Туман над Тунгуской

Сам пристав Тягунов сидел на почетном месте рядом с Северовым. Его тоже не обошли наградой в Иркутске, хотя обставили это куда скромнее, чем триумф отряда. Прокопий Семёнович получил чин надворного советника и благодарность в личное дело. Высокое начальство понимало: Северов и Волков — это «штучный товар», за которыми теперь присматривает контрразведка, а Тягунов — это надёжный фундамент, на котором держится весь уезд .

— Ну, за «Особый отряд»! — Тягунов поднял чарку, и его голос, привыкший к командам, перекрыл гул голосов. —Верного глаза и твердой руки!

Выпили кряжисто, по-сибирски. За столом сразу стало шумнее. Митрий, уже захмелевший от настойки и общего восторга, принялся рассказывать соседям о приёме у губернатора.

— Братцы, верите ли — полы в том дворце как лед в ясный полдень! — Митрий широко развёл руками, едва не задев стоящую позади Варвару. — Я как ступил на него так чуть не оконфизился, еле устоял. А губернатор — гора! Золота на нём — что на иконостасе. Посмотрел на меня и говорит: «Служи, Скоков, России-матушке!» А у самого голос — как гром из тучи!

Надежда Павловна, сидевшая рядом с Волковым, тихонько смеялась, слушая эти художественные преувеличения. Пётр, расслабленный и непривычно разговорчивый, подливал ей наливки.

В разгар вечера, когда разговоры стали степеннее, Северов поднялся и жестом призвал к тишине. — Друзья, — начал он, и в горнице мгновенно стихло. — Мы привезли из города не только награды и чины. В Иркутске начальство особо отметило вклад тех, кто помогал нам в тайге. Тех, без кого мы бы не смогли сделать то что мы сделали.

Он посмотрел на Волкова. Пётр кивнул и вышел в сени, вернувшись через минуту с длинным предметом, обёрнутым в дорогую замшу. — Фрол Кузьмич, — обратился Волков к старику, который сидел у печи вместе с Буяном . — По официальному распоряжению из управления и по нашему личному прошению, за неоценимую помощь государству, вам жалуется этот инструмент.

Степан помог развернуть обёртку. По горнице прошёл вздох восхищения. На столе лежал штуцер ручной работы. Воронёная сталь ствола отливала синевой, приклад из отборного ореха был украшен тонкой резьбой, а на серебряной пластине у затвора красовалась гравировка: «Ф.К. Сивому от Иркутского жандармского управления. За верность и доблесть».

Это была ложь Волкова — благородная и тактически выверенная. Штуцер был куплен в складчину на деньги всего отряда, но Пётр понимал: в 1899 году статус «подарка от начальства» значил для старого казака куда больше, чем просто дорогая вещь. Это было признание того, что он снова в строю, снова нужен империи.

Фрол медленно подошёл к столу. Его огрубевшие, мозолистые пальцы осторожно коснулись холодного металла затвора. Старик молчал долго, и только по тому, как дрогнули его седые усы, можно было понять, что творится у него в душе.

— Штуцер... — прохрипел он. — Нарезной... Знатная машинка. — Он вскинул оружие к плечу, и стало понятно, что старый казак всё ещё может держать ствол как влитой. — Спасибо - проговорил он и все увидели как повлажнели его глаза! Буян у его ног коротко тявкнул, словно одобряя выбор.

Застолье продолжалось до глубокой ночи. Пели старые казачьи песни, вспоминали павших и радовались живым. Северов сидел, приобняв Варвару, и слушал, как гудит его собственный дом, наполненный людьми, ставшими ему родными за это время.

Тягунов, отозвав Волкова и Северова в угол, тихо произнёс:— Вы же понимаете, что за вами теперь приглядывают? Власов в Иркутске не просто так на вас смотрел. Им нужны такие волки, которые умеют кусать там, где другие лают. — Он пригубил из чарки. — Контрразведка — это не тайга. Там правила другие. Но пока вы здесь — вы под моим крылом. А Нижний Камень теперь — самое безопасное место в губернии.

Северов посмотрел на Волкова. Пётр лишь едва заметно кивнул. Они знали, что предложение Власова — это не просто лесть, это начало новой, ещё более сложной игры. Но это будет завтра. А сегодня в их доме было тепло, на столе стояла «кедровка», а рядом были женщины, ради которых стоило прожить и вторую, и третью жизнь.

Над Нижним Камнем висела огромная весенняя луна. Лёд на Тунгуске готовился тронуться, и это движение льдов обещало не только паводок, но и начало новой главы в истории людей, пришедших из ниоткуда, чтобы стать здесь навсегда своими.

Глава 37

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Апрель в Нижнем Камне — время обманчивое. Днём солнце уже припекает по-весеннему, заставляя снег оседать и покрываться ноздреватой коркой, а к ночи мороз сковывает тайгу ледяным панцирем. Для профессионального охотника в это время шкурка соболя уже не представляет особой ценности: мех начинает «лопаться», теряя драгоценный тёмный отлив. Вылинявший, с появившейся остью и редким подшёрстком, он уже не годен для продажи. Перекупщики за такой мех не дадут ничего. Но наши герои не разбирались в таких тонкостях таёжного быта.

Идея пришла Северову, когда он смотрел, как Варвара чинит его походный полушубок. Она делала это с тем же спокойным достоинством, с каким делала всё, но Артём вдруг заметил, что воротник на её собственной шубе был уже изрядно потёртым.

— Пётр, мы с тобой теперь в чинах, жалованье получаем, кресты носим, — сказал Северов Волкову, когда они встретились у конюшни. — А жёны у нас ходят, будто мы не офицеры, а рвань беспризорная. На носу Пасха, надо бы подарки справить.

Волков, методично очищавший сапоги от налипшей грязи, поднял взгляд.

— Согласен. Что предлагаешь?

— Да думается мне для наших красавиц новые воротники из соболя справить, — ответил Северов.

— Отлично мыслишь, — улыбнулся Пётр. — В этом времени мех — это не просто тепло. Это социальный маркер. Что, купим в остроге?

— Купить — дело нехитрое, — Северов азартно прищурился. — Мы с тобой умеем воевать, неужели мы какого-то зверька в лесу не добудем? Помнишь, как в Чечне духов в «зелёнке» вычисляли? Здесь те же принципы: маскировка, терпение, точный выстрел.

Волков молча обдумал предложение и сказал:

— Объект мал, обладает высокой мобильностью и идеальным камуфляжем. Наши навыки стрельбы по крупным целям здесь могут оказаться недостаточными. Нам нужен проводник с глубоким знанием местной специфики.

Проводник в это время сидел на крыльце своего зимовья. Фрол Кузьмич Сивой бережно протирал ветошью свой новый штуцер — тот самый дар «от начальства», за который он благодарил их неделю назад. Старик так увлёкся изучением нарезки ствола и плавности затвора, что даже не сразу поднял голову, когда друзья подошли к нему. Услышав просьбу, Фрол сначала долго молчал, медленно набивая трубку. Затем он посмотрел на штуцер, потом на Северова и, наконец, разразился сухим, коротким смехом, от которого Буян у его ног удивлённо повёл ухом.

— Соболя? В апреле? — Фрол выдохнул облако едкого дыма и покачал головой. — Ох, сынки... Вы ж его шкурку только на онучи сможете пустить. Настоящий соболь, самый ценный, только в самую студёную пору, в январе. Перекупщики за весеннего и медяка ломаного не дадут, только зверька зря загубите.

Северов разочарованно переглянулся с Волковым.

— Так как же быть с воротниками? — хмуро спросил Артём. — К Пасхе хотели справить.

Фрол медленно раскурил трубку, и в глазах его, скрытых за сизым дымом, хитро блеснули искорки.

— Насчёт воротников для Варвары с Надеждой не сумлевайтесь, — неспешно произнёс старик, криво усмехнувшись уголком рта. — Помогу я вам в этом деле. Только чур без обид: когда из лесу вернёмся, тогда и разговор будет. А пока слушайте: пойдём мы на глухаря. Он сейчас, пока ток настоящий не начался, ещё по кедрачам держится, прошлогоднюю шишку да почку ест. Мясо у него сейчас зимнее, жирное, на праздничный стол — самое то.

Он постучал чубуком о каблук.

— Дробью-то его брать — дело обычное. Да вот штуцер хочу проверить — и вам это будет проверкой на мастерство. Бойцы вы, конечно, хорошие, но охота — это немного другое. Здесь не тактика и обходные манёвры нужны, а терпение, знания и сноровка на первом месте. Попадёшь в тушку — может получиться так, что и не свалите сразу. Улетит раненый глухарь в чащу, ищи его потом. А в зоб угодите — мясо хвоей и смолой пропахнет, горчить будет. Стрелять надо исключительно в голову. Свалится камнем, прямо Буяну под лапы — значит, и винтовка пристреляна верно, и рука у вас твёрдая. В тайге, сынки, дичью разбрасываться грех, а тут и мясо чистым будет, и собаке работа. Собирайтесь. Завтра до рассвета выходим. И одёжу смените — ваши тужурки казённые в лесу как бельмо на глазу.

Вышли затемно. Тайга встретила их сухим морозом. Снег под лыжами, подбитыми камусом, не скрипел — а стонал. Фрол шёл первым, двигаясь с той удивительной лёгкостью, которая приходит только после полувека жизни в лесу. За ним, стараясь попадать след в след, двигались Северов и Волков.

— Слушайте науку, — вполголоса наставлял Фрол, не оборачиваясь. — Искать будем «полайкой». Буян дичь найдёт, «посадит» птицу на дерево, а там уже ваша забота. Стрелять только в голову. Штуцер в деле ещё не опробовал, посмотрим, как он себя поведёт. Но, думаю, оружие доброе, так что вам и предстоит его проверить.

Волков, привыкший к артиллерийским расчётам и точной наводке, шёпотом делился с Северовым:

— Артём, дистанция будет минимальной, саженей десять-пятнадцать. Ветер в лесу — штиль, поправка на дальность не нужна, цель достаточно крупная. Упреждение брать не надо, бить в точку, с выдержкой.

— Ты меньше считай, Пётр, — бросил через плечо Фрол. — Дичь надо чувствовать, тогда и выстрел будет точным.

Через два часа хода Буян внезапно замер, потянул носом воздух и без звука, тенью, нырнул в густой ельник.

— Нашёл, — одними губами произнёс Фрол.

Вскоре из глубины леса донёсся частый, азартный лай. Пёс не просто лаял — он «докладывал». Охотники рванули на звук. Северов, по старой армейской привычке, попытался зайти с фланга, пригибаясь и вглядываясь в кроны кедров. Волков взял на себя роль прикрытия.

— Стойте, ироды! — шикнул Фрол. — Куда прёте? Это вам не штурм редута! Тихо подходи, под дерево не лезь!

На ветке старого кедра, затаившись в густой хвое, сидел крупный, тёмный силуэт. Глухарь. Он прижался к стволу, но маленькие злые глаза следили за Буяном с высоты десяти метров. Птица нервничала, переступала лапами, расправляя крылья, готовясь перелететь на соседнюю ель.

— Давай, Пётр Михайлович, — Фрол протянул Волкову свой новый штуцер. — Проверь, как инструмент поёт. Стреляй, когда он замрёт перед взлётом.

Волков взял винтовку. Вес был идеальным, баланс — точный. Он прижался щекой к прохладному ореховому прикладу. В голове привычно щёлкнул счёт: ветер — ноль, цель средняя, подвижная. Он плавно выдохнул, успокаивая сердцебиение — три секунды, как он учил своих бойцов.

Грохнул резкий, сухой выстрел штуцера. Звук нарезного ствола был совсем не похож на гулкий бум гладкоствольной берданки.

Глухарь камнем рухнул вниз, прямо в лапы Буяну. Пёс, обученный не рвать добычу, лишь аккуратно прижал птицу к снегу. Фрол подошёл первым, аккуратно поднял тушку.

— Ну... — крякнул он, осматривая голову. — В аккурат в голову. Машинка знатная, бьёт — как гвоздём пришивает. Молодец, всё сделал как надо. И глаз у тебя, Петруха, верный!

Охота затянулась до самого вечера. Оказалось, что таёжная охота — это не просто прогулка, а изматывающая гонка по пересечённой местности. Они взяли ещё одного — Северов отличился, сняв птицу на лету, когда глухарь уже вспорхнул, перелетая на другое дерево. Фрол был доволен больше всех: штуцер превзошёл все ожидания, работая чётко и без осечек. Домой возвращались в сумерках. Старик хитро прищурился и посмотрел на Северова:

— Ну что, сынки, пора и честь знать. Дома найдём, чем ваших хозяюшек порадовать.

Сумерки опускались быстро и бесшумно, окутывая синеватой прохладой апреля. Возвращались с охоты усталые, но довольные: пёс Буян бежал впереди, периодически оглядываясь и победоносно повиливая хвостом.

У зимовья Фрола Кузьмича охотники остановились. Северов, глядя на старого казака, негромко спросил:

— Фрол Кузьмич, добычу-то куда определим?

Фрол мягко улыбнулся, поглаживая густую бороду, и сказал:

— Забирайте, мужики, птица ваша, добыта честно. Выстрелы были меткие, так что мясо чистейшее. Заслужили, ваши трофеи.

Северов и Волков переглянулись и синхронно покачали головами.

— Нет, Кузьмич, не возьмём, — мягко, но твёрдо отрезал Артём. — Если бы не твоя наука, да не твой Буян, мы бы до сих пор по кедрачам впустую бродили. Ты нам сегодня такой урок дал, который ни за какие деньги не купишь. Мы пред тобой в долгу за терпение и таёжную грамоту.

— Точно так, — поддержал друга Пётр. — Нам знания, что ты передал, дороже любой дичи. Так что это твоё по праву.

Фрол прищурился, хмыкнул в усы, и в глазах его блеснула тёплая искра одобрения — уважать сибирский уклад и чтить учителя эти двое умели.

— Ладно вам горбиться да раскланиваться, — подобрел старик. — Рассудим по-нашему, по-таёжному. Едем все вместе к тебе, Артём. Птицу отдадим девкам — Варвара с Надеждой одну приготовят, как раз на всех хватит. А второй пусть у меня пока под навесом на холоде повисит.

— Вот это дело! — улыбнулся Северов. — Только надо Фёдора Силантьича Черкасова пригласить. И как отца Вари, и просто из глубокого уважения — он много для нас сделал. Без него за стол не сядем.

— Это само собой, Силантьич — человек почтенный, — согласился Фрол. — Но прежде чем ехать... загляните-ка ко мне в избу на минутку. Я своё слово держу, — хитро улыбаясь, произнёс казак.

Они вошли в бревенчатый сруб Кузьмича. В горнице пахло сухими травами, махоркой и душистым запахом свеженаколотых дров. Старый казак подошёл к углу, где стоял массивный, окованный железом сундук. Покопался в замке ключом, откинул тяжёлую крышку и достал со дна свёрток из мягкого сукна.

Разостлав ткань на деревянном столе, Фрол с особой гордостью показал содержимое. На столе лежали три великолепно выделанные шкурки баргузинского соболя. Мех был тёмным, почти чёрным, с редкой серебристой остью, густой, шелковистый и глубокий — настоящий сибирский «чёрный алмаз», добытый в самую студёную январскую пору.

— Вот, как обещался, — неспешно произнёс Фрол, гладя мех тыльной стороной ладони. — Это соболь зимнего промысла. Выделка надёжная — мездра мягкая, как замша. Три шкурки — аккурат вашим хозяюшкам на два богатых воротника. Настоящие офицерские подарки к Пасхе будут.

Артём и Пётр на мгновение замерли. В условиях XIX века такой мех ценился на вес золота и считался знатным подарком даже для столичной знати.

— Кузьмич... — Артём крепко, по-мужски обнял старого казака. — Спасибо тебе. От всей души, от чистого сердца. Этот подарок дорогие нам люди запомнят на всю жизнь.

— Спасибо, Фрол Кузьмич, — добавил Волков, с уважением разглядывая качество шкурок. — Слово ты держишь крепко. А теперь едем, отпразднуем удачный день!

Через два часа в новом, пахнущем свежей сосновой смолой срубе Северова кипела работа. Варвара и Надежда Павловна, охая от удивления и радуясь приходу гостей, споро взялись за птицу. Глухаря ощипали, выпотрошили и запекли в русской печи с луком, брусникой и сушёными грибами.

Вскоре прибыл и Фёдор Силантьич Черкасов. Пройдя в горницу, он степенно перекрестился на иконы в красном углу, поклонился присутствующим и обвёл взглядом собравшихся.

— Здорово живёте, хозяева, — размашисто пробасил Черкасов, усаживаясь во главе стола на почётное место. — Слыхал я, какую вы охоту сегодня с Фролом устроили. Мне уже доложили паршивцы деревенские.

Застолье получилось душевным и по-семейному тёплым. На столе дымился истекающий соком запечённый глухарь, стояли плошки с мочёной брусникой, солёными огурцами, пышный ржаной хлеб и заветная черкасовская наливка. Разговоры текли неторопливо: вспоминали прошлые походы, обсуждали приметы скорого ледохода на Тунгуске и будущие весенние заботы. Фрол Кузьмич с нескрываемым удовольствием похваливал меткость Петра и смекалку Артёма, а Черкасов лишь сдержанно кивал, гордясь за зятя и его друга — Петра Волкова.

Когда основные тосты были сказаны, а печь начала отдавать ласковое тепло, Артём переглянулся с Волковым. Пётр кивнул.

Северов поднялся из-за стола, подошёл к лавке и взял принесённый от Фрола суконный свёрток.

— Варвара, Надежда Павловна... — произнёс Артём, и в горнице наступила тишина. — Мы с Петром люди военные, службой государевой повязаны, часто бываем в отлучках по надобности. И без вашего тепла и заботы нам эта служба была бы не мила. Скоро светлый праздник Пасхи. И мы хотим порадовать вас знатным подарком.

С этими словами Северов развернул сукно и разложил на столе соболиные шкурки.

Варвара всплеснула руками, а Надежда Павловна тихо ахнула, прикрыв ладонью губы. Мех под светом пламени свечей и печного отблеска переливался тёмным смолистым глянцем. Варвара осторожно, словно боясь повредить, коснулась пальцами мягчайшего меха.

— Артём... Петя... — прошептала Надежда, глядя на мужа сияющими глазами. — Да где же вы такую красоту достали? Это же баргузинский соболь!

— Это вам на воротники к празднику, — улыбнулся Волков. — Чтобы все в остроге видели: у офицеров Особого отряда жёны — первые красавицы.

— Спасибо вам, родные вы наши... — тихо произнесла Варвара, переводя глубокий, полный нежности и гордости взгляд на Артёма.

Черкасов, глядя на радость дочери, довольствуясь увиденным, лишь ухмыльнулся в усы:

— Справные подарки. Мужья у вас, девки, с понятием. Не только воевать умеют, но и о доме пекутся.

Позже, когда гости разошлись, а Нижний Камень погрузился в глубокий весенний сон, в избе Северова воцарился полумрак. Лишь в печи едва тлели угли, отбрасывая на бревенчатые стены тёплый красноватый отсвет.

Варвара аккуратно убрала собольи шкурки в сундук, накрыла их чистым полотенцем и тихо подошла к Артёму. Он сидел на краю широкой деревянной кровати, сняв тужурку и расстёгнув ворот холщовой рубахи, задумчиво глядя на угасающий огонь.

Она не стала говорить громких слов благодарности. Варвара просто опустилась рядом с ним на колени, положила руки ему на плечи и прижалась щекой к его груди, слушая мерный, сильный стук сердца. В этом простом движении было столько искреннего чувства, сколько не выразить никакими словами.

— Артём... — тихо прошептала она, поднимая на него глаза. В их глубине отражались отблески углей, но больше всего в них было страстного, глубокого женского чувства — любви, преданности и доверия.

Он обнял её за талию, привлекая к себе. Варвара ласково коснулась пальцами его виска, провела ладонью по щеке, шершавой от лёгкой щетины, и припала к его губам. Это был не покорный поцелуй обязанной чем-то женщины — это был порыв пылкой, глубокой страсти, скопившейся за всё время ожидания и тревог. Она отдавалась этой близости с той исступлённой нежностью, на какую способна только любящая жена, нашедшая в своём муже надёжную опору, защиту и весь свой мир.

Варвара расстёгивала пуговицы его сорочки осторожно и вместе с тем с жадной поспешностью, словно заново открывая для себя каждое мгновение их близости. Её дыхание стало частым, горячим. Она целовала его плечи, шею, сильные руки, отдавая всю накопившуюся нежность, согревая его своей лаской и без остатка растворяясь в его объятиях. В эту ночь время как будто остановилось, не было ни прошлого, ни настоящего — существовали только они двое, их тёплый дом и эта глубокая, чистая любовь.

За окном стояла тихая, прозрачная апрельская ночь. Тайга за окнами притихла, готовая к пробуждению от зимнего сна, а в избе долго не угасало то тихое человеческое счастье, ради которого стоит жить и защищать свой дом в любые времена и эпохи.

Глава 38

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ.

Май 1899 года пришёл с грохотом вскрывшейся Тунгуски. Огромные ледяные поля, давя друг друга, с глухим скрежетом уходили вниз по течению, освобождая великую реку для жизни и дела. Для Северова и Волкова этот ледоход стал символом окончательного разрыва с прошлым и началом строительства того, что в их прежней жизни называлось «учебным центром специального назначения».

Идея созревала долго, в тихих вечерних разговорах у печи. Северов не раз ловил себя на мысли, что они с Петром стали заложниками собственного успеха.

— Мы не сможем вечно сидеть здесь, Артём, — Волков отложил в сторону блокнот, исписанный схемами и расчетами. — Контрразведка в Иркутске уже сделала нам предложение, от которого мы не можем отказаться. Власов будет присылать задачи, и нам придётся уезжать. На неделю, на месяц... А на ком останется Нижний Камень? На ком останется уезд?

Северов кивнул. Он уже начал негласно присматриваться к своим первым ученикам. Степан Горбатов, ставший за эти месяцы сухим и жёстким, как корень лиственницы, подходил на роль лидера больше других. В нём проснулась та самая командирская жилка — умение не просто выполнять приказ, а чувствовать обстановку кожей. Митрий и Никита тоже выросли, но им всё ещё не хватало того стратегического видения, которое Волков методично вбивал в Степана на вечерних занятиях по топографии и анализу.

— Нам нужны дублёры, — подвёл итог Артём. — Те, кто сможет заменить нас в поле, если мы уйдём на задание Власова. Парням пора расти профессионально. Они больше не «ополченцы Тягунова», они — костяк будущей системы.

В середине мая прибыл вестовой из острога. Пакет от Тягунова был необычайно толстым. Помимо приказа о зачислении на довольствие новых курсантов, там был список из двадцати фамилий.— Двадцать человек... — Северов присвистнул. — Пётр, это уже не отряд. Это полноценное учебное подразделение. В избах их не расселишь, Черкасов и так на нас косится, хоть и молчит.

— Нам нужны казармы, Артём, — Волков встал и подошел к окну, глядя на пустующий выгон за околицей, примыкающий к сосновому бору. — И не только казармы. Одной избой для занятий не обойтись. Нам нужны классы для интеллектуальных дисциплин. Если мы хотим готовить разведчиков и командиров штурмовых групп, они должны уметь не только кулаками махать, но и карту читать как открытую книгу. Однако когда Волков подбил предварительную смету, его лицо стало непроницаемым.

— Купцы это не потянут, Артём. Злобин и Меркулов платят за охрану конкретных обозов. Грабежи — случаи единичные, а кормить, одевать и платить жалованье двадцати курсантам нужно постоянно. Оружие, патроны, наглядные пособия... Это огромные деньги. Мы выходим на тот уровень, когда подготовка кадров становится государственной задачей. — Значит, пора ставить вопрос ребром перед Тягуновым и Иркутском, — Северов сжал кулаки. — Мы не готовим обычную пехоту, которой в империи пруд пруди. Мы куём элиту. Тех, кто сможет работать в тылу врага, менять личины, принимать мгновенные решения в условиях хаоса. Это товар штучный, и платить за него должно государство.

Строительство развернулось на окраине Нижнего Камня. Под руководством Северова мужики рубили два просторных сруба-казармы. Отдельно ставилось здание штаба с учебными классами, где Волков планировал преподавать основы разведки, психологию и топографию. Особой гордостью Артёма стал «Тактический городок». На окраине леса он спроектировал и построил то, чего Сибирь ещё не видела: сложную полосу препятствий с завалами, рвами и вертикальными стенами. Рядом пролегла «Тропа следопыта» — участок тайги, напичканный учебными ловушками, скрытыми лёжками и ложными знаками. Не забыли и про спортгородок: турники и брусья из тёсаного кедра стали для курсантов местом ежедневной пытки и триумфа.

Первая партия курсантов прибыла в начале июня. Это были разные люди: унтер-офицеры из линейных батальонов, пара жандармских урядников и даже один пластун-казак, прослышавший о «чудо-богатырях» Тягунова. Они приехали уверенные в себе, с медалями и гонором.

Северов и Волков встретили их на плацу перед недостроенными казармами. Артём медленно прошёл вдоль строя, вглядываясь в лица. — Вы думаете, что раз вы умеете маршировать, стрелять и чистить пуговицы, то вы солдаты? — его голос звучал как удар клинка о лёд. — Для меня вы — мишени. Половина из вас вернётся домой через неделю.

В строю послышался ропот. Один из унтер-офицеров, рослый мужик с Георгием на груди, шагнул вперёд: — Ваше благородие, мы службу знаем! Мы учились на поле боя, и как видите живы и здоровы! Нас прислали учится, хотя мы не очень понимаем чему ещё нас могут здесь научить! Артём даже не улыбнулся.