Я ничего такого не говорила

Сигрид Суони

Я ничего такого не говорила

Глава 1. Все пришли

Я не хотела идти на эту вечеринку.

Это важно уточнить, потому что потом все спрашивали, зачем я пришла, если не хотела. Будто нежелание могло служить доказательством невиновности. Будто человек, который не хочет присутствовать на событии, не способен принять в нём участие. Я не хотела идти, но пришла. Это разные вещи. Взрослые люди постоянно делают то, чего не хотят. Иначе пришлось бы признать, что большая часть нашей жизни состоит из добровольного участия в собственном несчастье.

Лив прислала приглашение за девять дней.

В субботу. У меня дома. Ничего особенного. Будут все.

Я спросила, кто именно.

Она ответила:

Ты же знаешь.

Я знала. Именно поэтому спросила.

В субботу вечером я долго выбирала одежду. Не потому, что хотела понравиться Лив. Я не собиралась ей нравиться. Я просто не хотела, чтобы она могла сказать, будто я пришла в чём попало. У Лив была неприятная привычка замечать такие вещи и произносить их с улыбкой, которая позволяла ей потом утверждать, что это была шутка.

Я надела чёрное платье и серое пальто. Волосы оставила распущенными. Перед выходом проверила, выключен ли утюг, хотя не пользовалась им с утра. Потом вернулась из подъезда, поднялась на второй этаж и проверила ещё раз. Не потому, что забыла. Потому что мне не понравилось, как я посмотрела на розетку в первый раз.

В такси я получила сообщение.

Не опаздывай.

Я не ответила.

Лив жила на Фрогнер, в квартире, которую я всегда считала слишком большой для двух человек. Впрочем, она считала иначе. Лив любила пространство, если оно принадлежало ей. Чужое пространство она воспринимала как временное неудобство.

Когда я приехала, в окнах уже горел свет. На лестничной площадке пахло чужим ужином и дорогими духами. Я позвонила.

Дверь открыла Эмма.

— Марта!

Она обняла меня, не дожидаясь, пока я успею снять пальто. Эмма всегда обнимала людей так, будто ей поручили продемонстрировать дружелюбие перед комиссией.

— Ты пришла.

— Как видишь.

— Я думала, ты не придёшь.

— Почему?

Она посмотрела на меня, потом улыбнулась.

— Не знаю. Просто подумала.

Это была первая ложь вечера. Не самая важная.

Лив появилась из кухни.

— Наконец-то.

Она поцеловала меня в щёку. Её волосы были собраны на затылке, на шее висела тонкая золотая цепочка. Она выглядела прекрасно. Я всегда ненавидела, когда Лив выглядела прекрасно, потому что тогда мне приходилось тратить дополнительные усилия на то, чтобы не замечать этого.

— Ты опоздала, — сказала она.

— На четыре минуты.

— Я не проверяла.

— Тогда откуда знаешь?

Она засмеялась.

Лив умела смеяться так, что собеседник чувствовал себя обязанным тоже найти что-нибудь смешное. Я не засмеялась. Она задержала на мне взгляд на секунду дольше, чем требовалось, и забрала моё пальто.

— Проходи. Все уже здесь.

Не все. Но почти.

В гостиной стояли бокалы, на кухонном острове лежали тарелки с закусками, возле окна кто-то поставил большую вазу с белыми цветами. Я узнала Йоакима, Сесилию, Хенрика, Руну. Петер разговаривал с Мадсом. Ингеборг сидела на подлокотнике дивана и держала бокал обеими руками, словно ей было холодно.

Я пересчитала их, не двигая губами.

Восемь.

Потом увидела Томаса.

Девять.

Одиннадцать человек, включая меня и Лив. Я знала это заранее. Лив сама написала, что нас будет одиннадцать. Но всё равно пересчитала. Мне хотелось убедиться, что никто не пришёл раньше меня и не успел договориться о чём-то, чего я не знала.

Это, разумеется, было глупо.

Я не могла знать, о чём люди договаривались до моего прихода. И не должна была.

— Марта, — позвал Йоаким.

Он стоял у книжного шкафа с бокалом в руке. Я подошла.

— Как дела?

— Хорошо.

— Всё ещё в издательстве?

— Нет, я теперь занимаюсь разведением комнатных растений.

Он улыбнулся.

— Ты совсем не изменилась.

Это была вторая ложь вечера, хотя, возможно, он верил в неё. Люди часто говорят, что кто-то не изменился, когда не хотят тратить время на выяснение того, каким этот человек стал.

— А ты? — спросила я.

— Всё нормально.

— Прекрасно.

Мы оба остались довольны разговором.

Вскоре Лив позвала всех к столу.

Её муж, Мадс, принёс из кухни ещё одну бутылку. Он был спокойным человеком с мягким голосом и привычкой сначала смотреть на Лив, а потом отвечать на вопросы. Когда-то я считала это проявлением любви. Позже решила, что это осторожность. Теперь мне кажется, что оба объяснения могли быть верными.

— Мы сегодня без тостов, — сказала Лив, когда все расселись. — Я знаю, что некоторые из вас их ненавидят.

— Ты сама их ненавидишь, — заметил Хенрик.

— Я ненавижу плохие тосты.

— А хорошие?

— Хорошие тоже. Просто они реже встречаются.

Все засмеялись.

Лив улыбнулась и подняла бокал.

— За то, что мы всё-таки собрались.

Мы выпили.

Я заметила, что Сесилия не подняла свой бокал сразу. Она смотрела на Лив. Потом на Мадса. Потом всё-таки сделала глоток.

Возможно, она просто задумалась.

Возможно, я уже искала признаки того, что вечер не был обычным.

На столе стояла рыба, запечённая с травами, картофель, салат и несколько блюд, названия которых я не знала. Лив готовила хорошо. Она вообще многое делала хорошо. Это раздражало сильнее, чем если бы она была неумелой. Неумелость можно было бы простить. Компетентность Лив не оставляла удобного повода.

Она рассказывала историю о преподавателе, который однажды назвал собственную лекцию «размышлением о природе тишины» и говорил сорок минут без остановки. Петер перебивал её, добавляя детали. Ингеборг смеялась. Мадс наливал воду.

Я смотрела на Лив и думала, что она специально выбрала эту историю. Лив всегда умела сделать так, чтобы все смеялись одновременно. Это создавало ощущение близости. Люди принимали синхронный смех за взаимопонимание.

Я не смеялась.

— Марта, — сказала Лив.

Я подняла глаза.

— Ты ведь знаешь эту историю?

— Какую?

— Про тишину.

— Кажется, нет.

— Я рассказывала тебе.

— Возможно.

— Ты тогда ещё сказала, что он похож на человека, который боится, что его перестанут замечать.

Я посмотрела на неё.

— Я много чего говорю.

— Да, — ответила Лив. — Иногда даже по делу.

За столом стало тихо. Совсем ненадолго, но достаточно, чтобы я это заметила.

— За это и ценю тебя, — сказала я.

Лив улыбнулась.

— Конечно.

Она не отвела взгляд.

Я могла бы спросить, что именно она имела в виду. Могла бы сделать это спокойно, без раздражения, даже с улыбкой. Но я не спросила. Мне не хотелось начинать разговор, который Лив потом могла бы закончить на своих условиях.

После ужина мы перешли в гостиную. Кто-то включил музыку. Петер и Томас спорили о политике. Руна сидела возле окна, листая телефон. Эмма рассказывала Мадсу что-то вполголоса. Я взяла бокал и встала у книжного шкафа.

Лив подошла ко мне.

— Ты злишься?

— Нет.

— Хорошо.

— А ты хочешь, чтобы я злилась?

Она немного помолчала.

— Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, будто между нами ничего нет.

Я посмотрела на неё.

— Между нами?

— Не здесь.

— Тогда зачем ты начала?

— Потому что ты всегда так делаешь.

Она сказала это негромко. Почти ласково. Я почувствовала, как у меня напряглась челюсть.

— Что именно?

— Ждёшь, пока я начну. А потом говоришь, что не время.

Я посмотрела через её плечо. Никто не слушал. Или делал вид, что не слушает.

— Лив, мы можем поговорить в другой день.

Она улыбнулась.

— Вот.

Я поставила бокал на полку.

— Что — вот?

— Ничего.

Она отошла.

Я осталась возле шкафа и смотрела на книги. Среди них стояли мои старые экземпляры, которые я когда-то отдала Лив. На нескольких сохранились карандашные пометки. Я узнала свой почерк. В одном месте было подчёркнуто предложение, которое теперь казалось мне особенно глупым: Человек всегда может выбрать, что именно он хочет помнить.

Я закрыла книгу.

Позже, уже ближе к одиннадцати, Лив попросила всех собраться в гостиной.

Она стояла возле окна. В руках у неё был телефон.

— Я хочу кое-что сказать.

— Только не тост, — произнёс Хенрик.

— Нет. Не тост.

Лив посмотрела на каждого из нас.

Я знала этот взгляд. Она использовала его на занятиях, когда хотела, чтобы люди перестали отвлекаться. Сначала смотрела на одного, потом на другого. Не задерживалась надолго. Создавала впечатление, что видит всех сразу.

— Я долго думала, стоит ли это делать, — сказала она. — И решила, что больше не хочу откладывать.

Никто не ответил.

— Я знаю, что вы все меня ненавидите.

Петер усмехнулся.

— Лив, не начинай.

— Просто вы слишком хорошо воспитаны, чтобы сказать об этом вслух.

Она улыбнулась.

Кто-то засмеялся. Кажется, Томас. Или Йоаким. Я не была уверена.

Лив посмотрела на меня.

— Некоторые из вас знают, о чём я говорю. Некоторые предпочитают не знать. Но в субботу мы наконец поговорим.

— Сегодня суббота, — сказала Руна.

— Я имею в виду, что поговорим по-настоящему.

— Мы и так разговариваем, — заметил Мадс.

Лив повернулась к нему.

— Не все разговоры являются разговорами, Мадс.

Он опустил глаза.

Я почувствовала, что мне хочется уйти. Не потому, что я испугалась. Я просто не хотела быть частью этой сцены. Лив снова собирала людей вокруг себя и заставляла их чувствовать, будто они должны что-то ей. Даже сейчас, когда никто не знал, чего именно она хочет.

— Что ты собираешься сделать? — спросила Сесилия.

Лив посмотрела на неё.

— Ничего особенного.

— Тогда зачем всё это?

— Потому что я больше не собираюсь делать вид, что ничего не произошло.

Она положила телефон на стол.

— Я каждому из вас написала. Вы все получили сообщение. Я не собираюсь повторять его сейчас.

Я вспомнила своё.

Я больше не собираюсь делать вид, что ничего не произошло. В субботу мы поговорим.

Тогда я решила, что это касается нас с ней. Теперь мне стало интересно, почему она отправила его всем.

— Ты не можешь просто так собирать людей и угрожать им, — сказал Хенрик.

— Я никому не угрожаю.

— Тогда что ты делаешь?

— Говорю правду.

Это была любимая фраза Лив. Она произносила её так, будто правда была вещью, которую можно было положить на стол, рядом с тарелкой, и предложить каждому взять по кусочку.

Я не верила ей.

Не потому, что считала правду невозможной. А потому, что знала: Лив любила выбирать момент, когда правда причиняла больше всего вреда.

— Я ухожу, — сказала я.

Лив посмотрела на меня.

— Конечно.

— Что это значит?

— Ничего, Марта.

Я взяла пальто.

Эмма подошла ко мне в прихожей.

— Ты правда уходишь?

— Да.

— Может, не надо сейчас?

— Почему?

Она открыла рот, но ничего не сказала.

Я надела пальто. Нашла шарф. Проверила телефон. Было 23:48.

Из гостиной доносилась музыка. Кто-то включил другую песню. Я услышала смех, потом голос Лив.

— Марта!

Я обернулась.

Она стояла в дверях гостиной.

— Ты ведь придёшь завтра?

— Зачем?

— Ты знаешь.

Я посмотрела на неё.

— Нет, Лив. Не знаю.

Она кивнула, будто именно такого ответа и ожидала.

— Тогда до завтра.

Я вышла.

На улице было холодно. Я вызвала такси и ждала под козырьком соседнего подъезда. Через стекло двери я видела свет в квартире Лив. Люди продолжали двигаться по комнатам. Кто-то прошёл мимо окна с бокалом в руке.

Я получила сообщение в 23:56.

Ты опять уходишь.

Я прочитала его дважды.

Потом убрала телефон.

В такси я не плакала, не дрожала и не думала о том, что Лив может сделать с остальными. Я смотрела на освещённые окна и злилась на себя за то, что всё-таки пришла.

Водитель спросил, включить ли музыку.

Я сказала, что не нужно.

Дома я сняла платье, повесила его на спинку стула и умылась. Перед сном посмотрела на телефон.

Нового сообщения не было.

В 00:17 я выключила свет.

В 07:32 следующего утра мне позвонил Мадс.

Я не сразу узнала его голос.

— Марта?

— Да.

Он долго молчал.

— Лив умерла.

Я села на кровати.

— Что?

— Её нашли утром.

Я посмотрела на часы. Потом на платье, которое всё ещё висело на стуле.

— Как?

— Я не знаю.

— Мадс, что случилось?

— Полиция здесь.

Он снова замолчал.

Я услышала на заднем плане чей-то голос. Женский. Потом шаги.

— Ты была вчера, — сказал он.

— Да.

— Ты ушла последней из гостей.

Я не ответила.

— Марта, — произнёс он. — Ты ведь была последней?

Я закрыла глаза.

Я ушла в 23:48.

Я помнила время. Видела его на телефоне. Я помнила такси, дорогу, квартиру, платье на стуле. Помнила всё, что происходило после того, как закрыла за собой дверь.

И всё же мне понадобилось несколько секунд, чтобы ответить.

— Нет, — сказала я. — Я ушла не последней.

Мадс не спросил, кто ушёл после меня.

Я тоже не спросила.

Когда разговор закончился, я ещё долго сидела на кровати. Потом открыла переписку с Лив и нашла последнее сообщение.

Ты опять уходишь.

Я хотела удалить его.

Не знаю почему.

Вместо этого я сделала снимок экрана.

Глава 2. Последняя

В полиции меня спросили, когда я в последний раз видела Лив живой.

Я ответила: около полуночи.

Это был неправильный ответ.

Не потому, что я ошиблась во времени. Я ошиблась в слове «видела». Оно предполагало, что я действительно смотрела на неё. Что запомнила её лицо, положение рук, выражение глаз. Что могла бы описать, как она стояла, куда повернула голову, что делала в последнюю минуту перед тем, как я ушла.

Я ничего этого не помнила.

Я помнила её голос.

Ты ведь придёшь завтра?

И помнила, что мне хотелось ударить её. Не сильно. Не так, чтобы она упала. Просто достаточно, чтобы она наконец перестала говорить со мной этим голосом.

Я сказала полицейскому, что ушла в 23:48.

Он записал.

Потом спросил, откуда я так точно знаю время.

Я ответила, что посмотрела на телефон перед выходом.

Он спросил, сохранилось ли сообщение.

Я сказала, что да.

Он попросил показать.

Я показала.

Он прочитал.

Ты опять уходишь.

— Что она имела в виду? — спросил он.

— Не знаю.

Он посмотрел на меня.

Я поняла, что это прозвучало неправдоподобно. Люди редко пишут сообщения, смысл которых неясен адресату. Хотя это не совсем так. Иногда люди пишут именно для того, чтобы смысл оставался неясным. Чтобы собеседник был вынужден додумывать. Чтобы он провёл ночь, перебирая возможные значения, и к утру уже сам сделал то, чего от него хотели.

Я не сказала этого полицейскому.

— Вы с ней поссорились? — спросил он.

— Мы давно не были близки.

— Это не ответ.

— Да. Мы поссорились.

— Из-за чего?

Я посмотрела на него.

— Вы хотите короткую версию или ту, в которой придётся объяснять последние десять лет?

Он не улыбнулся.

Я тоже.

Его звали Эспен Ли. Он представился, когда мы сели в небольшом кабинете на первом этаже участка. На вид ему было около пятидесяти. Он носил светлую рубашку с закатанными рукавами и говорил без особой выразительности. У него был блокнот, ручка и привычка смотреть на человека после каждого ответа, словно он ждал, когда тот сам исправит сказанное.

Я не любила таких людей.

Не потому, что они были плохими. Потому что молчание в их исполнении превращалось в инструмент. Они не задавали следующий вопрос, не помогали, не уточняли. Просто оставляли перед тобой пустое место и ждали, что ты начнёшь его заполнять.

— Что произошло между вами? — спросил он.

— Многое.

— Например?

Я могла рассказать о квартире в Грюнерлёкке, которую мы снимали в двадцать три года. О том, как Лив однажды пригласила к нам людей, не спросив меня, а потом сказала, что я слишком замкнутая. О том, как она одолжила мои деньги и вернула их через полгода, когда я уже перестала спрашивать. О том, как она однажды прочитала вслух моё письмо, которое я оставила на столе. О том, как после этого мы не разговаривали три месяца, а потом она пришла ко мне с цветами и сказала, что не понимает, почему я так остро реагирую на обычные вещи.

Я могла рассказать, что иногда любила её.

Это было бы самым неприятным.

— Мы перестали доверять друг другу, — сказала я.

— Почему?

— Потому что она не умела хранить чужие секреты.

Эспен записал.

— А вы умели?

Я посмотрела на него.

— Что?

— Хранить секреты.

— Да.

Он поднял глаза.

Я почувствовала раздражение. Не потому, что вопрос был несправедливым. Он был вполне справедливым. Именно поэтому.

— Я не обсуждала личные вещи Лив с посторонними, — сказала я.

— Я не спрашивал, обсуждали ли вы.

— Тогда я не понимаю вопроса.

— Я спрашиваю, умели ли вы хранить секреты.

— Да.

Он кивнул и что-то записал.

Мне захотелось посмотреть, что именно.

Лив нашли в гостиной.

Мадс сообщил об этом в семь двадцать утра. По его словам, он проснулся около шести, спустился вниз и увидел её возле дивана. Он не стал сразу подходить. Сначала позвал. Потом увидел, что она не отвечает, и вызвал скорую помощь.

Я узнала об этом не от полиции, а от него. Впрочем, он мог и не знать, что именно видел. Он был мужем Лив, а не следователем. Я старалась напоминать себе об этом, хотя мне не нравилось, как легко он произнёс её имя по телефону. Не дрогнул. Не закричал. Не спросил, помню ли я вчерашний вечер.

Возможно, люди по-разному реагируют на смерть близких.

Возможно, Мадс уже знал, что Лив умрёт.

Я тут же остановила эту мысль.

Это было несправедливо.

И совершенно не мешало мне продолжать её обдумывать.

— Вы знаете, кто ещё оставался в доме после вашего ухода? — спросил Эспен.

— Нет.

— Вы уверены?

— Я не проверяла, кто именно оставался.

— Но вы видели остальных перед уходом?

— Некоторые были в гостиной. Эмма была в прихожей.

— А Лив?

— Она стояла в дверях гостиной.

— Одна?

— Да.

— Мадс?

— Не помню.

— Вы не помните, был ли там муж женщины, с которой вы только что разговаривали?

Я посмотрела на него.

— Я не составляла список присутствующих.

— Но вы считали гостей, когда пришли.

Я не сразу ответила.

Вот это мне не понравилось.

— Кто вам сказал?

— Вы упомянули одиннадцать человек в первом разговоре с коллегой.

Я вспомнила. Когда приехала полиция, я стояла в прихожей, а кто-то спросил, сколько человек было на вечеринке. Я ответила, что одиннадцать. Это было очевидно. Лив сама говорила об этом.

— Я знала, сколько нас должно было быть.

— Вы пересчитали?

— Возможно.

— Зачем?

— Не знаю. Привычка.

— Вы часто считаете людей?

— Нет.

Он записал что-то ещё.

Я решила, что больше не буду отвечать на вопросы, которые не имеют отношения к делу.

Это решение продержалось около сорока секунд.

— Вы сказали, что Лив хотела поговорить с вами на следующий день, — продолжил Эспен. — Что она имела в виду?

— Не знаю.

— Вы уже говорили об этом.

— Тогда зачем спрашиваете снова?

— Иногда люди вспоминают что-то, когда вопрос задают иначе.

Я посмотрела на него.

— Она часто говорила, что нам нужно поговорить.

— О чём?

— О нас.

— Что это значит?

— Не знаю.

Он отложил ручку.

— Марта, вы довольно часто говорите, что не знаете.

— Потому что я не знаю.

— Но при этом у вас есть предположения.

Я почувствовала, что краснею.

Это было неприятно. Я не любила, когда тело выдавало меня раньше, чем я успевала решить, что именно чувствую.

— Конечно, есть. У всех есть предположения.

— Какие у вас?

Я могла сказать, что Лив шантажировала кого-то. Что она собрала всех не просто так. Что её слова за столом были не шуткой и не попыткой устроить драматическую сцену. Она хотела, чтобы мы испугались. Или чтобы мы почувствовали себя виноватыми. Возможно, и то и другое.

Но я не знала, почему она выбрала именно эту ночь.

— Думаю, она хотела что-то рассказать, — сказала я.

— Что именно?

— Если бы я знала, мы бы не сидели здесь.

Эспен снова посмотрел на меня.

Я поняла, что начинаю ему не нравиться.

Это было взаимно.

После разговора он попросил меня подождать.

Я сидела в коридоре и смотрела на плакат о домашнем насилии. На нём была изображена женщина, которая смотрела прямо перед собой. Подпись гласила: «Ты не обязана молчать».

Мне захотелось спросить, кто придумал эту фразу и сколько ему заплатили.

Потом я подумала о Лив.

Она тоже не хотела молчать.

Возможно, это было последнее, что мы знали о ней наверняка.

Телефон завибрировал. Сообщение от Ингеборг.

Ты уже говорила с полицией?

Я ответила:

Да.

Она написала почти сразу:

Что они спрашивали?

Я посмотрела на экран.

Потом набрала:

Обычные вещи.

И удалила.

Про вчерашний вечер.

Отправила.

Она позвонила.

— Марта, как ты?

— Нормально.

— Это ужасно.

— Да.

— Я до сих пор не могу поверить.

— Я тоже.

Она помолчала.

— Ты ведь ушла раньше всех?

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Не «как ты». Не «что случилось». Не «ты видела её последней».

Ты ведь ушла раньше всех?

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто. Я видела, как ты уходила.

— Ты тоже ушла?

— Да.

— Когда?

— Не знаю. Поздно.

— До меня?

Она замолчала.

— Наверное.

Я почувствовала, что держу телефон слишком крепко.