Память сильнее смерти

– Лестница справа, – буркнул он, протягивая ключ. – Если кто спросит – ты здесь не появлялся.

– Принеси мне выпивку. Всё, что покрепче.

Хозяин кивнул.

Харзак поднялся по скрипучим ступеням, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. Комната оказалась небольшой, но именно такой, как ему нужно: узкая кровать у стены, стол с чернильным пятном, окно, выходящее на площадь.

Он подошёл к окну, отодвинул запылённую штору. С высоты второго этажа была видна вся площадь: торговцы раскладывали товар, дети гоняли голубей, а у фонтана о чём-то спорили стражники.

Харзак прижался лбом к прохладному стеклу. Отсюда он мог видеть всех, кто приближался к таверне. Никто не сможет подойти незаметно.

Он развернулся к комнате.

Она оказалась тесной, с низким потолком и узким окном. Харзак бросил на пол потрёпанный кошель, провёл рукой по лицу. Усталости не было – только тупая, ноющая тяжесть в груди, как будто туда вложили камень.

Он снял плащ, расстегнул ворот рубахи. В углу стояла лохань с водой – мутной, с плавающими перьями пыли. Рядом – кривое зеркало в оловянной раме, покрытое пятнами времени. Харзак подошёл. Медленно поднял взгляд.

И замер.

Волосы – когда-то тёмные, как вороново крыло, – теперь отливали белизной. Не сединой, не возрастом – а будто их выжгло изнутри.

Они падали на плечи, как пепел, и в тусклом свете казались почти серебряными.

– Что за… – он схватился за прядь, потянул, будто проверяя, не сон ли это.

Но это была реальность. Он прижал ладонь к зеркалу.

Отпечаток пальцев остался на мутной поверхности, будто след на льду.

– Элеандра… – прошептал он с прежней болью, но ещё более горько. – Элеандра…

За окном шумел город – скрипели колёса повозок, кто-то кричал, лаяла собака. Жизнь шла дальше, равнодушная к его боли.

Харзак сел на край кровати, достал из кошеля монету. Серебро блеснуло в свете свечи. Он подбросил её – звонко, резко – и поймал. Пятьсот золотых за мою голову. Но сколько дадут за их?

И вслед за этой мыслью стали постепенно приходить другие: Кто убил Элеандру? Мою, только начавшуюся, любовь? Кто посмел? Я убью их!

Чувства смешались. Боль от потери любимой горела адским огнём. Но теперь к ней добавилась неудержимая ярость. Я всем им перережу глотки, вырву сердце голыми руками!

В голове начали складываться образы: лица, голоса, обрывки разговоров. Он вспоминал всё, что слышал, всё, что видел в дни до её смерти. Кто мог желать ей зла? Кто имел власть, чтобы отдать приказ?

– Торговцы… – пробормотал он. – Те, кому она перешла дорогу. Или измена. Или…

Он резко встал. Монета упала на пол, покатилась, звякнув о ножку стола.

– Или те, кто стоит выше всех.

Через четверть часа в комнату постучали. Харзак открыл дверь – на пороге стоял мальчишка-половой с тяжёлым подносом. На нём громоздились кувшин с тёмной жидкостью, миска с солёной рыбой и ломоть чёрного хлеба.

– Поставь на стол, – бросил Харзак, не глядя на мальчишку.

Харзак закрыл дверь. Повернулся к столу. Взял кувшин, понюхал – резкий, обжигающий запах ударил в ноздри. Гномья настойка. То, что нужно.

Он налил в кружку, не жалея. Выпил залпом. Огонь растёкся по жилам, сжал горло, ударил в голову. Харзак хрипло выдохнул, налил ещё.

Ночь опустилась на город, как чёрная вуаль. В комнате было темно – лишь слабый свет луны пробивался сквозь мутное стекло окна. Харзак сидел на краю кровати, сгорбившись, с кружкой в руке. Его плечи вздрагивали – не от холода, а от чего-то более глубокого, более жгучего.

Перед глазами встали картины.

Рассвет над рекой. Вода – как расплавленное золото.

Ветерок играет с волосами Элеандры, её смех звучит, как звон серебряных колокольчиков. Она притягивает его к себе, её пальцы скользят по его груди, по татуировкам змей, будто пробуждая их к жизни.

«Ты моя скала, – шепчет она. – Мой огонь».

Он целует её, и мир исчезает. Остаются только её губы, её кожа, её дыхание. Они опускаются на траву, влажную от росы, и время останавливается.

Её руки обхватывают его шею, её тело прижимается к нему, как будто она хочет стать с ним единым целым.

«Никогда не отпускай меня», – шепчет её голос.

Он обещает. Без слов. Просто крепче сжимает её в объятиях.

Харзак резко очнулся. Кружка выпала из руки, стукнулась о пол, разливая остатки настойки. Он тяжело дышал, пот стекал по лицу. В груди – пустота, острая, как лезвие.

– Элеандра… – прошептал он, проводя ладонью по лицу.

Комната плыла перед глазами. Он попытался встать, но ноги подкосились.

Упал на кровать, сжал кулаки.

– Я найду их. Я убью их всех.

Утро выдалось серым и промозглым. Туман стелился по улицам, обволакивая дома, словно пытаясь скрыть их от света нового дня. В комнате Харзака царил полумрак – тяжёлые ставни едва пропускали бледные лучи рассвета.

Он сидел на краю кровати, сгорбившись, сжимая в пальцах прядь своих волос.

Они были густыми, длинными, теперь – ослепительно белыми, как пепел после пожара. Когда-то тёмные, как вороново крыло, они изменились в тот самый миг, когда он нашёл Элеандру мёртвой.

В дверь постучали.

– Кто? – хрипло бросил Харзак.

– Это я, господин… – раздался робкий голос мальчишки-полового. – Вы велели принести воду для умывания…

– Заходи.

Мальчишка вошёл, держа в руках медный таз с тёплой водой и льняное полотенце. Увидев Харзака, замер на миг – его взгляд невольно скользнул по белым волосам, по мрачному лицу, по татуировкам, змеившимся на плечах.

– Поставь там, – Харзак кивнул на стол. – И постой.

Мальчишка послушно поставил таз, выпрямился, ожидая приказа.

– Умеешь заплетать волосы? – спросил Харзак, проводя ладонью по своим прядям.

– Я… не знаю, господин… – мальчишка замялся. – Я никогда…

– Просто попробуй. – В голосе Харзака не было раздражения, только усталая настойчивость. – Возьми гребень, раздели волосы на пряди. Я скажу, что дальше.

Мальчишка осторожно подошёл к столу, взял костяной гребень.

Его пальцы дрожали.

– С чего начать?

– Сначала раздели на четыре части. – Харзак наклонил голову, открывая затылок. – Вот здесь, вот здесь…

Мальчишка неуверенно провёл гребнем по волосам, разделил их на ровные пряди. Руки его всё ещё дрожали, но он старался.

– Теперь бери первую прядь. Дели на три части. Заплетай туго.

Постепенно движения мальчишки становились увереннее. Он сосредоточенно перебирал пряди, затягивал косы, стараясь не смотреть на постояльца.

Но время от времени его взгляд всё же скользил по лицу Харзака – по его сжатым губам, по глазам, в которых не было ни тепла, ни света.

Харзак молчал. Только иногда кивал, подсказывая:

– Левее.

– Туже.

– Не оставляй выбившихся прядей.

Когда первая коса была готова, мальчишка осторожно перетянул её кожаным шнурком. Затем взялся за вторую.

За окном медленно светлело. Туман рассеивался, открывая вид на мокрые крыши и узкие переулки. Внизу уже слышался шум просыпающегося города – скрип колёс, крики торговцев, лай собак.

Но здесь, в комнате, время будто остановилось. Только пальцы мальчишки, ловко сплетающие пряди, да тяжёлое дыхание Харзака нарушали тишину. Наконец последняя коса легла на плечо.

Мальчишка отступил на шаг, оглядывая результат. Волосы Харзака теперь были заплетены в четыре тугие косы, спускавшиеся по спине и плечам. Они выглядели… строго. Почти ритуально.

– Хорошо, – произнёс Харзак, поднимаясь. Подошёл к зеркалу.

Отражение встретило его холодным взглядом. Белые косы подчёркивали резкость черт, делали его лицо ещё более суровым, почти нечеловеческим.

– Как у неё, – прошептал он.

Элеандра всегда носила тугую косу. Это был её знак – символ власти, собранности, непоколебимости. Теперь Харзак носил её образ в своих волосах.

– Спасибо, – сказал он мальчишке, не оборачиваясь.

Тот кивнул, поспешно собрал гребень и таз.

– Если понадобится ещё… я могу помочь, – пробормотал он, уже стоя в дверях.

Харзак не ответил. Только провёл пальцами по косам, ощущая их тяжесть.

Глава вторая. Нищенка

– Чтоб тебя Бездна поглотила… – прошипела она, пытаясь собраться с мыслями.

Кира очнулась в зловонной канаве, наполовину погружённая в ледяную жижу.

Голова раскалывалась так, что казалось – череп вот-вот лопнет, как перезрелый плод. Она с трудом приподнялась, отплёвываясь от попавшей в рот грязи, и провела рукой по волосам. Пальцы нащупали запекшуюся кровь и глубокую ссадину.

Вокруг – ни души. Только крысы шныряли между грудами мусора, да где-то вдали слышался лай бродячих псов. Рассвет едва пробивался сквозь плотную пелену туч, окрашивая развалины старого склада в болезненно-серые тона.

Кира с трудом встала, пошатываясь. Одежда – рваная холщовая рубаха и штаны, давно потерявшие первоначальный цвет – прилипла к телу, тяжёлая от грязи и воды. В кармане нащупала холодный металл: короткий заточенный обломок ножа. И ещё какую-то медную бляшку.

– Ладно, – сказала она себе, сжимая клинок. – Жива. Значит, можно двигаться.

Пробираясь между развалин, Кира прислушивалась к каждому шороху. У заброшенной лавки она заметила старую женщину, копавшуюся в отбросах.

Та подняла глаза, встретившись с Кирой взглядом, и тут же опустила голову, делая вид, что не заметила.

– Эй, – тихо окликнула Кира, подходя ближе. – Вода есть? Рану промыть надо.

Старуха замерла, затем медленно повернулась. Её лицо было изборождено морщинами, а глаза – мутные, но цепкие. Она внимательно осмотрела Киру – ссадину на голове, грязную одежду, напряжённую позу.

– А что дашь за воду? – прохрипела она, не сводя взгляда с обломка ножа в руке Киры.

Кира задумалась.

Пальцы сжались на медной бляшке в кармане. Не бог весть какая ценность, но в этом месте и она могла сойти за плату.

– Вот, – она достала бляшку, подержала на ладони. – Всё, что есть.

Старуха рассмотрела предмет и протянула склянку. Кира поднесла её к глазам – жидкость была мутной, с подозрительными вкраплениями.

– Это что? – нахмурилась она.

– Вода, – равнодушно ответила старуха. – Чище не найдёшь. Если хочешь прозрачную – иди к городскому колодцу, но там стражники нынче бдят.

Кира колебалась. Использовать это? Или попытаться найти что-то лучше? Но время уходило – голова кружилась всё сильнее, а рана пульсировала.

– Ладно, – выдохнула она. – Но только промыть.

Она осторожно вылила часть жидкости на ссадину. Жгло так, что зубы свело, но зато грязь и сгустки крови смылись, обнажив рваные края раны.

Оставшуюся воду она вылила на ладонь и протёрла лицо.

– Спасибо, – выдохнула она, возвращая склянку.

– Не благодари, – старуха спрятала бляшку в складках одежды. – В Нижнем Квартале добро не живёт. Завтра я тебя уже не узнаю.

«Кто я? Где я?»

Кира огляделась. Развалины, мусор, зловонная канава. Серый рассвет окрашивал мир в тона безысходности. Память молчала. В голове – только имя, ни прошлого, ни понимания как она здесь оказалась, не было.

– Эй, – тихо окликнула Кира. Голос звучал хрипло, будто не её. – Скажи, что это за место?

– Ты что, с луны свалилась? – проскрипела она. – Это Нижний Квартал. Тут либо выживаешь, либо… – она многозначительно замолчала.

– Нижний Квартал… – повторила Кира, пытаясь уложить в голове это название.

Оно не пробудило воспоминаний, лишь усилило чувство потерянности.

– А город? Как называется город?

Старуха прищурилась:

– Тарг. Ты что, правда ничего не помнишь?

Кира молча покачала головой.

– Хм. – Старуха почесала седой висок. – Бывает. Тут и не такое случается.

«Кто я?»

Этот вопрос ударил изнутри, как молот. Она попыталась вспомнить – хоть что-то: имя, дом, лицо близкого человека… Но память была пустой, как выжженное поле.

Голова кружилась всё сильнее, перед глазами плыли тёмные пятна. Она прислонилась к стене заброшенной лавки, пытаясь унять тошноту. «Нужно найти укромное место, – пронеслось в голове. – Иначе свалюсь прямо здесь».

Она двинулась вдоль развалин, с трудом переставляя ноги. Каждый шаг отдавался пульсацией в ране на голове. В висках стучало так, что казалось, будто кто-то бьёт молотом по наковальне внутри черепа.

За очередным углом Кира обнаружила полуразрушенный сарай. Крыша частично обвалилась, но стены ещё держались. Она пролезла внутрь через дыру в стене, опустилась на груду гнилых досок и с облегчением выдохнула. Здесь было тихо.

Только ветер свистел в щелях, да где-то в углу шуршали крысы.

Кира прижалась спиной к холодной каменной кладке, закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание.

Но покой длился недолго. Через несколько минут её прошиб ледяной пот. Тело бросило в жар, затем в холод. Зубы застучали, руки задрожали.

Она попыталась подтянуть колени к груди, чтобы согреться, но от резкого движения мир перед глазами перевернулся.

– Чёрт… – прошептала она, сжимая кулаки. – Только не сейчас…

«Если станет хуже – придётся идти к лекарю». Но платить было нечем.

Она ощупала рану на голове. Кожа вокруг была горячей, воспалённой. Пальцы нащупали набухшие края ссадины.

– Загноится, – пробормотала она. – Точно загноится.

«Но я выживу. Должна выжить».

Она завернулась в оставшиеся куски ткани, свернулась калачиком на досках и попыталась согреться. Тело била дрожь, зубы стучали. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний – нечёткие, размытые: чей-то смех; блеск металла в полумраке; запах дыма и крови.

Кира сжала кулаки, пытаясь ухватиться за реальность.

– Не спать… – прошептала она. – Нельзя спать…

Но сознание медленно уплывало. Последнее, что она почувствовала, – как холодная капля упала на лоб.

То ли дождь просочился сквозь крышу, то ли пот…

Кира очнулась вся в поту и с головной болью, с трудом приподнялась.

Каждое движение отдавалось тупой пульсирующей болью в ране на голове. Она оглядела полуразрушенный сарай – своё временное убежище. Сырость, запах гнили и крысиного помёта. Здесь нельзя оставаться.

«Если не найду помощь – умру», – пронеслось в голове.

Она заставила себя встать, оперлась о стену. Одежда прилипала к телу – то ли от пота, то ли от просочившейся сквозь щели дождевой воды. Кира натянула капюшон, спрятала обломок ножа в карман и шагнула наружу.

Утро в Нижнем Квартале было серым и промозглым. Туман стелился между развалин, скрывая лужи и мусор. Кира шла, цепляясь за стены домов, стараясь не терять сознание. Каждый шаг требовал невероятных усилий.

Кира брела по узким улочкам, едва различая очертания домов сквозь пелену лихорадки. В голове стучало, перед глазами то и дело вспыхивали тёмные пятна.

Она не знала, куда идёт – просто двигалась, цепляясь за стены, чтобы не упасть.

«Нужно найти… кого-то, – мысли путались. – Кто лечит. Кто знает, как…»

Она пыталась вспомнить, видела ли в квартале вывески с травами или склянки в окнах. Но память была как размытая картина – обрывки, тени, ни одного чёткого образа.

На перекрёстке она остановилась, прислонилась к забору. Мимо прошли двое мужчин, бросили на неё равнодушные взгляды. Кира хотела спросить, но слова застряли в горле. Кому можно доверять? Где искать помощь?

Она двинулась дальше, сворачивая в случайные переулки. Где-то лаяли собаки, где-то скрипели ставни. Звуки доносились будто сквозь толщу воды.

У лотка с гнилыми овощами сидела старуха, перебирала тряпьё. Кира подошла, с трудом выговаривая слова:

– Ты… не знаешь, где лекарь живёт?

Старуха подняла глаза, прищурилась:

– Лекарь? А тебе зачем?

– Рана… – Кира коснулась головы, пальцы стали липкими от крови. – Гноится.

Старуха помолчала, потом махнула рукой в сторону западной улицы:

– Там, за третьим поворотом, дом с зелёной ставней. На окне – пучок сушёной полыни. Но он дорогой. И злой.

Кира кивнула, не говоря спасибо, двинулась в указанном направлении. Ноги подкашивались, но она шла – шаг за шагом, цепляясь за реальность.

Дом с зелёной ставней нашёлся не сразу. Кира дважды прошла мимо, не замечая знака, пока взгляд не выхватил тёмный пучок травы в оконном проёме.

Она постучала. Тишина. Постучала снова – громче.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, с редкими волосами и холодными глазами.

– Чего надо? – голос был резким, без тени сочувствия.

– Мне… – Кира сглотнула. – Рана. Воспалилась. Нужна помощь. Я… я отработаю. Чем смогу.

Мужчина оглядел её – грязную, дрожащую, с запекшейся кровью в волосах.

– Отработаешь? – он усмехнулся. – Чем? Ты еле на ногах стоишь.

– Всё, что скажете, – она сжала кулаки. – Убирать, носить, что угодно… Я сильная. Только помогите.

Он помолчал, разглядывая её. Потом вздохнул:

– Ладно. Но учти: работа будет тяжёлой. И если сбежишь – найду.

Внутри пахло травами, дёгтем и чем-то кислым. Мужчина усадил её на табурет, зажёг лампу.

– Голову поднимай, – приказал он, беря в руки пинцет и склянку с прозрачной жидкостью.

Когда он промывал рану, Кира стискивала зубы, чтобы не вскрикнуть. Жгло так, что на глазах выступили слёзы.

– Гноится, – констатировал он, разглядывая края ссадины. – Если бы пришла завтра – было бы хуже. Есть мазь. Но за неё – либо серебро, либо три дня работы. Без еды.

Кира опустила голову:

– Серебро… нет. Но я буду работать. Три дня.

– Хорошо, – он достал глиняную баночку. – Это мазь. Мажь утром и вечером. Не трогай руками. Если станет хуже – не приходи. Всё будет бесполезно.

Потом добавил, глядя ей в глаза:

– Завтра утром – здесь. Будешь мыть полы, чистить травы, носить воду. Опоздаешь – договор расторгнут.

Кира вышла из дома лекаря, сжимая в пальцах глиняную баночку с мазью. Тело ломило, в висках стучало, но она хотя бы знала теперь, что делать с раной.

«Три дня работы… – думала она, прижимая баночку к груди. – Без еды.

Если не приду – он найдёт. А у меня нет ни сил, ни места, чтобы спрятаться по-настоящему». Она понимала: лекарь не шутил. Если она обманет – её выследят. А в её состоянии даже бегство станет смертельным риском.

На следующее утро, едва рассвело, Кира стояла у двери лекаря. Она едва держалась на ногах – ночь прошла в лихорадке, рана пульсировала, но мысль о том, что мазь может спасти жизнь, гнала вперёд.

Лекарь открыл дверь, окинул её взглядом:

– Пришла. Хорошо.

Он не пригласил её внутрь, а сразу указал на кучу грязных тряпок у порога:

– Это вымочить, оттереть от грязи, высушить. Потом – принести воды из колодца. Десять вёдер. После – почистить травы.

Кира кивнула. Не сказала ни слова. Просто взяла тряпки и побрела к колодцу.

Первый час работы едва не сломил её. Каждое движение отзывалось болью.

Руки дрожали, когда она опускала ведро в колодец. Пот заливал глаза, перед ними вспыхивали тёмные пятна. Но она упорно таскала воду, тёрла тряпки о камень, полоскала их в ледяной жиже.

Потом, едва переведя дух, взялась за травы – перебирала, отделяла гнилые листья от годных, складывала в пучки.

Лекарь время от времени выходил, смотрел. Не говорил ни слова – только хмурился, если замечал, что она замедляется.

К полудню Кира чувствовала, что вот-вот упадёт. Мышцы горели, голова кружилась, но она продолжала работать – потому что знала: мазь у неё только на три дня. А дальше – либо она выполнит договор, либо останется без помощи.

К закату она едва стояла. Ноги подкашивались, руки были в ссадинах от жёстких стеблей трав. Но она сделала всё, что велел лекарь.

Он вышел, осмотрел её труды, потом кивнул:

– Завтра в шесть. Если не придёшь – договор расторгнут. Мазь забираю.

Кира молча кивнула.

Кира брела к своему убежищу – заброшенному сараю на окраине Нижнего Квартала. Каждый шаг отдавался пульсацией в ране, перед глазами то и дело плыло.

Солнце уже скрылось за крышами, и улицы погружались в сумрак. Она свернула в узкий проход между складами, где пахло гнилью и крысиным помётом. Ноги подкашивались – ещё немного, и она рухнет прямо здесь, среди мусора и битого кирпича.

Вдруг взгляд выхватил что-то среди отбросов у стены. Приблизившись, Кира разглядела: кусок чёрствого хлеба, наполовину зарытый в опилки, и рядом – обглоданную куриную кость с остатками мяса.

Она опустилась на корточки, дрожащими руками подобрала находки. Хлеб был твёрдым, как камень, но она отломила кусочек, размочила во рту. Вкус оказался пресным, почти безвкусным, но это была еда.

Кира обгрызала кость, стараясь не упустить ни крошки. Мясо было жёстким, сухим, но она жевала медленно, сосредоточенно, чувствуя, как по телу разливается слабое тепло. Когда с едой было покончено, она спрятала обглоданную кость в карман – на всякий случай. Потом поднялась, опираясь о стену, и двинулась дальше.

В сарае было холодно и сыро. Она улеглась на кусок мешковины, прижав к себе баночку смазью. Тело ломило, но теперь, после еды, сознание стало чуть яснее.

Осторожно смазала рану – как велел лекарь. Жгло, но терпимо. Она знала: если продержится ещё два дня, у неё появится шанс встать на ноги.

За стеной шумел дождь, где-то вдали слышался лай бродячих псов. Кира закрыла глаза, прислушиваясь к ритму своего дыхания. Выжить. Сначала – выжить. Это было её единственное правило. И она собиралась его соблюдать.

Но теперь, после куска хлеба и нескольких глотков воды из лужи у колодца, ей казалось, что это правило – выполнимо.

Она уснула, сжимая в руке баночку с мазью, а где-то в глубине сознания теплилась мысль: завтра будет новый день.

Ночью Кира погрузилась в лихорадочный бред. Сознание тонуло в вихре образов – ярких, обрывистых, почти реальных.

Она не понимала, где кончается сон и начинается явь.

Сначала она увидела себя во главе войска. Под ней – мощный конь, грива летит по ветру. В руке – длинный, изогнутый меч. Вокруг – сотни всадниц, их крики сливаются в единый грозный рёв. Она ведёт их в бой, и в груди – не страх, а пьянящая власть.

Но вдруг земля уходит из-под ног, и видение рассыпается…

…Она лежит на шёлковых подушках в просторных покоях. Стены украшены фресками, в воздухе – аромат благовоний. Слуги в белых одеждах склоняются перед ней, подают фрукты, наливают вино. Она протягивает руку – и один из слуг касается её пальцев губами. Но в следующий миг комната начинает кружиться, и всё исчезает…

…Теперь она в лесу. Между деревьями мелькают тени. Где-то вдали – крик, затем стон. Она идёт на звук и видит пленника, у дерева. В руке у неё – лук.

Она натягивает тетиву, но не стреляет. Вместо этого подходит ближе, касается его плеча… и вдруг понимает: это не враг. Это тот, с кем они любили друг друга когда-то у реки.

Она тянется к нему, но лес растворяется, и остаётся только холод…

…Река. Тёплая вода, шелест листвы. Рядом – мужчина. Его плечи покрыты татуировками: извивающиеся змеи, переплетённые кольцами. Он смотрит на неё, и в его глазах – огонь. Они целуются, вода ласкает их тела.

Но внезапно она чувствует, как что-то холодное касается её спины.

Оборачивается – и видит лишь тьму. Мужчина исчезает, а вместо него – лишь шепот ветра…

…И тогда она слышит вой.

Низкий, протяжный, леденящий душу. Она ищет источник звука, но вокруг – ни души. Только тени, которые движутся, сливаясь в неясные силуэты. Вой становится громче, он заполняет её голову, приносит чувство победы…

Кира проснулась в холодном поту. Тело била дрожь, в ушах всё ещё стоял отголосок того воя. Она села, прижав ладони к вискам.

«Что это было?..»

Она провела рукой по лицу – пальцы стали мокрыми от слёз. Сердце колотилось так, что казалось, готово вырваться из груди.

Медленно, словно сквозь вязкий туман, она вспомнила: рана, лекарь, отработка долга. Всё это было здесь, в реальности.

А те видения… они не имели ничего общего с её жизнью. Или всё же имели?

В голове всплыли обрывки фраз, услышанных когда-то давно: «Это память. Или проклятие. Или то, что ты сама не хочешь помнить». Кира сжала кулаки.

«Неважно, что это было. Важно – выжить. А потом… потом я разберусь, что из этого – правда». Она снова легла, свернулась калачиком, прижимая к себе баночку с мазью.

Подглава. Тени прошлого

Неделю спустя Кира сидела на плоской крыше полуразрушенного дома, подставив лицо слабому солнцу. Рана на голове уже не пульсировала тупой болью – лишь тонкая корочка подсохшей кожи напоминала о недавней схватке с неизвестностью.

Она провела пальцами по импровизированной повязке – той самой, из рваного края рубахи. Ткань потемнела от грязи и крови, но держалась.