Турухтанные острова

Нелли Шульман

Турухтанные острова

Содержание

Темная комната

Ангел

Улица Пушкина

Сын Давидов

Илюша

Звезда морей

Блаженные кролики Флорентина

Плохие земли

Окрасился месяц багрянцем

Алкионовы дни

Скромное недоумение любви

Перегной

Другая жизнь

Кислица

Конец прекрасной эпохи

Турухтанные острова

Тёмная комната

Отпевание передавали по Зуму и Матвееву пришлось подняться в три ночи. Он сидел, вытянув босые ноги в пижамных брюках, слушая тишину за окном. Экран Матвеев отключил, а слабый звук то и дело пропадал и в конце концов Матвеев избавился и от него.

Матвеев не чувствовал себя виноватым за чёрный квадрат вместо лица, хотя обычно на лекциях он просил студентов включить камеры. Окно тоже оставалось тёмным, потому что весна, как говорила покойная бабушка Матвеева, едва замочила подол и дни ещё не повернули на тепло.

Деревянный дом, куда университет поселил Матвеева, стоял в четверти часа от водопадов, на которые здесь рассыпалась местная река, прорвавшаяся сквозь гранитные скалы, где четыреста лет назад обосновались рыбаки, потом сменившиеся ткачами и лесопилами.

Фабрики давно закрыли и сонный городок крутился вокруг университета. Два раза в день по железнодорожному мосту проползал поезд с юга, разворачивающийся на местной станции. Иногда Матвееву казалось, что он и правда на краю обитаемого мира.

Отпевали его коллегу и друга в той церкви, куда Матвеев и сам заглядывал в прошлой жизни и его взгляд, спрятанный чёрным экраном, выхватывал из толпы лица знакомых. Друг умер в сорок два, ровесником Матвеева, от сердечного приступа.

В первый день после известия, огорошившего его на рассвете, Матвеев ловил себя на том, что то и дело касается левой стороны груди – и на семинаре со студентами третьего курса, где они старались говорить только по-русски, и на занятиях с первокурсниками, сражающимися с падежами, и на консультации с аспиранткой, милой девушкой, писавшей об американских путешественниках в царской России, и в библиотеке, где Матвеев занимался собственным путешественником, русским авантюристом и полиглотом, попавшим в революционный Бостон.

Матвеев не жаловался на сердце, но пока священник махал кадилом над закрытым гробом друга, у него что-то щемило внутри. Не выдержав, он вышел на влажную от ночной росы террасу, за которой лежал лес, откуда на участок Матвеева приходили робкие олени. Осенью, едва приехав сюда, он увидел, тоже покуривая на рассвете, пронесшуюся сквозь медные кусты рыжую лису.

Рядом с террасой рос подорожник, добравшийя сюда через океан четыреста лет назад. Над головой Матвеева гасли последние звезды, а на востоке разгоралась заря. Сейчас гроб должны были выносить из церкви и ставить в автобус. Матвеев, несколько лет назад похоронивший родителей, помнил бюрократическую сторону смерти. Вытащив телефон, он открыл страницу друга. Последней стояла запись о поисках подержанного велосипеда для его старшей дочки, уже подростка. Посмотрев на свой, прислоненный к перилам велосипед, на котором он ездил в университет, Матвеев заплакал, шмыгая носом.

Он не плакал с прошлой осени, когда, оказавшись здесь после долгих перелетов и пересадок, ошарашенный и сонный, он зашёл в пустынные комнаты домика, где, как ему объяснили, селили приглашённых на семестр или на целый учебный год преподавателей. Матвеев вытянул этот счастливый билет, год спокойствия, необременительных лекций и тихой работы над монографией о том самом русском путешественнике, никому сейчас, кроме самого Матвеева, не нужном.

Матвеев всё равно упорно читал документы восемнадцатого века, представляя беднягу Василия Петровича, заброшенного в Америку во время войны за независимость, бредущего по заснеженной равнине неподалеку от Бостона, рискуя быть принятым за шпиона всеми, кому он попадался по дороге.

Самого Матвеева в бостонском аэропорту ни о чем не спрашивали, хотя он подготовил аккуратную папку с документами. В прошлой жизни, в альма матер, чьих стен он не покидал четверть века, сначала студентом, потом аспирантом, а потом доцентом, коллеги всегда хвалили его тщательно продуманные лекции.

Матвеев ожидал допроса, но скучающий офицер только мазнул глазами по его профессорской, как сказали ему в американском посольстве, визе. У него даже не спросили, сколько он собирается здесь оставаться.

—Учебный год, — Матвеев посчитал на пальцах, — апрель, май, июнь и всё.

В конце июля его виза заканчивалась и он не знал, что случится дальше.

—Случится кофе, — сердито сказал Матвеев, потушив сигарету, — работа случится. Об остальном я подумаю потом.

Он ещё посидел, вглядываясь в нежную зелень весеннего леса. Совсем рассвело и Матвеев разглядел за кустами проблеск рыжего. Из школьной биологии он помнил, что у лис сейчас должны появляться детёныши.

—Это отец, — Матвеев поднялся, — он носит пропитание матери и лисятам.

Лис отчего—то показался ему добрым знаком. Издалека, от перекрестка с единственным на эти несколько отдалённых улиц магазином, загудели машины и Матвеев вернулся в комнату, где трансляция закончилась и на экране ноутбука темнел черный квадрат.

Живя в предыдущей, шумной и грязной, но со знакомым языком стране, Матвеев ловил себя на чувстве, раньше известном ему только из книг. Тоска по родине казалась ему вымышленной вещью, больше подходящей для названия сентиментальной мелодии, однако просыпаясь ночами в очередной квартирке, по которым Матвеев кочевал, присматривая за псами и котами, экономя деньги, он глядел в сумеречное пространство комнаты, слушая своё прерывистое дыхание. Путь домой казался ему невозможным, но иногда Матвеев с каким-то отчаяньем думал о дешевом билете на автобус, который привез бы его обратно на север.

Заметив его беспокойство, пес или кот подходили к кровати, тыкаясь головой в его руку и Матвеев, встряхиваясь, говорил:

—Ничего, старина, это пройдет.

Теперь он оказался ещё дальше от покинутой им страны, в городке с растрескавшимся асфальтом окраинных улиц, с сосновыми лесами и шумом океана за спиной, который уже не будил Матвеева по ночам. Обычно он ездил в университет на велосипеде, но из-за сегодняшнего ночного бдения голова немного кружилась, а сердце сбивчиво стучало и Матвеев решил пойти пешком.

Он жил на улице с самым американским из всех возможных названий, осенённой, согласно своему имени, высокими вязами. Путь от выкрашенного в белый цвет крыльца его лазоревого домика до фальшивой готики университетских зданий в центре городка занимал у него сорок минут. Любимым местом Матвеева по дороге был выкрашенный в изумрудный цвет, ржавеющий мост тридцатых годов, перекинутый над бурлящей рекой, в этом месте рассыпающейся на водопады. Сюда долетали океанские чайки и Матвеев всегда останавливался на мосту, ловя их дальние голоса.

Магазин, который в его детстве называли бы районным, тоже стоял рядом с мостом и, проходя мимо, Матвеев по привычке замедлил шаг. Хозяин магазина, по счастливой случайности, обзавёлся единственной на весь город витриной, в которой Матвееву нравилось отражаться. Обычно он не любил свой высокий рост, длинные руки и сгорбленные от кабинетной работы плечи, но это стекло почему-то решило ему польстить.

Рассматривая себя, Матвеев перевел глаза на деревянный щит, где, по провинциальной привычке, вывешивали афиши и обьявления. Свой велосипед он купил, тоже сорвав бумажку с телефоном с такого же щита, только в университете.

«В эту субботу, — прочел Матвеев, — ярмарка в городском парке. Фермеры, ремесленники, аттракционы. Рынок подержанных вещей и ежегодная встреча любителей аналоговой фотографии. Сделайте свои первые снимки и навестите темную комнату!»

Городской парк зеленел свежей листвой выше по течению реки, там, где раскачивался цепной пешеходный мост. Достав из сумки на плече ежедневник, Матвеев записал на субботе «Ярмарка».

Весь день, перемещаясь по университету, кружа между башнями, двигаясь по арочным коридорам, выходя на просторные лужайки, где уже белели первоцветы, сидя в излюбленном библиотечном углу, Матвеев думал о своем деде, заведующим фотоателье. Дед умер, не дожив до семидесяти, когда Матвеев учился в младших классах, однако сейчас, в начале пятого десятка, профессор ловил себя на семейном сходстве. Он даже полысел так же, как дед – рано и начиная с висков.

Ателье было районным заведением, где снимаются на паспорт и куда приводят празднично одетых детей. Первый Матвеев появился в нем ещё в позапрошлом веке. Выдержав три революции, войну и блокаду, ателье закрылось со смертью деда, словно обессилев и опустев, уступив место миру, где фотография уже не была чем-то вроде магии.

Ребенком Матвеев именно так думал о старомодном трехногом аппарате, которым орудовал дед, о тусклом свете красной лампочки из-за портьеры, о таинственных растворах, сквозь которые проступали очертания человеческих лиц. Фотографии, развешанные на бечёвках, удерживаемые бельевыми прищепками, походили на манускрипты алхимика, а острый, химический запах темной комнаты, казалось, сопровождал деда и когда он выходил из ателье.

Подростком Матвеев нашел в домашнем архиве журналы с другими фотографиями деда, с четкостью архитектурных линий и зыбким занавесом дождя, с черно-белой зимой и серыми тонами ранней весны, среди которой он и стоял сейчас, закончив работу в библиотеке и раздумывая, не заглянуть ли ему в одно из немногих городских кафе или пойти домой, где Матвеев потихоньку возился на участке, собирая выступившие из-под растаявшего снега палые листья, уже поддающиеся напору свежей травы.

—Долой капитализм! – услышал он с окруженной гранитными скамьями площади у библиотеки, где каждую неделю кто-то митинговал и собирал подписи под петициями. Заметив красные флаги и лозунг «Революционные коммунисты Америки», Матвеев обошел толпу по дуге.

Солнце клонилось к западу, заливая медным светом верхушки деревьев и остроконечные шпили университета, единственные в этом плоском городке. Какая-то женщина, стоя на скамье, нацелила на толпу камеру и ветер взметнул её черные волосы. К Матвееву двинулись двое юнцов с явным намерением получить пожертвовавние или подпись и он поспешно свернул за угол.

Вечером он долго сидел на крыльце, окунувшись в нежное сияние заката, ожидая проблеска рыжей шерсти среди деревьев.

Когда лис отправился на ночную охоту, умиротворенный Матвеев вернулся в тёмную комнату, к белёсому свету компьютерного экрана. Он долго слагал буквы в слова, бормоча каждое, перекатывая на языке звуки родной речи.

Обычно обеденный перерыв Матвеев проводил с книгой и кофе, устраиваясь на одной из лавочек, во множестве разбросанных вокруг зеленеющего даже зимой газона, но сегодня накрапывал мелкий дождь и Матвеев укрылся от него в низком здании факультета искусств, где всегда было очень светло из-за стеклянной крыши, а вокруг спиральной лестницы в центре здания выставляли то странные суставчатые скульптуры, сваренные из стали, то не менее странные крутящиеся деревянные конструкции.

На этот раз пространство заняли чёрно-белыми фотографиями, на которых Матвеев узнал город, в котором он ещё никогда не бывал, прилетев прямо в Бостон. Всем известный силуэт проступал на снимках словно вторым планом, паря над головой старика, толкающего магазинную тележку, отражась в витрине прачечной, где женщина в инвалидной коляске с неопрятной болонкой на руках разгадывала кроссворд.

Бродя между щитами, Матвеев стал доверять глазу фотографа, а в конце наткнулся на пришпиленное к стене объявление. Имя оказалось русским, но Матвеев знал, что в Америке его тоже любят. Фамилия фотографа напомнила Матвееву о гравюрах в старинном томе рассказов о великих географических открытиях. Ребенком, болея, он раскрашивал портреты конкистадоров цветными карандашами.

Из объявления выходило, что фотограф, у которой оказалось несколько премий и собственное профессорство, прочтёт у них несколько лекций.

—И примет участие в ярмарке, — Матвеев нашёл номер аудитории, где сейчас шла лекция. — Она снимает только на аналоговую пленку и сама обрабатывает фотографии.

Ему захотелось посмотреть на фотографа, не дожидаясь ярмарки, на которой Матвеев хотел, сам не зная зачем, купить аналоговую камеру, которая, как подозревал профессор, обошлась бы ему даже дешевле велосипеда. Матвеев не брал в руки камеру со времён школы, с тех пор, как умер его дед.

Двери в здешних аудиториях тоже оказались стеклянными и Матвееву показалось неудобным вставать прямо напротив. Спрятавшись за стеной из матовых блоков, он украдкой взглянул внутрь.

Давешняя женщина, фотографировавшая коммунистическую демонстрацию, расхаживала вдоль подиума. Аудиторию освещал яркий луч проектора. Она двинулась к двери и Матвеев, подхватив кофе с книжкой, сбежал по спиральной лестнице в вестибюль, где гомонили попавшие под дождь, отряхивающие куртки и зонты первокурсники.

В оставшиеся дни недели Матвеев избегал факультета искусств, а в субботу, отмахав пешком полчаса до городского парка, он первым делом наткнулся на выплеснувшиеся на соседние улицы вагончики с мусорной, как ее называла бабушка Матвеева, едой. На него повеяло детским запахом жареных в масле пирожков, варёных сосисок с жёлтой завитушкой горчицы на пластиковой тарелке, сладким ароматом накрученной на палку розовой сахарной ваты. В толпе бродили родители с колясками и тряпочными конструкциями, из которых торчали головы и босые ножки младенцев. Дети капали на тротуар мороженым, гомонили в очереди к мужику в бейсболке, орудовавшему тележкой, где внутри пластикового куба подскакивала, взрывалась воздушная кукуруза.

Матвееву захотелось, как в детстве, купить наполненный опилками, обтянутый разноцветной фольгой шарик на тонкой резинке, который так славно скакал, отталкиваясь от ладони. Он услышал фырчание автомата с газировкой и воркотню бабушки, которая, не доверяя общественным стаканам, всегда клала в дерматиновую сумку свой.

Подростком Матвеев сам стоял в очереди на небогатые аттракционы того времени и стрелял в тире, уставленном уродливыми плюшевыми игрушками. Здесь, на входе в парк, нашёлся такой же, и так же крутились качели на цепочке, раскачивались наполненные детьми лодки, а с деревянной эстрады несся безголосый рок. Только музыка из громкоговорителей оказалась другой, но Матвеев приноровился к здешним скрипкам и похожему на песни его детства аккордеону.

В фермерских рядах он наткнулся на пережившие зиму, переложенные соломой яблоки в деревянных ящиках, на тыквы прошлой осени, на вагончик с устрицами на льду, которых Матвеев, по заветам родной поэзии, немного боялся.

Купив у тётушки, заправляющей корзинами с выпечкой, буханку почти русского хлеба на закваске, Матвеев отыскал вагончик с сыром. Рядом бородатые парни разливали пиво ручной работы. Найдя свободную скамейку в глубине парка, Матвеев устроил себе настоящий пикник.

Ветер трепал растянутый между соснами транспарант с немного кривой надписью «Ежегодная встреча любителей аналоговой фотографии». Уложив в тряпичную авоську с эмблемой колледжа недоеденные хлеб и сыр, Матвеев направился к раскладным столам и открытым багажникам машин, среди которых бродили и совсем древние старики и татуированные ребята с девчонками, от которых Матвеев никогда бы не ожидал увлечения чем-то старомодным.

Камеру он нашел сразу и профессору показалось, что это тот самый фотоаппарат, который он держал в руках подростком, тридцать лет назад. Взглянув на его уверенные движения, продавец не стал ничего объяснять. В благодарность за его молчание Матвеев купил у него и чёрно-белую плёнку и старый футляр, напомнивший ему о том, которым пользовался дед. Всё вместе сложилось в сумму, не показавшуюся Матвееву очень уж большой.

Неподалеку стоял фургончик с пристроенной палаткой, за которой мерно гудел генератор. «Тёмная комната», — прочел Матвеев объявление. «Проявите свои снимки прямо сейчас». Повесив камеру на плечо, профессор решительно направился туда.

В матвеевском детстве такой красноватый, магический свет переливался под дверью тесной кладовки, где дед проявлял снимки. Кое-какие профессор нашёл, разбирая после смерти родителей квартиру, где он вырос и где сейчас жили исправно платящие, но чужие люди. Фотографии деда лежали в чемодане, запертом в шкафу за тысячи километров отсюда, но Матвееву захотелось увидеть хоть одну из них на голых стенах своего нынешнего пристанища.

Ступив в прохладную полутьму, он заметил в проеме чёрных занавесей движение. Давешний фотограф наклонялась и вскидывала руки и Матвеев понял, что она развешивает проявленные фотографии.

Ее тёмные волосы метались по спине, напоминая ведьмовской танец. Озираясь вокруг, Матвеев едва не вошёл в подушку на полу, откуда донеслось недовольное ворчание. Собачка оскалила зубы и Матвеев улыбнулся.

—Извини. Ты, кажется, тоже помесь дворняжки и таксы.

Фотограф всё занималась своим делом и он опустил футляр на раскладной стол, рядом с перевернутой вверх переплётом книжкой в бумажной обложке. Матвеев узнал издание, по которому он преподавал в колледже и ему не надо было искать тот самый рассказ. Он помнил эти слова наизусть с той поры, когда учитель читал их в классе и Матвеев, тогда подросток, бросил разрисовывать поля тетради и не отрываясь, слушал до самого конца.

—Тогда я и решил стать учителем словесности, — сказал он недоверчиво щурящейся собаке. – Это о тебе. «Увидев его, она всякий раз склоняла голову набок, скалила зубы и начинала: «ррр… нга-нга-нга-нга… ррр …».

Фотограф повернулась к занавесям и Матвеев, по своей привычке загадал желание.

—Она не кусается, — сказала женщина, выходя наружу и Матвеев понял, что его желание исполнится.

—Её зовут Каштанка? – поинтересовался Матвеев.

Фотограф неожиданно перешла на русский, который, как понял профессор, у нее был выученным.

—Нет, Мушка, — она улыбнулась. – Извините, я услышала ваш акцент, но если вы хотите, то мы можем вернуться к английскому.

Она говорила с приятной старомодностью матвеевского поколения.

—Так и есть, — профессор вспомнил её биографию, прочитанную на выставке, — она младше меня на десять лет. Она, наверное, учила русский в университете.

—У вас пленка? — кивнула фотограф на камеру. — Вы хотите её проявить? Извините, — она спохватилась, — меня зовут Аня.

—Дмитрий, — ответил Матвеев и она взяла со стола книжку.

—В точности как здесь.

—Да, — кивнул профессор.

Длинные уши рыжей собаки развевались на ветру и Матвеев, перекрикивая шум ветра, заорал:

—Она не упадёт в воду?

Мушка носилась по обросшим водороcлями прибрежным камням. Аня опустила фотоаппарат, который, как выяснил Матвеев, оказался почти ее ровесником.

—Если и упадёт, то сегодня слабый прибой, — отозвалась она. — Идите дальше, Дмитрий.

Сначала она пыталась называть его по имени и отчеству, но Матвеев решительно сказал:

—Тогда мы окажемся в неравном положении, потому что в Америке отчества не приняты.

Заехав за ним воскресным утром на потрёпанном фургончике, Аня показала ему, как она выразилась, технику.

—Это Лейка моего отца, — объяснила она, — камере лет сорок. В студии я снимаю Хассельбладом, который я тоже получила в наследство, как и саму студию. Мой отец был известным фотографом, но он умер молодым.

Её синие, океанской лазури глаза погрустнели и Матвеев не стал ничего спрашивать, вместо этого кивнув.

—Я тоже из семьи фотографов, если можно так сказать. Мой дед работал в ателье, ещё при Советском Союзе, — он повел рукой, — и снимал для себя.

Матвееву захотелось показать Ане работы деда, но он только заметил:

—Я здесь с августа, но ни разу не был на океане. Автобус сюда почти не ходит, а машину я не вожу.

Здешнее побережье оказалось таким, каким мечтал его увидеть Матвеев. Низкие северные сосны поднимались над белым песком, шуршал прибой, а по кромке воды чья-то невидимая рука разбросала, словно играя, обточенные морем серые валуны. Они приехали на пляж не в сезон и перед Матвеевым простиралось несколько миль пустынной косы.

Ветер топорщил мелкий здесь океан и Аня, опять фотографируя его, заметила:

—В этих местах надо долго брести до настоящей глубины, поэтому Мушка в безопасности.

Собака с упоением носилась по воде, а Матвеев шел вперёд, то засовывая руки в карманы провощенной куртки, то останавливаясь и смотря вдаль. В первый раз с его детских лет профессора фотографировали не для документов и Матвеев почувствовал странную близость с Аней, неслышно ступающей вокруг него по песку, иногда забегающей вперед.

В очередной раз остановившись, профессор, сам не зная отчего, сказал:

—У меня днями умер друг в России. У него сердце не выдержало. Он был моим ровесником и...

Она не фотографировала, опустив камеру, смотря на его лицо и Матвеев вздохнул.

—Я теперь стал думать, что случится дальше. В общем, это неважно. Но вы так и не сказали мне, почему выучили русский язык.

—У меня есть родственница из России, — коротко ответила Аня, — она живёт в глубинке и я часто езжу к ней. Пойдёмте, — подогнала она Матвеева, — свет пока хороший.

Просторное небо, нависшее над океаном, лучилось жемчужным сиянием, отражающимся в ее глазах.

Мушка, выбравшись из воды, отряхнулась и Матвеев, шагая вперёд, сказал:

—Вы сегодня уезжаете домой?

Ему захотелось попросить Аню остаться, но профессор только искоса взглянул на ее разрумянившуюся от ветра щеку.

—Да, — она сунула камеру в карман куртки, — плёнка закончилась. Я пришлю вам фото по...

—Я не дал вам свой электронный адрес, — спохватился Матвеев и Аня покачала головой:

—Я стараюсь не пользоваться компьютером. По обычной почте, ждите письма дней через десять.

Матвеев не знал, что кто-то ещё пользуется обычной почтой.

—Буду ждать, — ответил он.

Мушка, принеся в зубах палочку, ринулась по склону дюны к припаркованному на растрескавшемся асфальте фургончику.

—Пора и нам выпить кофе, — Аня улыбнулась.

Выглянувшее из-за облаков солнце окрасило океан в цвет ее глаз. Матвеев в старомодной манере подал ей руку и Аня не отняла своей ладони. Собака лаяла у фургончика и они, скользя по песку, поднялись наверх.

Конверт оказался в почтовом ящике Матвеева на девятый день. По местной привычке, шест с облупившимся ящиком стоял у хлипкого штакетника, огораживающего по-весеннему неухоженный палисадник. Не ожидая, что колледж потратится на садовника, Матвеев прошлой осенью нашёл в кладовке большие ножницы и привел в порядок кусты, один из которых неожиданно оказался местной ивой, недавно выбросившей совсем русские пушистые сережки.

Матвеев редко ходил в церковь, но посчитал это знаком. В детстве тугие ветви ивы приносила домой в кошёлке бабушка и Матвеев любил осторожно касаться их пальцем. Перед Вербным воскресеньем Матвеев, не ожидая от себя такой организованности, созвонился с маленькой православной церковью неподалёку от их городка. Колледж одобрил поездку его первокурсников и профессор сел в машину одного их них с пуком ивовых ветвей.

—Тогда я и попросил в церкви, чтобы моя жизнь изменилась, — Матвеев вертел конверт, — но я не предполагал, что так.

Напомнив себе, что ещё ничего не произошло, профессор пошел в кабинет за канцелярскими ножницами. Ему не хотелось рвать конверт, надписанный её небрежным почерком. Матвеев поймал себя на желании сунуть всё письмо в потайной карман на форзаце его еженедельника. Из конверта выскользнуло фото и сложенная бумажка. Матвеев решил оставить снимок на потом.

Её русский почерк оказался выученным по прописям.

«Надеюсь, что портрет придётся вам по душе, — писала она. — Получилось больше десятка фотографий и вы можете приехать в Нью-Йорк и выбрать лучшие. Если меня не будет дома, то возьмите ключ под горшком c японским клёном у двери».

Справившись по карте, Матвеев понял, что она живёт с видом на воду. После их поездки на пляж Матвеев стал скучать по низкому северному горизонту, сливающемуся с бесконечным простором воды. Бережно уложив конверт и записку в блокнот, он поднял фотографию, полную прозрачного света ранней весны, отражающегося в его глазах. Профессор и не знал, что он может быть таким.

—Я должен увидеть остальные снимки, — решил он. — Здесь всего лишь ночь пути.

В выходные никто не заметил бы его отсутствия. Собираясь сюда, Матвеев ожидал от коллег знакомой ему, бывающей навязчивой американской дружелюбности, но здесь преподавали замкнутые потомки местных рыбаков, обходящиеся только коротким приветсвием.

Бедняга Василий Петрович, мотаемый судьбой по революционной Америке, не забирался севернее Бостона и никогда не бывал в нынешнем пристанище Матвеева.