Память сильнее смерти

Она стояла в тени переулка, наблюдая за рыночной суетой. Торговцы орали, размахивая руками, покупатели толкались, собаки рычали на мальчишек, ворующих яблоки. Воздух пах жареным салом, потом и гнилью.

Стражники лениво наблюдали за порядком, время от времени тыкая дубинками в тех, кто казался им подозрительным.

Кира присмотрела надкусанную краюху черного хлеба на прилавке у толстого мясника. Тот отвлёкся на спор с покупательницей, и этого мгновения хватило: её рука метнулась, схватила добычу и тут же скрылась в складках рубахи. Но не успела она отойти и на три шага, как чья-то железная хватка сомкнулась на её запястье.

– Попалась, крыса! – рявкнул стражник, дёргая её к себе.

Кира не стала сопротивляться – это только разозлило бы его. Вместо этого она резко опустила плечо, вывернулась и ткнула обломком ножа в бедро стражника. Тот взревел от боли, ослабил хватку, и Кира рванула прочь, петляя между прилавками.

Нырнув в узкий проход между домами, она скользнула в полуразрушенный колодец, захлопнув за собой скрипучую крышку.

Сердце колотилось, как бешеное, но в груди разгоралось знакомое пламя – не страх, а азарт. Она выжила. Опять.

Где-то наверху раздались крики – стражники искали её, но уже без прежнего рвения. Скоро они устанут и уйдут.

Кира сидела в колодце, прижавшись спиной к скользким кирпичам. Сверху доносились приглушённые крики стражников, топот сапог, бряканье дубинок о щиты.

Она затаила дыхание, вслушиваясь.

«Пройдут мимо… пройдут мимо…» – мысленно повторяла она, сжимая в ладони обломок ножа.

Шаги замедлились. Кто-то сплюнул прямо над её головой – слюна упала на край крышки, зашипела, растворяясь в луже.

– Точно сюда забежала, – проскрипел голос. – Где-то тут должна быть.

– Да кому она нужна, эта оборванка? – отозвался второй. – Не из-за каждой крысы шум поднимать.

– Приказ есть приказ. – Первый пнул крышку колодца. – Эй, есть там кто?

Кира не шелохнулась. Даже зрачки не расширила – будто превратилась в камень. Пауза. Ещё удар по крышке. Потом – тяжёлый вздох.

– Ладно, пошли. Может, через рынок рванула.

Шаги отдалились. Кира дождалась, пока затихнет последний отзвук, и только тогда выдохнула. Воздух вырвался с хрипом – она и не заметила, как долго задерживала дыхание.

«Пора выбираться. Но куда?» Она осторожно приподняла крышку, выглянула. Улица была пуста, только ветер гонял обрывки бумаги и перья. Вдалеке слышался звон колокола – видимо, в центральном квартале начался утренний обход. Кира выбралась, отряхнулась. Одежда прилипла к телу от пота и сырости, волосы свисали грязными прядями.

Она добралась до амбара, прижалась к его стене, вглядываясь в полумрак.

У угла здания стояла бочка – наполовину в земле, покрытая тиной и опавшими листьями. Сердце дрогнуло: вода.

Она осторожно приблизилась, прислушиваясь. Где-то вдали лаяли собаки, но здесь – тишина, нарушаемая лишь шорохом крыс в отбросах. Кира сняла с пояса обломок ножа, сдвинула листья, зачерпнула воду ладонью. Принюхалась: не тухлятина. Сделала пробный глоток – солоноватая, с привкусом металла, но пить можно.

Пока она пила, краем глаза заметила движение. В тени у стены стоял мальчишка – лет тринадцати, в залатанной рубахе и штанах, перетянутых верёвкой. Волосы спутаны, лицо в грязи, но глаза – острые, наблюдающие.

– Это моя бочка, – сказал он хрипловато, делая шаг вперёд. – Я её нашёл.

Кира не вздрогнула, даже не подняла взгляда. Допила, вытерла губы тыльной стороной ладони.

– Нашёл, – согласилась она. – Но не отметил. В Нижнем Квартале то, что не закреплено, – ничьё.

Мальчишка шагнул ближе. В руке – камень, но держит расслабленно, будто не собирается бросать.

– Отметил, – он кивнул на край бочки. Там, наполовину скрытая тиной, торчала щепка с зарубками. – Это мой знак.

Кира пригляделась.

Действительно: три косых надреза на деревяшке. Она молча подняла взгляд.

– Так что? – спросил он. – Будешь спорить или просто уйдёшь?

– А если не уйду? – она не двинулась с места.

Пальцы чуть сжали рукоять ножа, но не вытащили. Мальчишка усмехнулся – без злости, почти с любопытством:

– Тогда я крикну. Тут мои ребята рядом. А ты одна.

Кира оценила: в его голосе – не угроза, а предупреждение.

Он не хочет драки, но готов её начать. Она медленно убрала руку от ножа.

– Ладно. Твоя бочка. Но вода-то общая? – она кивнула на поверхность. – Я выпью глоток, и всё.

Он задумался. Посмотрел на её рваную рубаху, на ссадину на виске, на нож, который она так и не вытащила. Потом пожал плечами:

– Пей. Но только глоток. И не трогай щепку.

Кира кивнула, снова наклонилась к воде. Пить хотелось так, что даже солоноватый привкус казался не противным, а почти сладким. Она сделала три глотка, вытерла рот.

– Спасибо, – сказала просто.

– Не благодари, – махнул рукой мальчишка. – В этом городе доброта – роскошь. А я не благотворитель.

Где-то вдали снова раздался звон колокола – стража начинала обход. Мальчишка насторожился, оглянулся.

– Уходи, – сказал он. – Если хочешь выжить, не стой на открытом месте.

– Куда? – спросила она.

– В развалины за складом. Там есть лаз под фундамент. Но не задерживайся – к рассвету там будут «Крючковатые».

– Откуда знаешь?

– Знаю. – Он уже отходил, но обернулся. – И ещё: если увидишь рыбу – не бери. Это их территория.

Кира посмотрела ему вслед, пока он не скрылся в проулке. Потом повернулась к бочке, зачерпнула ещё воды – на этот раз не скрываясь. Выпила, вытерла руки о штаны. «Вода есть, – подумала она. – Теперь еда».

Она двинулась вдоль стены, приглядываясь к мусорным кучам. В воздухе висел запах гниющих овощей, но где-то рядом должно быть что-то съедобное.

За поворотом, у груды разбитых ящиков, она заметила полусгнивший кочан капусты. Рядом – рваный мешок, из которого высыпались сухие зёрна.

Кира опустилась на корточки, осмотрела добычу. Капуста жёсткая, горькая, но съедобная. Зёрна – похоже, ячмень, но давно лежалый.

Она собрала всё в подол рубахи, огляделась. Вдалеке слышались голоса – видимо, стражники. Нужно найти укрытие.

Кира скользнула в узкий проход между домами, прижимаясь к стенам. В голове уже складывался план: найти укрытие, съесть то, что добыла, потом… А потом видно будет.

Впереди маячили развалины старого склада – там можно передохнуть, пока стражники не прочешут улицы. Но когда она уже подходила к зданию, из-за угла вышли двое. Высокие, плечистые, в кожаных куртках с металлическими заклёпками. «Крючковатые», – поняла Кира.

О них она уже слышала: эти ребята не просто грабили – они оставляли метки. На телах.

Один заметил её, ухмыльнулся:

– О, кто тут у нас? Новая добыча?

Кира замерла. Нож в кармане был, но против двоих – бесполезен.

– Я просто иду мимо, – сказала она спокойно. – Мне ничего от вас не нужно.

– А нам нужно, – второй шагнул ближе, протягивая руку. – Давай сюда всё, что нашла. И нож тоже.

Она медленно вытащила обломок клинка, но не подняла его.

– У меня только капуста. Хотите – берите.

Первый расхохотался:

– Капуста?! Ты смеёшься над нами?

– Нет. Просто у меня больше ничего нет.

Второй прищурился, шагнул ещё ближе.

– Тогда сама будешь платить. За наглость.

Кира сжала нож крепче.

«Бежать? Нет, не успею. Драться? Бесполезно. Что тогда?»

Она глубоко вдохнула, посмотрела прямо в глаза первому:

– Ладно. Но сначала скажите – вы видели, куда ушёл мальчишка с корзиной?

У него были свежие караси. Я бы хотела…

– Караси?! – первый резко схватил её за ворот. – Где?!

– Там, – она махнула рукой в противоположную сторону. – За складом, у сточной канавы. Он прятал их в мешке.

Они переглянулись. Первый ещё держал её, но взгляд уже метался в сторону, куда она указала.

– Врешь? – спросил он.

– Зачем мне врать? – она пожала плечами. – Мне рыба не нужна. Мне нужно укрытие.

Второй уже разворачивался:

– Пошли, проверим. Если там рыба – это наше.

Первый отпустил её, бросил через плечо:

– Если обманула – найдём и отрежем язык.

Они рванули в указанном направлении. Кира дождалась, пока их силуэты скроются в полумраке, и только тогда выдохнула.

«На сегодня хватит приключений», – подумала она, ныряя в пролом стены.

Внутри склада было темно и тихо. Она опустилась на кучу тряпья, вытащила кочан капусты, отломила кусок. Жевала медленно, прислушиваясь к звукам города. Где-то кричали, где-то звенели цепи.

Кира вынырнула из кучи тряпья, когда первые лучи рассвета прорезали туман над Нижним Кварталом. Во рту – сухо, как в заброшенном колодце, в висках – тупой ритм, будто кто-то бьёт в барабан изнутри.

– Ну и ночлежка, – пробормотала она, отряхивая лохмотья. – Зато крысы не тронули. Видимо, сочли несъедобной.

Она потянулась, хрустнув суставами, и осторожно выглянула из своего убежища. Вокруг – руины старого склада, заваленные битым кирпичом и ржавым железом.

В воздухе висел запах сырости, гниющих овощей и чего-то едкого – то ли кислоты, то ли разлагающейся органики.

Кира прижалась к стене, втягивая носом воздух. Запах – смесь прокисшего пива, тухлой рыбы и немытых тел – говорил: она в нужном месте.

В трущобах у Рыбьего рынка нищие роились как мухи над падалью, но Кира не спешила вливаться в их ряды.

Она скользнула за груду пустых бочек, наблюдая. У фонтана сидела старуха в лохмотьях, протягивала трясущуюся руку. Мимо прошёл купец, брезгливо отмахнулся. Следующий прохожий кинул ей мелкую медную монетку.

Старуха схватила, прижала к груди, забормотала что-то невнятное.

Кира прищурилась.

В двух шагах от старухи мальчишка – лет десяти, с лицом, измазанным сажей, – ловко подцепил монетку из её ладони и юркнул в толпу. Старуха вскрикнула, но никто даже не обернулся.

«Вот оно как тут работает», – подумала Кира, отходя подальше.

Она двинулась вдоль прилавков, приглядываясь.

У лавки мясника на земле валялся кусок хряща – уже подсохший, но ещё не совсем пропащий. Кира наклонилась, подняла, сунула в карман. Не пир, но желудок хоть не будет скрестись.

– Эй, ты что творишь?!

Голос – низкий, хриплый – заставил её вздрогнуть. Перед ней стоял здоровяк в кожаном фартуке, перепачканном кровью. В руке – тесак.

– Ищу, – ответила Кира спокойно. – Что не так?

– Всё не так! – он шагнул ближе, тесак блеснул на солнце. – Это мои отбросы. Я их продаю.

– Кому? – Кира не отступила. – Крысам?

Здоровяк оскалился:

– Умная, да? А знаешь, что бывает с умными?

Она пожала плечами:

– Рассказывай. Может, я ещё не слышала.

Он замер, потом расхохотался – громко, так, что несколько прохожих обернулись.

– А ты забавная. Но правила знаешь? Здесь всё моё. И если хочешь что-то взять – плати.

– Чем? – она кивнула на свой рваный подол. – У меня только это.

– Тогда работай. – Он махнул тесаком в сторону кучи внутренностей. – Поможешь разделать – дам кусочек мяса. Не поможешь – выпотрошу тебя вместо свиньи.

Кира посмотрела ему в глаза. В его взгляде – не шутка. Он действительно может.

– Ладно, – сказала она. – Где нож?

– Вот. – Он бросил ей короткий клинок, грязный, но острый. – Работай.

Она поймала нож, взвесила в руке. Лезвие – как раз по ладони.

Работа была не лёгкой, запах – тошнотворный.

Но Кира резала, потрошила, складывала в корзины, не морщась. Кусок мяса – очень хорошая оплата. Здоровяк наблюдал, иногда покрикивал:

– Левее! Не так глубоко! Ты мне товар портишь!

Она не отвечала. Только двигалась – быстро, точно. Где-то внутри шевельнулось странное чувство: будто она уже орудовала клинком так раньше.

Когда последняя туша была разделана, здоровяк кивнул на кусочек свинины:

– Забирай. И чтоб больше без спросу не шарила.

Кира взяла мясо, завернула в тряпку.

– Спасибо, – бросила она, не глядя на него.

– Не благодари. – Он сплюнул. – В этом городе доброта – роскошь. А я не благотворитель.

Кира усмехнулась. Знакомая фраза.

– Слушай, – начала она, стараясь говорить ровно, – мне нужна работа. Могу помогать. Всё умею.

Мясник оторвался от разделки, посмотрел на неё – не в глаза, а будто сквозь неё, оценивая лохмотья и ссадины на лице.

– Умеешь? – хмыкнул он. – А что именно?

– Всё, что скажешь. Резать, тащить, мыть.

Он снова взглянул на неё, на этот раз внимательнее. Потом покачал головой:

– Не надо мне лишних ртов. У меня свои работники есть.

– Я не буду много просить, – настаивала Кира. – Только кров и еду.

– Кров? – он расхохотался, и эхо прокатилось по лавке, заставив крыс в углу метнуться в щели. – Девочка, ты думаешь, это приют для бездомных? У меня тут бизнес, а не благотворительность.

Кира сжала зубы. Внутри закипала злость, но она сдержалась. Кивнула, будто принимая его слова, и медленно отошла. Скользнула за груду ящиков позади лавки мясника. Сердце колотилось, но руки не дрожали.

Она подумала: нож надо брать сейчас – пока мясник занят погрузкой туш в телегу. Тот самый нож. Короткий, с удобной рукоятью, идеально ложащийся в ладонь. Тот, который мясник давал ей, чтобы разделывать внутренности.

«Он даже не вспомнит, что давал его мне», – подумала Кира, прижимаясь к стене.

Мясник орудовал тесаком, громко переговариваясь с возчиком.

Кира медленно вытянула руку, нащупала рукоять ножа, спрятанного за мешком с костями. Пальцы сомкнулись на прохладной древесине. Один плавный рывок – и клинок оказался у неё в рукаве.

Она сделала шаг назад, стараясь не задеть рассыпанные кишки. Взгляд метнулся к выходу – до свободы оставалось несколько шагов.

– Ты ещё тут? – рявкнул мясник, не оборачиваясь.

Кира замерла.

– Ухожу, – бросила она, не повышая голоса. – Спасибо за работу.

– Уходи и не возвращайся, – он наконец посмотрел на неё, но на нож – её нож – даже не глянул. – Лишние рты мне не нужны.

Она кивнула, не отвечая, и скользнула в переулок. Только за поворотом позволила себе выдохнуть.

Нож лежал в руке – холодный, реальный, её. «Теперь хоть что-то своё», – подумала она, пряча клинок в складки одежды.

Она ушла, не оборачиваясь.

Мясо тянуло карман и грело душу, а клинок холодил ладонь.

На закате устроилась в заброшенной конюшне. Внутри – сено, мыши, запах старой соломы. Разложила добычу: хрящ, кусок свинины. Разделила на две части: одну съест сейчас, вторую спрячет на завтра.

Кира огляделась, нашла пару камней, сложила их пирамидкой.

Достала кресало – чудом сохранившуюся вещь из прошлой жизни, – и через несколько минут сумела разжечь маленький костёр из сухих травинок и обрывков верёвки.

Пламя было слабым, но достаточным. Она насадила куски мяса на прутик, поднесла к огню. Запах жареного мяса ударил в нос – неожиданно резкий, почти оскорбительный в этом месте. Кира сглотнула. Желудок заурчал.

Она достала нож, повертела в руках. Лезвие чуть потускнело от крови и жира, но острота осталась. Кира провела пальцем по кромке – едва ощутимый холодок, обещание защиты.

«Не королевский клинок, – снова подумала она, – но лучше, чем ничего».

Подглава. Попрошайка

Кира села на ступенях храма Вечного Пламени – места, куда стекались и богачи, и нищие. Солнце било в глаза, но она не отворачивалась. На коленях – потрёпанная кожаная шапка, куда изредка падали монеты.

– Подайте бедной сироте, потерявшей память после удара по голове! – выкрикивала она нараспев, копируя интонации уличных попрошаек. – Всего медяк, и я буду благословлять вас до конца дней!

Прохожие косились: кто с сочувствием, кто с раздражением.

Купец в расшитом кафтане бросил ей серебряную монету – видимо, за усердие в мольбах. Кира едва сдержала улыбку: «Вот это удача!»

Но не успела она спрятать серебро, как из-за колонны выскочил мальчишка – юркий, с лисьей ухмылкой. В один прыжок оказался рядом, схватил монету и рванул прочь.

– Ах ты!.. – Кира вскочила, метнулась за ним.

Они неслись сквозь толпу, сшибая корзины и лотки. Мальчишка петлял, как заяц, но Кира не отставала – ноги сами находили путь между торговцами и зеваками.

– Отдай, паршивец! – крикнула она, хватая его за ворот.

Мальчишка извернулся, ударил её локтем в бок. Кира охнула, но не отпустила. Схватила за волосы, рванула к земле. Они упали в кучу рыбьих потрохов.

Запах – тошнотворный, но Кира не обращала внимания. Навалилась сверху, сжала запястье мальчишки.

– Монету, – прошипела она. – Или я тебе пальцы переломаю.

– Да забирай! – он швырнул серебро в грязь. – Сумасшедшая!

Кира отпустила его. Мальчишка вскочил, отряхнулся и, бросив на неё злобный взгляд, скрылся в переулке.

Она подняла монету, вытерла о подол. Серебро блестело, будто насмехалось: «Вот твоя победа».

– Ты в порядке? – раздался голос.

Рядом стоял стражник – не городской, а из храмовой охраны. Доспехи начищены, на поясе меч, но в глазах – не угроза, а любопытство.

– В полном, – Кира улыбнулась, демонстрируя монету. – Вот, заработала.

– Нахрапом? – он усмехнулся. – Не самый надёжный способ.

– Зато быстрый. – Она встала, отряхивая колени. – А вы что, переживаете за мою нравственность?

– Нет. – Он пожал плечами. – Просто удивился. Обычно попрошайки не гоняются за воришками. Обычно они… тише.

– Я не «обычно», – она спрятала монету в пояс. – Жизнь заставляет быть резвой.

Стражник рассмеялся:

– Это точно. Но будь осторожна. В этом городе быстрые ноги не всегда спасают от острых клинков.

Он развернулся и ушёл, оставив её одну среди запахов рыбы и благовоний.

Кира огляделась. Храм Вечного Пламени возвышался над рынком – золотые купола, резные колонны, толпа паломников у входа.

Здесь молились, торговали, воровали и умирали. Всё как везде.

Она двинулась дальше, ныряя в узкие проходы между лавками. В воздухе висел гул: крики торговцев, смех, ругань, звон монет.

У лотка с пряностями сидела старуха – сгорбленная, в грязном платке, с глазами, словно две мутные лужи. Перед ней – миска с парой медяков.

– Подай, деточка, – проскрипела она, едва увидев Киру. – Ноги не ходят, руки не поднимают…

– А глаза видят, – Кира остановилась, разглядывая старуху. – И язык работает.

– Всё работает, да не всё помогает, – старуха вздохнула. – Ты тоже нищая?

– Пока да. – Кира присела рядом. – Но я стараюсь.

– Стараться мало. – Старуха поковыряла землю клюкой. – Надо уметь. А ты не умеешь.

– Откуда знаете? – Кира приподняла бровь.

– Вижу. – Старуха усмехнулась. – Ты просишь громко, но без души. Люди дают не потому, что жалко, а потому, что хотят почувствовать себя добрыми. А ты им это чувство не даёшь.

– Как это? – Кира нахмурилась.

– Вот смотри. – Старуха выпрямилась, насколько могла, сложила руки у груди. – «О, добрые люди, не оставьте в беде старую женщину, что потеряла всё в пожаре. Муж погиб, дети разбежались, а я… я лишь прошу глоток воды и кусок хлеба…» – Она говорила тихо, но так, что прохожие замедляли шаг, бросали монеты.

Кира молча наблюдала. Через минуту миска старухи наполнилась медяками.

– Ну как? – старуха подмигнула. – Чувствуешь разницу?

– Чувствую. – Кира кивнула. – Вы – мастер.

– Мастерство – это опыт. – Старуха собрала монеты, спрятала в рукав. – А ты… ты ещё научишься. Если выживешь.

– Спасибо за совет. – Кира поднялась. – Буду стараться.

– Не старайся. – Старуха махнула рукой. – Играй. В этом городе все играют роли. Кто-то богача, кто-то калеку, кто-то святого. А ты… – она прищурилась, – ты пока не выбрала свою.

Кира не ответила. Она шла дальше, пробираясь сквозь толпу. Слова старухи звенели в голове: «Играй».

«А что, если я уже играю? – подумала она. – Только не помню, какую роль».

В этот момент её окликнули:

– Эй, ты!

Она обернулась. Трое в кожаных куртках – «Крючковатые». Один из них – тот самый мальчишка, которого она недавно поймала.

Теперь он стоял, ухмыляясь, а рядом – двое взрослых, с ножами на поясах.

– Ты нам задолжала, – сказал один, высокий, с шрамом через всё лицо. – За то, что обидела нашего парня.

Кира медленно сжала кулаки.

– Я всего лишь вернула своё, – спокойно ответила она. – Это справедливо.

– Здесь нет справедливости, – шрам усмехнулся. – Здесь есть сила. И сейчас она – у нас.

Толпа вокруг замерла. Кто-то отступил, кто-то притворился слепым.

Кира огляделась: слева – лоток с глиняными горшками, справа – бочка с водой. «Бежать? Драться? Или…»

Она улыбнулась:

– Хорошо. Хотите силу? Давайте проверим, у кого её больше.

Шрам нахмурился:

– Что ты несёшь?

– Предлагаю пари. – Кира вытащила монету – ту самую, серебряную. – Если я обыграю вас в игре, вы оставите меня в покое. Если проиграю – отдам всё, что есть.

– Какой ещё игре? – мальчишка фыркнул.

– Простой. – Она подняла монету. – Кто угадает, орёл или решка?

Шрам расхохотался:

– Ты думаешь, мы дураки?

– Думаю, вы не откажетесь от серебра. – Она подбросила монету, поймала, прижала к ладони. – Ну?

Он задумался. Остальные переглянулись.

– Ладно, – сказал шрам. – Орёл.

Кира открыла ладонь. Монета лежала решкой вверх.

– Промахнулся, – она снова подкинула её. – Теперь твой друг.

Мальчишка скривился, но сказал:

– Решка.

Монета упала орлом.

– И снова мимо. – Кира усмехнулась. – Третий?

Последний из троицы, молчаливый, с тяжёлыми руками, буркнул:

– Орёл.

На этот раз выпала решка.

– Три промаха, – Кира подняла монету. – Значит, вы проиграли.

Шрам шагнул вперёд, но она предупреждающе подняла нож:

– Пари – закон. Или вы не держите слово?

Он замер, потом сплюнул:

– Чёрт с тобой. Но если увижу снова – не отделаешься игрой.

Они ушли, растаяв в толпе. Кира выдохнула, сжимая в руке серебро.

Она устроилась на том же месте – у ступеней храма Вечного Пламени.

Теперь она не просто сидела с протянутой шапкой, а внимательно наблюдала за старухой-попрошайкой. Та каждый день занимала свой пост у лотка с пряностями: сгорбленная, в грязном платке, с клюкой, которой время от времени постукивала по камням.

Кира запоминала всё: как старуха складывает руки у груди, как опускает глаза, как меняет интонацию в зависимости от того, кто проходит мимо.

Кира решила попробовать сама. Она села чуть поодаль, расправила складки на одежде, чтобы выглядели ещё более потрёпанными, и начала.

– О, добрые люди… – её голос дрогнул.

Она прокашлялась и повторила, копируя старуху:

– О, добрые люди, не оставьте в беде несчастную девушку, что потеряла память после удара по голове… Муж погиб, семья отвернулась, а я… я лишь прошу глоток воды и кусок хлеба…

Слова звучали фальшиво. Кира чувствовала это. Прохожие бросали на неё взгляды – но не сочувственные, а настороженные. Никто не остановился, никто не кинул монету.

Она прикусила губу. «Не так. Совсем не так». Переместилась ближе к старухе, стала слушать внимательнее.

Старуха говорила негромко, но в голосе звучала такая безысходность, что даже Кира на мгновение поверила: перед ней действительно несчастная женщина, потерявшая всё.

– …а ведь ещё вчера я пекла хлеб для своих детей, – шептала старуха, глядя куда-то вдаль. – Теперь же даже крошки не хватает на ужин. Не оставьте меня, добрые люди…

Монеты звякали в миске. Кто-то положил ломоть хлеба, кто-то – горсть сушёных фруктов.

Кира снова попробовала. На этот раз она не стала заучивать слова, а попыталась почувствовать то, что, наверное, чувствовала старуха: одиночество, страх, отчаяние.

– Я не помню, кто я… – начала она тихо, почти шёпотом. – Помню только удар, боль и темноту. А теперь – только улицы этого города. Помогите, чем можете…

Голос дрогнул – на этот раз по-настоящему. Кира не играла.

Она вдруг в полной мере ощутила всю глубину своей потерянности: ни прошлого, ни дома, ни близких. Только нож в кармане и рваная одежда.

Первая монета упала в её шапку. Потом ещё одна. Кто-то бросил сухарь.

Кира не подняла глаз. Она продолжала говорить – уже не заученные фразы, а то, что шло изнутри:

– Я не знаю, куда идти… Не знаю, кто я… Только прошу – не дайте умереть с голоду…

К концу дня в её шапке лежало больше монет, чем за все предыдущие дни попрошайничества. Она осторожно пересчитала их – хватит на ночлег в дешёвой ночлежке и миску похлёбки.

Когда она собралась уходить, старуха окликнула её:

– Ну что, научилась?

– Кажется, да, – Кира присела рядом. – Спасибо.

– Не благодари. – Старуха усмехнулась. – Это не я тебя научила. Это ты сама нашла то, что пряталось внутри.