Турухтанные острова

Ангел сама придумала себе такой ритуал.

Сирена на этот раз завыла в самой глухой ночи и Федя, спящий у ее острых коленок, жалобно заплакал и затрясся. Схватив его в охапку, Ангел бормотала что-то глупое, нежное, пока карта на экране ее телефона алела новыми точками. Потом все стихло и пес заснул, положив мокрый нос на плечо Ангела.

Вытянувшись на спине, рассматривая низкий потолок антресоли, Ангел вспомнила ночь в Тбилиси, когда, выходя с очередной вечеринки под руку с пьяненьким Петечкой, она едва не наступила на несчастного блохастого щенка.

Найдя в сбитой простыне телефон, Ангел отыскала последнее фото, присланное ей старшей старшей сестрой.

Пес, которого Ангел отправила на перекладных в Ярославль, теперь жил свою лучшую жизнь в окружении ее четверых племянниц, дочерей старшей старшей сестры, и ее мужа, тихого очкастого батюшки, удивительным образом одновременно похожего на всех русских классиков.

Ангел ответила на то сообщение своим обычным стикером, но сейчас ей отчего-то захотелось написать сестре.

—Но не в три же часа ночи, — она умостилась на боку, — и я не пишу им, потому что...

Федя забеспокоился, обнюхивая ее щеку и Ангел послушала стук его сердечка.

—Я не плачу, — сказала она собаке. — Не плачу.

Следующим утром на трамвайные пути и булочные, на пустынные мостовые и эвкалипты в парке у старой железнодорожной станции сошел тихий шабат.

Ангел больше всего любила такие приморские утра, когда надо было надевать хлопковый свитер, когда холодок щекотал ее щиколотки, а в корзинке велосипеда лежал термос с кофе и книга. Теперь по соседству с ними устроился Федя, с интересом осматривающий бульвар и светофоры.

—Ты, наверное, никогда не был на море, — сказала ему Ангел. — Море, оно большое.

Сойдя с велосипедом на серферский пляж, куда водили и собак, она остановилась перед туманной массой моря. У края прибоя, рядом с инвалидной коляской, сидел парень, а по соседству с ним лежал большой всклокоченный пес.

К спинке коляски приторочили короткую доску для серфинга.

Выбравшись из корзинки на песок, Федя неуверенно огляделся и парень, обернувшись, что-то сказал.

—Я не говорю на иврите, — вздохнула Ангел, которой стало неловко.

У парня не было ног.

—Она безобидная, — перейдя на английский, парень погладил овчарку по спине. — Старая уже и плохо видит.

Ангел услышала, что парень, как и она, тоже репатриант, только англоязычный. Федя, осмелев, обнюхал коляску и овчарка, тяжело поднявшись, затрусила к воде.

—Ты тоже иди, — сказала Ангел Феде. — Поиграйте.

Пес робко двинулся вперед и Ангел поняла, что он никогда не видел моря.

Ей захотелось рассказать парню о вчерашней уборке, о теле старой женщины, вернувшемся домой, о собаке, уцелевшей там, где убили жизнь и о себе, потерявшей родину, но Ангел только передала ему термос.

—Хотите кофе? Капсулы из кошерного магазина, а больше там ничего нет.

—Даже если бы и было, — отпив, парень улыбнулся. — Хороший. Хотите сигарету? Мы с ней, — он кивнул на собаку, — вернулись оттуда и теперь папа привозит нас сюда по субботам, чтобы мы искупались. Это моя старая доска, с довоенных времен. Моя семья...

Он щелкнул зажигалкой.

—У вас есть семья?

—Была, — ответила Ангел.

Они замолчали, глядя на блики огненного рассвета на серой воде.

Улица Пушкина

Больше всего Фридману мешали засохшие цветы и птичий помет. Смывая его из шланга, Фридман рассматривал лазоревую бесконечность моря, одновременно и лежащего внизу и простирающегося рядом.

Иллюзия завораживала — и Фридман невольно делал шаг к воде, но крышу ради безопасности огородили толстым стеклом, смысл которого теперь пропал, как исчезли туристы, раньше наполнявшие и пляж, и бассейн на высоте тридцатого этажа гостиницы, опустевшей с начала войны.

Цветами раньше занимался веселый Илан, приезжавший в гостиницу на пикапе, разрисованном яркими розами. До войны Фридман получил от него саженец лимона, прижившийся на его балконе. Илан показал ему фотографии своего южного кибуца.

— Это мои мама и папа, — сказал парень, — а это наш розарий, лучший в стране. Приезжай на шабат, — он улыбнулся, — от Ашкелона до нас недалеко — и мы встретим тебя на станции.

Фридман все еще удивлялся тому, как легко здесь приглашают в гости. Его напарник по уборке крыши, бородатый Азриэль, являвшийся на работу в штанах-самостроках и ярких хламидах, звал Фридмана в Димону, где у напарника было три жены и десять детей. Фридман сначала принял Азриэля за эфиопа, однако английский у того был безукоризненным.

— Мои родители приехали сюда из Чикаго, — объяснил Азриэль. — Мы верим, что наши предки были евреями.

В Димону напарник уезжал в четверг после работы. Остальное время Азриэль проводил в снятом по дешевке сарайчике на крыше развалюхи по соседству с гостиницей, где он валялся в гамаке, попивая самодельное вино, бренча на калимбе и стуча по барабанам. Фридман после работы спускался на полупустой пляж и окунался в море, отворачиваясь от гостиницы, от города, от страны и от мира.

Болтаясь тюленем в соленой воде, он шевелил крючковатыми пальцами на ногах, которые не нравились ему и в лучшие времена, а в начале шестого десятка Фридман и вовсе возненавидел свои медленно желтеющие, толстые ногти. Потом он одевался и ехал вдоль набережной на десятом автобусе, безучастно скользя глазами сначала по вывескам на иврите, которые после Часовой башни сменялись арабскими — и Фридман чувствовал себе немного Йоной в чреве кита, а потом арабские буквы уступали место русским — и Фридман нажимал на красную кнопку звонка.

Автобус изрыгал его в панельные ущелья Бат-Яма, где Фридман весной позапрошлого года снял по дешевке деленку, имея в виду найти порядочную работу и переехать в место получше, однако пока он все оставался в своей однушке с выложенным плиткой полом и трупами тараканов за рассохшимся шкафом.

По дороге в деленку Фридман покупал в русском магазине черный хлеб, кабачковую икру и немного докторской колбасы. Он экономил деньги, сам не зная для чего. Бывшая его жена в них не нуждалась, а служащий в армии сын — тем более.

Дома Фридман садился с кофе и бутербродом на балконе, слушая шум моря, спрятанного от него рядами хрущевок на курьих ножках, думая о том времени, когда он возьмет из приюта рыжего пса с янтарными глазами, когда они по вечерам будут ходить на пляж и вместе прыгать в набегающей волне.

Цветы на крыше гостиницы засохли после седьмого октября, когда ничего не осталось ни от кибуца на юге, ни от лучшего в стране розария, ни от мамы и папы Илана, а сам он ушел воевать.

Старший сын Азриэля тоже призвался в армию, и под Хануку, зайдя в служебный вход гостиницы, Фридман натолкнулся на сразу две поминальные свечи.

Азриэль так и не вернулся на работу, оставшись в своей Димоне, и Фридману теперь приходилось трудиться за двоих. Воду из бассейна давно спустили, гостиница наполнилась беженцами с севера и юга, но Фридмана все равно отчего-то беспокоили засохшие цветы.

Начальник смены, выслушав его корявый иврит, отмахнулся.

— После войны выбросим и купим новые. Туристов сейчас нет, а беженцам и так сойдет.

Фридману хотелось спросить, что станет со страной, которую, видимо, тоже выбросят, чтобы купить новую, однако он закрыл рот, только поливая жухлые розы из шланга. Недавно самый маленький куст, словно очнувшись, произвел на свет невзрачный бутон — и Фридман обрадовался ему как собственному ребенку.