желание либо помочь, либо использовать её. Иногда оба желания возникают одновременно.

— Она собиралась всё рассказать, — сказал он.

— Ты уже говорил это.

— Я не знал, что она действительно сделает.

— Что именно?

— Марта, не надо.

Я посмотрела на него.

— Не надо чего?

— Не притворяйся, что не понимаешь.

Я почти улыбнулась.

Вот это было знакомо. Человек не хочет объяснять, но уже сердится на тебя за то, что ты не поняла. Лив умела делать то же самое. Возможно, они научились друг у друга.

— Томас, я действительно не понимаю. Если ты знаешь что-то, скажи.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты ведь не сказала им про список?

Я почувствовала, что перестала слышать шум кафе.

— Какой список?

Томас закрыл глаза.

— Чёрт.

— Что за список?

— Ничего.

— Ты только что спросил, сказала ли я полиции про список.

— Я ошибся.

— В чём?

— Марта, пожалуйста.

Я откинулась на спинку стула.

Он посмотрел через моё плечо, будто искал кого-то в зале.

— Лив собирала информацию о людях, — сказал он наконец. — Не просто сплетни. Вещи, которые могли испортить жизнь.

— Чью жизнь?

— Всех.

— Всех одиннадцати?

Он не ответил.

— Ты видел этот список?

— Да.

— Где?

— У неё.

— Когда?

— Несколько недель назад.

— Почему ты мне не сказал?

Томас усмехнулся. В этой усмешке не было ничего весёлого.

— Потому что ты и так всё знала.

Я почувствовала раздражение.

— Ты постоянно говоришь так, будто мы с Лив были частью какого-то общего предприятия.

— Разве нет?

— Нет.

— Марта.

— Что?

Он наклонился ко мне.

— Ты помогала ей.

Я посмотрела на него.

Мне хотелось немедленно сказать, что это неправда. Что я никогда не помогала Лив собирать чужие секреты. Что я не знала о списке. Что он путает меня с кем-то другим.

Но прежде чем я успела ответить, Томас добавил:

— Ты же редактировала письма.

Я не произнесла ни слова.

В кафе кто-то уронил ложку. Она ударилась о пол и покатилась под соседний столик.

Томас поднялся.

— Я не могу сейчас об этом говорить.

— Ты уже начал.

— Забудь.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Вот поэтому я и не хотел с тобой разговаривать.

И ушёл.

Я осталась сидеть.

Салат был почти нетронутым. Вода в стакане нагрелась. Я смотрела на пустое место напротив и пыталась понять, что именно он имел в виду.

Ты же редактировала письма.

Я редактор. Я редактировала тексты. Это моя работа.

Письма?

Какие письма?

Я знала, что Лив иногда просила меня посмотреть тексты. Сообщения, заявления, обращения, даже однажды письмо её мужу, которое она так и не отправила. Это не означало, что я помогала ей собирать компромат.

Не означало.

Я повторила это про себя.

Потом ещё раз.

И всё равно не смогла вспомнить, о каком письме говорил Томас.

В четыре часа я вернулась в участок.

Эспен ждал меня в том же кабинете. На этот раз рядом с ним сидела женщина. Она представилась как инспектор Сольвейг Нюгорд. У неё были короткие светлые волосы и внимательный взгляд. Она не улыбнулась, но и не пыталась выглядеть суровой.

— Мы хотели бы поговорить о некоторых вещах, которые нашли в доме Лив, — сказала она.

— Хорошо.

Эспен положил на стол фотографию.

На ней была гостиная Лив. Я узнала диван, окно, книжный шкаф. Снимок был сделан уже после того, как приехала полиция. На полу возле дивана лежала перевёрнутая небольшая лампа.

— Вы видели это раньше? — спросил он.

— Нет.

— Вы помните, где находилась лампа во время вечеринки?

— На столике, кажется.

— Вы уверены?

— Нет.

Сольвейг что-то записала.

— Вы видели Лив после того, как ушли?

— Нет.

— Вы с ней разговаривали по телефону?

— Нет.

— Она вам звонила?

— Не знаю.

— Вы проверяли пропущенные?

Я посмотрела на неё.

— Да.

— И?

— Ничего.

Эспен положил передо мной ещё одну фотографию.

На этот раз я увидела небольшой тёмный предмет на полу возле дивана. Он был частично закрыт краем ковра.

— Что это? — спросила я.

— Пока не будем обсуждать детали.

— Тогда зачем показываете?

— Чтобы узнать, видели ли вы его раньше.

— Нет.

Сольвейг посмотрела на меня.

— Вы можете описать, что происходило в гостиной, когда вы уходили?

— Я уже описывала.

— Нам нужно, чтобы вы повторили.

Я глубоко вдохнула.

— Лив стояла в дверях. Я взяла пальто. Эмма была в прихожей. Я надела шарф, проверила телефон и вышла.

— Кто-нибудь пытался вас остановить?

— Эмма спросила, действительно ли я ухожу.

— А Лив?

— Она спросила, приду ли я завтра.

— Вы ответили?

— Да. Я спросила, зачем.

— Что она сказала?

— «Ты знаешь».

— И вы?

— Сказала, что не знаю.

Сольвейг подняла глаза.

— Она выглядела расстроенной?

Я задумалась.

— Нет.

— Злой?

— Нет.

— Испуганной?

— Нет.

— Какой?

Я посмотрела на фотографию.

— Спокойной.

— Вы уверены?

— Да.

Я сказала это слишком быстро.

Сольвейг не стала комментировать.

Эспен убрал снимок.

— Есть ещё одна вещь. По предварительным данным, смерть Лив не была естественной.

Я посмотрела на него.

— Что это значит?

— Мы пока не можем сообщить точную причину. Но обстоятельства указывают на возможное внешнее воздействие.

Я не сразу поняла.

Или поняла, но не захотела.

— Вы хотите сказать, что её убили?

— Мы рассматриваем такую возможность.

В кабинете стало очень тихо.

Я подумала о Лив в дверях гостиной. О её золотой цепочке. О бокале на полке. О том, как она сказала: «До завтра».

Она знала, что я уйду.

Она знала, что я не вернусь.

Или не знала.

— Кто-нибудь из гостей мог это сделать? — спросила я.

Эспен посмотрел на меня.

— Мы разговариваем со всеми, кто присутствовал.

— Значит, да.

— Это значит, что мы проверяем все версии.

Я кивнула.